Внимание!
пятница, 22 мая 2020
Эпилог
«Центральные новости»: с 10 по 15 марта в Федерации объявляется ежегодный траур по погибшим при захвате Саардского телецентра и последующих событиях.
«Столичные ведомости»: …сообщается о более чем 500 омегах, пропавших из Репродуктивного Института во время «психотронной атаки» в Саарде. На данный момент их местонахождение неизвестно…
…понесли катастрофические потери. Таким образом, даже при полной мобилизации личного состава оперативно обследовать территорию всех округов на предмет скрывающихся отрядов повстанцев не представляется возможным…
…беспрецедентные меры безопасности, дабы избежать повторных хакерских атак на действующие телецентры…
…тем временем Генеральная прокуратура совместно с «Центром психического здоровья нации» продолжает поиск причин произошедшего. Случившееся в Саарде и близлежащих округах получило неформальное название Северной Трагедии…
Жёлтая пресса: ОМЕГИ ЖИВУТ СРЕДИ НАС, МАСКИРУЯСЬ ПОД ОБЫЧНЫХ ГРАЖДАН
…утверждает, что заметил у товарища, который два раза в неделю приезжает в его лавку за свежей рыбой, круглый живот, цитата; «будто у беременного».
…правительство должно принимать меры! Необходимо немедленно обязать каждого посетителя приспускать штаны на входе в любую торговую точку, чтобы доказать…
Радиостанция «Ветер перемен»: …всем желаю удачного вечера, а напоследок предлагаю послушать чудесную композицию от Фиди. Можете верить мне, а можете нет, но, как и вся музыка на нашем канале, эта мелодия сделает большинство из вас чуточку добрее. С вами был я, товарищ Венион. Наша частота 101.6, рекомендуйте нас друзьям. До завтра.
«Центральные новости»: Разоблачение века: аналог психотронного оружия, которое инициировало Северную Трагедию, использовался более десятилетия назад в период так называемой «освободительной зачистки».
«Столичный Вестник»: …молодой историк, журналист, писатель и публицист товарищ Анхелис, который недавно обрёл мировую популярность благодаря неоднозначным статьям одиозного проальфьего содержания. На этот раз товарищ Анхелис замахнулся ни больше ни меньше на историческую достоверность общеизвестных фактов об эпохе смуты. В ходе журналистского расследования о топонимах северного региона, он приводит доказательства происхождения многих географических названий от имён знаменитых в прошлом альф и омег: учителей, медиков, лётчиков, учёных. Работа товарища Анхелиса ставит под сомнение тезис о том, что альфы и омеги не обладали значимыми интеллектуальными способностями и не внесли ощутимого вклада в развитие общества в прошлом.
Что примечательно: государственное Бюро лингвистической экспертизы не сумело опровергнуть приведённые журналистом доводы.
«Центральные новости»: В связи с громкими расследованиями фактов по делу о «психотронной атаке» во время Великой Освободительной войны *56-*59 годов Президент Сорро практически полностью утратил вотум гражданского доверия. Рейтинговые службы сообщают об историческом минимуме поддержки действующего президента…
«Новости науки»: …наделало шуму. Автор работы – выпускник факультета социологии Саардского государственного универститета, известный своими публикациями о преимуществах живорождения, товарищ Зейно.
…исследовав более чем 4000 случаев, пришёл к выводу, что не подвержены психотронной атаке в Северной Трагедии оказались исключительно живорождённые граждане. Что позволило товарищу Зейно сделать крамольный вывод, будто искусственное взращивание в инкубаторах может стать причиной нестабильности психики…
…и лишь полный возврат к живорождению способен исключить подобные случаи смертельно губительного воздействия…
…а следовательно, к возвращению гражданских прав альфам и омегам. Самое удивительное – большинство коллег товарища Зейно не сочли его заявление возмутительным, а даже наоборот…
«Центральные новости»: В Конституционный суд поступило обращение от группы депутатов Верховного Совета Коммунской Мировой Федерации о начале процедуры отстранения от должности президента Коммунской Мировой Федерации Сорро в связи с нарушением им норм Конституции и законов Коммунской Мировой Федерации. В частности, согласно ст. 56 «Основ законодательства об охране здоровья граждан» запрещается без добровольного согласия подвергать граждан научным и иным опытам…
Персональный блог товарища Альвиро, аудитория 6+ млн подписчиков, топ-10 блогов для огородников и садоводов: …ещё больше о предзимней защите вашего сада в следующем выпуске. Ставьте лайки, подписывайтесь и будьте счастливы. И знайте: просмотр нашего видеоблога делает большинство из вас немного добрее.
лозунги с плакатов собравшихся на столичном митинге в защиту альф и омег
Они не желают нам зла.
Они тоже достойны свободы.
Наши кровные отцы не должны содержаться в клетках.
Будем достойны гордого звания членов справедливого общества.
Для отходов. (На баке, куда сбрасывали распечатанные экземпляры Декрета о лишении альф и омег гражданских прав от *56 года).
из материалов заседания Верховного Совета Федерации
На повестке дня итоговое обсуждение поправок к Конституции Мировой Коммунской Федерации по инициативе большинства субъектов...
Глава 2 п.4: Государство гарантирует равенство прав и свобод гражданина независимо от расы, национальности, языка, происхождения…
Предлагается изменить на:
Государство гарантирует равенство прав и свобод гражданина независимо от пола, расы, национальности, языка, происхождения…
Поправка отклонена.
Глава 2 п.8: Каждый бета, достигший возраста 18 лет имеет право избирать, участвовать в референдуме, а по достижении возраста, установленного федеральными законами, быть избранным в органы государственной власти и местного самоуправления.
Предлагается изменить на:
Каждый бета, омега и альфа, достигший возраста 18 лет имеет право избирать, участвовать в референдуме, а по достижении возраста, установленного федеральными законами, быть избранным в органы государственной власти и местного самоуправления.
Поправка отклонена.
Глава 2 п.10: Каждому бете гарантируется социальное обеспечение в случае потери трудоспособности.
Предлагается изменить на:
Каждому бете, омеге и альфе гарантируется социальное обеспечение в случае потери трудоспособности.
Поправка отклонена.
Глава 2 п.14: Каждый бета имеет право на свободу, личную неприкосновенность, а также труд в условиях, отвечающих требованиям безопасности и гигиены.
Предлагается изменить на:
Каждый бета, омега и альфа имеет право на свободу, личную неприкосновенность, а также труд в условиях, отвечающих требованиям безопасности и гигиены.
Поправка принята.
«За» - 540 голосов.
«Против» - 539 голосов.
Воздержавшихся нет.
Большинством голосов поправка одобрена для подготовки к процедуре всеобщего гражданского референдума.
Новостной выпуск «Утренний Биншаард»
Скромная агрокоммуна для живорождённых «Надежда», расположенная в Биншаардском округе, оказалась первой в Федерации, принявшей в свои ряды вышедших из тени альф и омег. Основатель коммуны, товарищ Сильва, сообщил корреспондентам, что в «Надежде» всегда терпимо относились к любым отличиям, и их очень увлекает предстоящий эксперимент по налаживанию отношений с теми, кто ещё недавно не имел статуса гражданина.
Судя по всему, в гостеприимную коммуну стягиваются выходящие из подполья альфы и омеги со всех соседних округов. Как уточнил товарищ Сильва, за последние несколько недель численность коммуны возросла на невероятные 740 членов, среди них – большой процент несовершеннолених!
Огромное количество легализованных альф и омег поставило под вопрос эффективность служб правопорядка. Каким образом все эти бывшие изгнанники сумели выжить, будучи фактически бесправными и находясь в розыске?
Согласно недавно принятым требованиям федерального закона «О поддержке агропромышленных хозяйств», приняв в свои ряды альф и омег, все члены коммуны «Надежда» теряют право на любые государственные социальные выплаты, субсидии на покупку сельхозтехники, а также возможность поставки выращенной продукции для нужд госучреждений.
Отмечается, что, за исключением субсидий на покупку сельхозтехники, до сего момента от коммуны «Надежда» не поступало запросов на соцвыплаты в связи с тем, что ни один из её членов не достиг пенсионного возраста, а в случае временной нетрудоспособности заботу о товарищах брала на себя коммуна.
Федеральный закон №914 «О демографической безопасности».
Статья. 4. Обязанности фертильных граждан по сдаче биоматериала.
1. Альфы, достигшие возраста 16 лет и не имеющие медицинских противопоказаний, обязаны один раз в полгода являться в Репродуктивный Институт, к которому они приписаны, для сдачи биоматериала.
…
…
6. Омеги, достигшие возраста 16 лет и не имеющие медицинских противопоказаний и подтверждённой беременности, обязаны один раз в квартал являться в Репродуктивный Институт, к которому они приписаны, для сдачи биоматериала.
…
9. В случае неявки альфы или омеги для сдачи биоматериала в установленные сроки, на нарушителей будут налагаться штрафы в размере трудового заработка за 180 дней, предшествующих дате зафиксированного нарушения сроков сдачи биоматериала.
«Столичный Вестник»: Министерство образования одобрило эксперимент по обучению бет и омег в совместных классах в возрасте c 7 до 18 лет. Альфы будут допущены к обучению в совместных классах в возрасте с 7 до 13 лет c последующим переводом на удалённое обучение. Пресс-служба Министерства отказалась комментировать решение.
Газета «События»: …разгорелся скандал. Представители коммуны Репродуктивного Института Саарда выразили резкий протест. Они были возмущены поданным на рассмотрение Совета Биншаардского округа прошением членов агрокоммуны «Надежда» о переименовании их коммуны в коммуну имени Бернарда Холлена (годы жизни *38-*81). По словам начальника РИС, товарища Шатро, Бернард Холлен повинен в гибели как минимум семидесяти восьми сотрудников Института в период с *59 по *75 годы. Называть коммуну в честь массового убийцы возмутительно. Совет Биншаардского округа встал на сторону представителей РИС. Переименование агрокоммуны «Надежда» запрещено.
«Центральные новости»: …собравшиеся члены правительства возложили венки к мемориалу памяти павших в гражданской войне *56-*59 годов альф, омег и бет…
Газета «События»: …возле Дворца Собраний Совета Биншаардского округа. Протестующие выступили против недавно принятого закона, разрешающего альфам и омегам возглавлять субъекты экономической деятельности. Представители коммун считают, что бывшие террористы не должны наравне с мирными гражданами принимать активное участие в хозяйственной жизни, довольствуясь положением рядовых работников без права голоса на собраниях коммун. Тот факт, что в отношении вышедших из тени альф и омег не было предъявлено ни одного доказанного обвинения в совершённых преступлениях, представителей коммун не убедил. Протестные настроения нарастают во всём северном регионе…
...Совет Биншаардского округа поддержал требование глав коммун. Рекомендательное письмо об отмене федерального закона №1052 направлено в Верховный Совет Федерации.
Сенсация! Беспощадный Ассасин вышел из тени!
Обвиняемый Таргейр Сайрен Леннарт, 38 лет. Обвиняется по ст.290 УК КМФ: убийство двух и более лиц. Обвинение по 486 доказанным эпизодам за период апрель-июнь *75 года.
В возбуждении уголовного дела отказано в связи с истечением срока давности уголовного преследования за особо тяжкие преступления.
Инициативная группа возмущённой общественности подала на рассмотрение Верховного Совета Федерации проект внесения поправок в Уголовный Кодекс. Согласно проекту, преследование за особо тяжкие преступления не должно иметь срока давности.
Проект поправок отклонён. Как комментирует пресс-служба Совета Федерации, принятие таких поправок повлекло бы за собой необходимость подвергнуть уголовному преследованию всех ветеранов добровольческих дивизий, участвовавших в гражданской войне *56-*59 годов.
Издание «Репродуктивные технологии», стр.2: Столичный Институт Репродукции сообщает об успешном окончании многолетних исследований. Группой микробиологов под руководством академика товарища Кламара впервые синтезирован искусственный сперматозоид. Для этого были перепрограммированы стволовые клетки, взятые у членов коммуны Института Репродукции. При оплодотворении омежьей яйцеклетки искусственным сперматозоидом был получен здоровый жизнеспособный эмбрион. Работа над синтезом искусственной яйцеклетки по-прежнему активно продолжается. Не за горами время, товарищи, когда любой из нас сможет заказывать в репродуктивных институтах кровных родственников, полностью выращенных на основе биоматериала клиента, без участия организмов-посредников.
«Центральные новости»: с 10 по 15 марта в Федерации объявляется ежегодный траур по погибшим при захвате Саардского телецентра и последующих событиях.
***
«Столичные ведомости»: …сообщается о более чем 500 омегах, пропавших из Репродуктивного Института во время «психотронной атаки» в Саарде. На данный момент их местонахождение неизвестно…
…понесли катастрофические потери. Таким образом, даже при полной мобилизации личного состава оперативно обследовать территорию всех округов на предмет скрывающихся отрядов повстанцев не представляется возможным…
…беспрецедентные меры безопасности, дабы избежать повторных хакерских атак на действующие телецентры…
…тем временем Генеральная прокуратура совместно с «Центром психического здоровья нации» продолжает поиск причин произошедшего. Случившееся в Саарде и близлежащих округах получило неформальное название Северной Трагедии…
***
Жёлтая пресса: ОМЕГИ ЖИВУТ СРЕДИ НАС, МАСКИРУЯСЬ ПОД ОБЫЧНЫХ ГРАЖДАН
…утверждает, что заметил у товарища, который два раза в неделю приезжает в его лавку за свежей рыбой, круглый живот, цитата; «будто у беременного».
…правительство должно принимать меры! Необходимо немедленно обязать каждого посетителя приспускать штаны на входе в любую торговую точку, чтобы доказать…
***
Радиостанция «Ветер перемен»: …всем желаю удачного вечера, а напоследок предлагаю послушать чудесную композицию от Фиди. Можете верить мне, а можете нет, но, как и вся музыка на нашем канале, эта мелодия сделает большинство из вас чуточку добрее. С вами был я, товарищ Венион. Наша частота 101.6, рекомендуйте нас друзьям. До завтра.
***
«Центральные новости»: Разоблачение века: аналог психотронного оружия, которое инициировало Северную Трагедию, использовался более десятилетия назад в период так называемой «освободительной зачистки».
***
«Столичный Вестник»: …молодой историк, журналист, писатель и публицист товарищ Анхелис, который недавно обрёл мировую популярность благодаря неоднозначным статьям одиозного проальфьего содержания. На этот раз товарищ Анхелис замахнулся ни больше ни меньше на историческую достоверность общеизвестных фактов об эпохе смуты. В ходе журналистского расследования о топонимах северного региона, он приводит доказательства происхождения многих географических названий от имён знаменитых в прошлом альф и омег: учителей, медиков, лётчиков, учёных. Работа товарища Анхелиса ставит под сомнение тезис о том, что альфы и омеги не обладали значимыми интеллектуальными способностями и не внесли ощутимого вклада в развитие общества в прошлом.
Что примечательно: государственное Бюро лингвистической экспертизы не сумело опровергнуть приведённые журналистом доводы.
***
«Центральные новости»: В связи с громкими расследованиями фактов по делу о «психотронной атаке» во время Великой Освободительной войны *56-*59 годов Президент Сорро практически полностью утратил вотум гражданского доверия. Рейтинговые службы сообщают об историческом минимуме поддержки действующего президента…
***
«Новости науки»: …наделало шуму. Автор работы – выпускник факультета социологии Саардского государственного универститета, известный своими публикациями о преимуществах живорождения, товарищ Зейно.
…исследовав более чем 4000 случаев, пришёл к выводу, что не подвержены психотронной атаке в Северной Трагедии оказались исключительно живорождённые граждане. Что позволило товарищу Зейно сделать крамольный вывод, будто искусственное взращивание в инкубаторах может стать причиной нестабильности психики…
…и лишь полный возврат к живорождению способен исключить подобные случаи смертельно губительного воздействия…
…а следовательно, к возвращению гражданских прав альфам и омегам. Самое удивительное – большинство коллег товарища Зейно не сочли его заявление возмутительным, а даже наоборот…
***
«Центральные новости»: В Конституционный суд поступило обращение от группы депутатов Верховного Совета Коммунской Мировой Федерации о начале процедуры отстранения от должности президента Коммунской Мировой Федерации Сорро в связи с нарушением им норм Конституции и законов Коммунской Мировой Федерации. В частности, согласно ст. 56 «Основ законодательства об охране здоровья граждан» запрещается без добровольного согласия подвергать граждан научным и иным опытам…
***
Персональный блог товарища Альвиро, аудитория 6+ млн подписчиков, топ-10 блогов для огородников и садоводов: …ещё больше о предзимней защите вашего сада в следующем выпуске. Ставьте лайки, подписывайтесь и будьте счастливы. И знайте: просмотр нашего видеоблога делает большинство из вас немного добрее.
***
лозунги с плакатов собравшихся на столичном митинге в защиту альф и омег
Они не желают нам зла.
Они тоже достойны свободы.
Наши кровные отцы не должны содержаться в клетках.
Будем достойны гордого звания членов справедливого общества.
Для отходов. (На баке, куда сбрасывали распечатанные экземпляры Декрета о лишении альф и омег гражданских прав от *56 года).
***
из материалов заседания Верховного Совета Федерации
На повестке дня итоговое обсуждение поправок к Конституции Мировой Коммунской Федерации по инициативе большинства субъектов...
Глава 2 п.4: Государство гарантирует равенство прав и свобод гражданина независимо от расы, национальности, языка, происхождения…
Предлагается изменить на:
Государство гарантирует равенство прав и свобод гражданина независимо от пола, расы, национальности, языка, происхождения…
Поправка отклонена.
Глава 2 п.8: Каждый бета, достигший возраста 18 лет имеет право избирать, участвовать в референдуме, а по достижении возраста, установленного федеральными законами, быть избранным в органы государственной власти и местного самоуправления.
Предлагается изменить на:
Каждый бета, омега и альфа, достигший возраста 18 лет имеет право избирать, участвовать в референдуме, а по достижении возраста, установленного федеральными законами, быть избранным в органы государственной власти и местного самоуправления.
Поправка отклонена.
Глава 2 п.10: Каждому бете гарантируется социальное обеспечение в случае потери трудоспособности.
Предлагается изменить на:
Каждому бете, омеге и альфе гарантируется социальное обеспечение в случае потери трудоспособности.
Поправка отклонена.
Глава 2 п.14: Каждый бета имеет право на свободу, личную неприкосновенность, а также труд в условиях, отвечающих требованиям безопасности и гигиены.
Предлагается изменить на:
Каждый бета, омега и альфа имеет право на свободу, личную неприкосновенность, а также труд в условиях, отвечающих требованиям безопасности и гигиены.
Поправка принята.
«За» - 540 голосов.
«Против» - 539 голосов.
Воздержавшихся нет.
Большинством голосов поправка одобрена для подготовки к процедуре всеобщего гражданского референдума.
***
Новостной выпуск «Утренний Биншаард»
Скромная агрокоммуна для живорождённых «Надежда», расположенная в Биншаардском округе, оказалась первой в Федерации, принявшей в свои ряды вышедших из тени альф и омег. Основатель коммуны, товарищ Сильва, сообщил корреспондентам, что в «Надежде» всегда терпимо относились к любым отличиям, и их очень увлекает предстоящий эксперимент по налаживанию отношений с теми, кто ещё недавно не имел статуса гражданина.
Судя по всему, в гостеприимную коммуну стягиваются выходящие из подполья альфы и омеги со всех соседних округов. Как уточнил товарищ Сильва, за последние несколько недель численность коммуны возросла на невероятные 740 членов, среди них – большой процент несовершеннолених!
Огромное количество легализованных альф и омег поставило под вопрос эффективность служб правопорядка. Каким образом все эти бывшие изгнанники сумели выжить, будучи фактически бесправными и находясь в розыске?
Согласно недавно принятым требованиям федерального закона «О поддержке агропромышленных хозяйств», приняв в свои ряды альф и омег, все члены коммуны «Надежда» теряют право на любые государственные социальные выплаты, субсидии на покупку сельхозтехники, а также возможность поставки выращенной продукции для нужд госучреждений.
Отмечается, что, за исключением субсидий на покупку сельхозтехники, до сего момента от коммуны «Надежда» не поступало запросов на соцвыплаты в связи с тем, что ни один из её членов не достиг пенсионного возраста, а в случае временной нетрудоспособности заботу о товарищах брала на себя коммуна.
***
Федеральный закон №914 «О демографической безопасности».
Статья. 4. Обязанности фертильных граждан по сдаче биоматериала.
1. Альфы, достигшие возраста 16 лет и не имеющие медицинских противопоказаний, обязаны один раз в полгода являться в Репродуктивный Институт, к которому они приписаны, для сдачи биоматериала.
…
…
6. Омеги, достигшие возраста 16 лет и не имеющие медицинских противопоказаний и подтверждённой беременности, обязаны один раз в квартал являться в Репродуктивный Институт, к которому они приписаны, для сдачи биоматериала.
…
9. В случае неявки альфы или омеги для сдачи биоматериала в установленные сроки, на нарушителей будут налагаться штрафы в размере трудового заработка за 180 дней, предшествующих дате зафиксированного нарушения сроков сдачи биоматериала.
***
«Столичный Вестник»: Министерство образования одобрило эксперимент по обучению бет и омег в совместных классах в возрасте c 7 до 18 лет. Альфы будут допущены к обучению в совместных классах в возрасте с 7 до 13 лет c последующим переводом на удалённое обучение. Пресс-служба Министерства отказалась комментировать решение.
***
Газета «События»: …разгорелся скандал. Представители коммуны Репродуктивного Института Саарда выразили резкий протест. Они были возмущены поданным на рассмотрение Совета Биншаардского округа прошением членов агрокоммуны «Надежда» о переименовании их коммуны в коммуну имени Бернарда Холлена (годы жизни *38-*81). По словам начальника РИС, товарища Шатро, Бернард Холлен повинен в гибели как минимум семидесяти восьми сотрудников Института в период с *59 по *75 годы. Называть коммуну в честь массового убийцы возмутительно. Совет Биншаардского округа встал на сторону представителей РИС. Переименование агрокоммуны «Надежда» запрещено.
***
«Центральные новости»: …собравшиеся члены правительства возложили венки к мемориалу памяти павших в гражданской войне *56-*59 годов альф, омег и бет…
***
Газета «События»: …возле Дворца Собраний Совета Биншаардского округа. Протестующие выступили против недавно принятого закона, разрешающего альфам и омегам возглавлять субъекты экономической деятельности. Представители коммун считают, что бывшие террористы не должны наравне с мирными гражданами принимать активное участие в хозяйственной жизни, довольствуясь положением рядовых работников без права голоса на собраниях коммун. Тот факт, что в отношении вышедших из тени альф и омег не было предъявлено ни одного доказанного обвинения в совершённых преступлениях, представителей коммун не убедил. Протестные настроения нарастают во всём северном регионе…
...Совет Биншаардского округа поддержал требование глав коммун. Рекомендательное письмо об отмене федерального закона №1052 направлено в Верховный Совет Федерации.
***
Сенсация! Беспощадный Ассасин вышел из тени!
Обвиняемый Таргейр Сайрен Леннарт, 38 лет. Обвиняется по ст.290 УК КМФ: убийство двух и более лиц. Обвинение по 486 доказанным эпизодам за период апрель-июнь *75 года.
В возбуждении уголовного дела отказано в связи с истечением срока давности уголовного преследования за особо тяжкие преступления.
Инициативная группа возмущённой общественности подала на рассмотрение Верховного Совета Федерации проект внесения поправок в Уголовный Кодекс. Согласно проекту, преследование за особо тяжкие преступления не должно иметь срока давности.
Проект поправок отклонён. Как комментирует пресс-служба Совета Федерации, принятие таких поправок повлекло бы за собой необходимость подвергнуть уголовному преследованию всех ветеранов добровольческих дивизий, участвовавших в гражданской войне *56-*59 годов.
***
Издание «Репродуктивные технологии», стр.2: Столичный Институт Репродукции сообщает об успешном окончании многолетних исследований. Группой микробиологов под руководством академика товарища Кламара впервые синтезирован искусственный сперматозоид. Для этого были перепрограммированы стволовые клетки, взятые у членов коммуны Института Репродукции. При оплодотворении омежьей яйцеклетки искусственным сперматозоидом был получен здоровый жизнеспособный эмбрион. Работа над синтезом искусственной яйцеклетки по-прежнему активно продолжается. Не за горами время, товарищи, когда любой из нас сможет заказывать в репродуктивных институтах кровных родственников, полностью выращенных на основе биоматериала клиента, без участия организмов-посредников.
Глава 37
Я сел на пол рядом c Халларом. Догадки сложились в единый вывод, и странные события последней недели обрели логику.
Да, Бернард-давайте-жить-дружно-Холлен топил за мир и подбивал остальных прощать и сосуществовать, как до войны. Но двое альф, у которых коммуны отняли самое дорогое, играть в прощение отказались.
Старый лис Ригар Салигер и непримиримый Халлар приняли своё решение.
Видеозапись с выступлением Сорро должна была заставить коммун проникнуться любовью к альфам и омегам, как это случилось с подопытным Мышем. Но хрен там. Для трансляции из телецентра дед подготовил другую запись. Которая заставила поделок возненавидеть себя до такой степени, что каждая прожитая секунда становилась невыносимой.
Вовсе не дед пристрелил Мыша там, в бункере. Увидев подготовленную для трансляции запись, поделка Мыш жахнулся из подсунутого вовремя «майкара» сам.
«Товарищ Кройт мне больше не нужен», – заявил тогда дед.
«Хитэм одобрил бы мои действия».
О, да, после того, что коммуны сделали с ним, коротышка одобрил бы…
Колдун в инвалидной коляске ещё тогда мог задумать этот финт, в салигеровской норе под Саардом. Когда Рисс увидел заражённый программой фильм и одурел, дед догадался, что самоненависть ещё более разрушительна, чем неприязнь к другому.
Но ни у кого из клана не хватило бы пороху открыто выступать против Бернарда. Вот и не стали дед с Халларом упираться. Бескровный штурм – пожалуйста. Ни единого выстрела по коммунам – да вот те слово альфы. Хочешь бойцов Халларовых? Забирай. Перевоспитывай в ангелочков с парализатором вместо пуль, отправляй новорождённых бет в приюты, ломай, рушь, перестраивай.
Халлару больше не нужен был клан мстителей, чтобы исполнить свою мечту. Он въехал в Саард верхом на добрых намерениях Бернарда – с диском в кармане и в паре с дурачком Дарайном, потерявшим интерес к жизни.
Конечно, Халлару ничего не стоило помиловать того грузчика внизу, на складе. А я ещё удивился. Никакое это, нафиг, не помилование, а отсроченная казнь. Халлар специально башку ему повернул, чтобы включённый телик видно было. Очнётся коммун от парализатора и тут же, на месте, нахлебается растворителя, далеко не отходя…
Чётко они с дедом сработали.
И вот – последние силы умирающий Халлар потратил, чтобы доползти до окна. Вовсе не морозом подышать напоследок. Он хотел убедиться, что у него получилось. Что на том свете он сможет посмотреть в глаза своему омеге с чувством выполненного долга.
Халлар и дед заминусовали девяносто процентов населения двадцати шести округов.
Дурачок Дарайн был нужен для подстраховки. Чтоб наверняка.
«Только посмей не сделать».
Небось, сидит теперь Халлар на небесах и скалится. Ему пофиг, как теперь Бернард с альфами будут вытаскивать омег из РИС. Ему насрать, что будет дальше с его детьми и кланом. Халлар шёл сюда шесть тыщ сколько-то дней. И он дошёл. И всё у него срослось. А остальное – гори оно…
Звуки донеслись из того коридора, откуда я недавно вышел. Кто-то закашлялся, выругался глухо. Сквозь непрерывный звон пожарной сирены послышался грохот: идущий оступился – наткнулся на лежащие там тела.
Неужто нашёлся живорождённый счастливчик, который не хапнул парализатора и не поддался суицидному гипнозу? В какой-то из «аппаратных» отсиделся?
– Эй! – крикнули из коридора. – Гриард! Есть кто?.. Кхарнэ! Я чо – опоздал?
Гриард?
Я поднялся из-за дивана. На чуваке, который, перхая от дыма, вышел в холл, была надета чёрная балаклава; одни глаза виднелись в прорези. Шмот гражданский: кожанка с меховым воротом, штаны «под спорт».
Чувак заметил меня, завопил радостно с того конца холла:
– Дарайн! Твою дивизию… – Руки его взметнулись кверху. – Ты ток смотри, не шмальни! Эт я!
На левой ладони чувака не хватало двух пальцев.
– Льен...
Здесь? Сейчас?
Он выскочил из дыма чуть ли не вприпрыжку – обнять, что ли, хотел? Но до обнимашек не дошло. Брови в прорези балаклавы поднялись сочувственно: похоже, вблизи я выглядел так, что меня становилось жаль.
– Веришь ли – до усёру рад тебя видеть! – Он зашёлся кашлем. – Остальные где?
Я пожал плечами.
– Нет остальных.
– Иди ты! – Трёхпалая рука ткнула в окно за моей спиной. – Хошь сказать, вон ту трихомудию в городе ты замутил в одиночку? Или остальных того… – Глаза в прорезях блеснули тревогой.
– Больше никого нет. – Я подтвердил его догадку.
– Ага… – Льен посуровел. – Ну… Тогда надо когти рвать отсюда, так же?
– К лестнице не пробраться. Даже если противогазы возьмём.
Он фыркнул с превосходством – кхарнэ, действительно, живой настоящий Льен!
– Я, по-твоему, на дирижабле сюда припорхал? – Он развернулся, махнув мне: айда. – Ты, видно, в городской архитектуре вообще ни бум-бум? В любом здании выше одного этажа есть пожарная лестница! Эх, что бы ты делал без дядьки Льена…
В последний раз оглянувшись на сумасшедший город, я последовал за ним.
Льен, бодро перескакивая через парализованных, направился по коридору. Пёр по вражескому стратегическому объекту, нисколько не опасаясь: каким был безбашенным, таким и остался.
Его внезапное появление оживило меня, вывело из ступора. Будто в пересохшие вены влили порцию свежей крови. Может, ненадолго, но я получил какой-то стимул, цель – ну хотя бы довести омегу до безопасного места живым. Ведь пока Льен в опасности, мне нельзя было сидеть и ждать смерти.
За очередным поворотом ни «Аппаратных», ни лежащих тел не было. Впереди, метров через пятьдесят, освещённый лампами коридор упирался в тупик с единственной дверью. Похоже, незапертой, раз Льен уверенно направлялся к ней. Возможно, часть полицаев заходила отсюда.
– А ты, значит, по городской архитектуре спец? – спросил я, на всякий случай понизив голос: вдруг кто-то из оставшихся позади парализованных особо ушастый.
Он похвастался:
– Я уже, можно сказать, местный. Хех! Если б мы раньше знали, что в городе так просто… Здешние лабухи смотрят не дальше, чем себе под ноги. Про повстанцев только из газет и знают. А в них – сам понимаешь, сколько правды. Про наш налёт на РИС помнишь, что писали?
– Не читал… – признался я.
Он удивлённо оглянулся на ходу.
– Серьёзно? Вы что – всё это время не выезжали?
Не хотелось сейчас объяснять ему, что я семь месяцев провалялся в анабиозе.
– Выезжали, но… А что там, в газетах?
– Прошлым летом в Институте случился взрыв газа и пожар в архиве. Куча сотрудников гикнулись. Трёхдневный траур в городе объявляли. Ни в одной газете ни слова о повстанцах не бы-ло! Въезжаешь, да? Большинство тутошних олухов свято верят, что их Стена защищает. Что последний сексозависимый, который топтал саардские улицы, давно на гумус разложился. Они б, наверно, альфу посреди площади заметили, только если б им специально пальцем ткнули.
Я, конечно, знал, что прихвостни Сорро привыкли скрывать свои проколы. А уж пудрить мозги рядовым жителям они умели. Наверно, опять своей программой воспользовались. Иначе как можно было объяснить горожанам взорванные «танатосом» полицейские тачки у ворот РИС? Сколько прохожих тот погром наблюдали, сколько из окон пасли?
– А где Тар? – Я спохватился.
– Дома. Занят. – Дойдя до тупика, Льен остановился у двери с табличкой «Аварийный выход». – Здесь недалеко. Только на машине не проберёмся. Видал, как они там скирдуются на дорогах? Так что...
Он взялся за ручку, я остановил:
– Погодь. Я вперёд.
– Да ладно тебе! – Льен отмахнулся, в его руке в один миг возник ПЛ. – Сильно подозреваю, что полиции щас немножко не до нас.
Он толкнул дверь стволом и сощурился от яркого солнца. Я вышел за ним на арматурную пожарную лестницу. Невысоко – второй этаж всего.
Три пролёта спускались на огромный асфальтированный двор, заставленный тачками. Стоянка телецентра. Мест на пятьсот минимум, в четыре ряда. Возможно, где-то здесь всё ещё отсиживался в одной из тачек Сино.
– Здесь охрана должна быть, – вспомнил я слова Кройта.
Льен покачал головой:
– Не сегодня.
Всеобщая истерия будто не добралась сюда: на стоянке никого не было видно. Но из-за высокого кирпичного забора доносились знакомые звуки паники.
Оставив позади звон пожарной сирены, мы прогрохотали ногами по железным ступеням и сошли вниз. Держа под полой куртки ПЛ и особо не прячась, Льен шустро направился вдоль ряда тачек.
– А ты как уходить планировал? – спросил он. – По лестнице и через центральный, что ли?
– Не собирались мы уходить.
– Как это – не соби…
Он тормознул резко, я чуть не наткнулся на него. Синие глаза в прорези балаклавы уставились на меня пристально. Мне почудилось осуждение в его взгляде. Типа: какого хрена, Дарайн? Ты вообще уже тюкнулся?
Да, брат.
Да, всё настолько дерьмово.
– Кто ещё? – спросил он глухо. – Кто там остался?
Я понял: ответ он знает. Льен, возможно, был для Халлара самым близким из всего клана. По-особенному близким – любому альфе нужен кто-то, с кем можно расслабиться и раскрыться до самого нутра. Кто, как не Льен, знал, что Халлар жил только ради вот этого, что происходило сейчас за кирпичным забором стоянки?! Вон он, его триумф, песнь лебединая. Сбывшаяся мечта.
– Халлар мёртв. – Я кивнул. – Мы были вдвоём.
– Кхарнэ. – Он охнул. – Господи.
Льен сожалел об альфе, который удрал отсюда один, оставив нас разбираться со всем этим…
– Мы не так планировали, – попробовал я объяснить. – Халлар говорил, бескровно. А теперь… я не знаю. Я ничего не понимаю…
Я должен был с ним уйти.
– Эй, стопэ, Дарайн. – Он взял меня за плечо. – Давай для начала уберёмся отсюда, ага? А потом будем болты болтать.
Я вдохнул поглубже:
– Ага… Ты это… Другое оружие есть?
Это я должен был защищать омегу, а не наоборот.
– Не-а. Да побоку. – Он отмахнулся, направляясь дальше вдоль ряда тачек. – Ты щас обалдеешь, чо там творится! Кое-где на магазинах камеры стоят, но я – видишь – мордой не свечу. Проедем… Господи, Халлар…
– Ты ж говорил, не проедем.
– На машине – ни фига. А на нём – легко! Я его рядом с консерваторией угнал. – Льен остановился возле припаркованного среди тачек спортивного мотоцикла, протянул мне снятый с руля шлем. – Харю небритую всё-таки спрячь.
Морщась, я натянул шлем; изнутри он пах дорогим шампунем. Шлем серьёзно сужал обзор и заметно гасил звуки – хреново. А жирно живут студенты консерватории, раз могут позволить себе спортивный байк.
– Пистолет отдай, – потребовал я.
Стрелок Льен не ахти какой.
– Уломал. – Он протянул нагретый в руке ПЛ и оседлал мотоцикл.
Движок взрыкнул, зафыркал мягко. Я уселся позади Льена, цепляясь за сиденье. Никогда не ездил на мотоцикле.
Рычащая зверюга покатила нас мимо припаркованных легковушек вперёд, в мешанину чокнутых коммун и их тачек за кирпичным забором. Красно-белый шлагбаум на выезде был поднят. Сквозь стёкла будки для охранника виднелось тело в форме, которое недвижно висело в петле.
город Саард, население 406.089 жителей (с учётом пригородов)
405.830
405.327
404.911…
Звенело битое стекло, визжали перекошенные рты, скрежетала сталь автомобилей. Опасаясь лезть в железный хаос на проезжей части, Льен гнал по тротуару. Лавировал между бегущими без цели почти-трупами, объезжал лепёшки из коммун – кости, кишки, дерьмо – они ещё дёргались. Мы держались подальше от окон, чтоб сверху на нас не прилетело.
Саард подыхал. На наших глазах отмирали его живые клетки. Горели в воплях, облитые бензином, сидели на земле, вырывая волосы, затягивали петли из галстуков, бросались под колёса, на стекло, бежали, кричали, выли…
Я даже отреагировать нормально не мог, со своими поставленными на «стоп» чувствами. Тупо наблюдал, как колеса байка размазывают по тротуарной плитке выплеснутые мозги. А какой-то край сознания трепыхался внутри и охреневал от масштаба и неправильности происходящего.
Халлар всё детство готовил нас к тому, что зачистке 2.0 – быть. Чтоб не око за око, а всю башку долой. Решено. Вариантов нет.
Но, кхарнэ, это должно было случиться сильно потом. Не при нас, а при наших внуках. Не в таком кавардаке, а с полным осознанием коммун за что они погибают.
Не я должен был нажимать кнопку…
Спустя несколько кварталов безумия наш мотоцикл свернул в узкий пустой переулок между двумя жилыми высотками. Глухие кирпичные стены, размалёванные яркими рисунками из баллончика, пожарная лестница на далёкую крышу, гигантские мусорные баки мне по пояс. Никого – вой города остался позади.
Профырчав до ближайшего бака, Льен остановился, cпрыгнул с мотоцикла, стягивая балаклаву.
– В этом районе камер нет. Идём. – Он зашагал в проулок.
Я снял с головы шлем. Его владелец, который учился в консерватории, чтобы стать великим пианистом или скрипачом, скорее всего, уже вышел из окна. Или вскрылся смычком своим. Или…
Льен оглянулся, подскочил ко мне. От его толчка в грудь я отступил к стене.
– Эй! Прекращай, Дарайн!
Он смотрел гневно. Лицо бледное, даже зеленоватое, губы в трещинах, тёмные круги под глазами. На щеках шелушилась кожа в красных пятнах. Непривычно короткие, бритые почти под ноль волосы. Непохоже было, чтобы он голодал, больше походило на следы тяжёлой болезни.
Он поднял искалеченную ладонь. Пеньки от мизинца и безымянного – это старые шрамы. А рядом – новый: ногтя на большом пальце не было. Его выдрали с корнем ловцы, чтобы заставить Тара cдать нас.
– Это не гнусно, Дарайн! – зашипел он. – То, что вы сделали – правильно и честно. Вина в этом не ваша, а только их! Пусть дохнут после того, как они поступали с нами! С Таром, с Халларом, со мной, с тобой, с Риссом!
Я задохнулся – «очень дерьмово» никуда не делось, подкарауливало, дожидаясь своей минуты.
– Рисс… он…
– Знаю. Да и по тебе видно… Мы в старых газетах некролог нашли по тем ловцам. Пишут, что омегу беглого сцапали, а потом в автокатастрофе вместе с ним… Вечная память. – Льен отступил в проулок – ему всегда плохо удавалось сочувствие – оглянулся: – Если тебе интересно, альфа, то – нет. Я не получаю удовольствия от этого дерьма. От того, что умрут их дети. Но я очень даже вижу во всём этом справедливость! Правильно, что это произошло именно так. Поделки получили по морде в обратку своей же программой!
– Ты знаешь о программе?
– Угу. Но такого я, конечно, не ожидал… – Он указал за спину, где за кирпичными стенами бесновался город. – Ты это… сейчас помолчи пару минут, ага? Мне Тара надо успокоить. Нервничает.
Льен развернулся и пошёл в проулок. Бросив шлем в мусорный бак, я двинул следом.
От Льена не пахло абсолютно ничем: может, «некусайка», может, что новое придумали. Поэтому я только сейчас вспомнил, что теперь у них с Таром один эмоциональный фон на двоих. Как и в нашем с Риссом случае, управляющий центр достался омеге. Тому, кто из пары лучше владел собой.
У Рисса не было времени, чтобы отточить этот навык. Не только отзываться на мои эмоции, но и кардинально менять их. Лишь однажды это удалось ему, когда он заставил меня согласиться на фатальную вылазку в Репродуктивный Институт. Получилось в первый и в последний раз.
А вот Льен, целых семь месяцев проносивший метку на шее, научился прямо на ходу «подкручивать мощность». Насколько же сильную связь возможно выстроить со временем? Как глубоко проникнуть друг в друга…
Видно, судьба у меня такая: где Тар и Льен, там зависть.
Длинный проулок перегораживала проволочная сетка, за ней снова тулились жестяные контейнеры, похожие на мусорки. Подпрыгнув, Льен перемахнул сетку, я – следом. Через ещё несколько метров, за следующим баком, он присел на колено и приподнял крышку люка в асфальте. Вертикальная железная лестница под ней вела вниз, во тьму. Я вздохнул:
– Каныга…
Ну, а куда тут ещё податься?
– Ты думал, мы пентхаус заняли? – отозвался Льен. – Лезь.
Внизу сильно воняло сортиром. Сапоги до лодыжек промокли вмиг – по низкой бетонной трубе текла всякая дрянь из жилых домов. Льен достал из внутреннего кармана куртки шахтёрский фонарь и надел на лоб. Я обратил внимание: его ноги были обуты в цельнолитые боты с высокой шнуровкой – непромокаемые и жутко дорогие. Да и вообще одет он был в очень даже добротное шмотьё, не в мусорке найденное.
– Вы в каком-то логове крыс остановились? – поинтересовался я.
Все крысы уже с полгода как обитали в коммуне «Надежда».
Льен бодро двигался по душному тоннелю, разбрызгивая ботами мочу.
– Не знаю, чо там за логова, – ответил. – Мы в бункере Хитэма Салигера, вечная ему память.
– А-а-а…
Конечно. Для двоих изгоев – самое приспособленное для жизни место в Саарде. Хитэм так мечтал, что в его норе когда-нибудь поселится омега.
– Мы тогда… из Лахты… наобум пошли. – Льен не оглядывался, но я чуял, что ему, как и всем нам, тяжко вспоминать тот день. – Лишь бы ловцы на хвоста не сели. По лесу вдоль трассы двинули. По воде петляли – вдруг собак пустят? Тар километров через двадцать сложился. И так долго держался: в животе дыра, ливер отбитый, руки ломаные. Рухнул под ёлкой и в отруб. А тут – ночь. Думаю, ну приплыли. Щас он кровью изойдёт. Дубину выломал, пошёл на трассу. Кинулся первому попавшемуся под колёса. Пофиг – всё равно сдыхать. Тот по тормозам, выскочил, давай орать: куда лезешь. Я дубиной – хрясь. Из машины второй – я и ему по шапке. Сам от себя такой дури не ждал. Насмерть. Дохляков в салон затащил, тачку с трассы откатил в лес подальше. И сам к Тару с аптечкой. Перевязал. А потом взял и вколол ему cвоей крови. Где я универсальную возьму – лопай, что дают. Что-то надо было сделать, что мне – сидеть, смотреть, как мой альфа отходит? А он к утру зашевелился…
Через узкое отверстие я перелез за Льеном в соседнюю трубу. Какое-то время шли по сухому, затем труба пошла вниз, помоев прибыло.
– Под той ёлкой мы дней пять зависали, – продолжил Льен. – Тар не ходок. Я б его до машины на себе не допёр. Жевали, чо под ногами было. Хорошо хоть лето. Да ручей рядом. Ночью дубарь, днём – пекло. Тар анестетики из аптечки в первый же день пожрал. Руки синие, распухли. Шину кое-как сделали из коры. Он говорит: далеко не отходи, пока не оклемаюсь. Всё боялся, что встряну во что-нибудь, а он защитить не сможет. Долго я его от этого отучал… Мне говорит – сиди, а сам на луну воет. Я крышку от аптечки отломал, воду ему таскал с ручья, чтоб руки хоть охладить. Короче… хлебнули мы там.
Льен вытер пот со лба, шлёпая по помоям модными ботами: после морозного города здесь было жарковато. Хлебнули они, говорит. Кхарнэ, Тар ждал его дома! Живой! Всё остальное – бытовые неурядицы.
– Сначала в Гриард хотели податься. – Он оглянулся на ходу, ослепив меня фонарём из салигеровской норы. – Но там уже ни провизии, ни вещей, ни оружия. Ещё и эти «грабли» не сегодня-завтра туда догребут. Тар говорит: идём в город? Бункер спрятанный, зиму переждать можно. Вода, тепло, электричество. Жилец один погиб, второй с кланом уехал. А код от двери Тар узнал, когда старый Салигер привёл вас туда.
– Ну да… – Неожиданно я вспомнил. Хитэм удивлялся, что Тар запомнил числа, которые он сам запомнить не мог. Несмотря на то, что его воспитал профессор кибербезопасности. – Там что-то делится на единицу…
Льен хмыкнул:
– Я подозревал, что этот код знают все, кому не лень… В-общем, решили мы под Саардом затихариться. Месяца полтора по лесу мыкались, ждали, пока Тар окрепнет. Он крыс этих опасался, которые в тоннелях. Думал, их тут как говна за баней. Говорит, такие не посмотрят, что омега меченый, что сам он подземная знаменитость. Его приговорят сразу, меня по кругу пустят. Пока «муху» заряженную у участкового не добыли, идти не хотел… Добыть-то добыли, а толку... – Льен вздохнул. – Кости у него срослись, но рукам каюк. Один мизинец еле-еле шевелится. Как его это напрягает, ты не представляешь… Короче, я эту «муху» и потащил, а ему дубину верёвкой к руке примотал. А в итоге за всё время мы ни крыса ни одного не видали, ни ловца. Ходили, бздели на каждом шагу. Даже нитки поперёк тоннелей растягивали. А получается, никто тут, кроме нас, не ходит.
Ну, с крысами понятно. Когда Тар и Льен пришли в Саард, крысёныши уже вовсю клановых омег натягивали. А вот ловцы… Перестали спускаться в тоннели после того, как их предводитель Шейл… в том минивэне…
алый, распухший до небес взрыв
«Очень дерьмово» охотно куснуло за больное – чтоб не забывал, не расслаблялся. Будто я мог забыть.
Я поспешно сменил тему:
– И как там, в бункере?
– Шикардо-о-о-с! Места полно, светло, тепло. Пятьдесят три канала по телику. Я первое время днями и ночами кнопки переключал. Тар, конечно, не любитель киношек, лежит, на меня пялится. Любуюсь, говорит… – Его голос зазвучал мягче – мне не показалось: Льен оказался способен на сентиментальность! – По ночам вода уходит, можно сухими наверх выбраться. Не поверишь, в их гамназинах приличные овощи ящиками выкидывают! Чуть с гнилинкой – они не жрут! Тар их всю осень в рюкзаке в бункер перетаскивал. Консервы – до конца срока годности ещё месяц – на помойке лежат. Нормальные, жрабельные консервы. Но это редко. Зато овощей – уйма… – Он остановил меня. – Дальше осторожней, спускаемся вниз. Там скобы будут, держись за них.
Фонарь высветил провал посреди трубы. Потоки помоев с нашей и противоположной стороны водопадами стекали в вертикальную шахту. Закатав рукава, Льен полез во тьму, привычно хватаясь за что-то, невидимое во тьме. Я пополз в узкий лаз за ним следом, нашаривая пальцами скользкие железные штыри, торчащие из стен. Помойный водопад прямо перед мордой тёк.
Внизу нас встретил кирпичный тоннель – из самых заброшенных, где сверху свисала лохмотьями какая-то липкая сырая дрянь. Льен отряхнулся и зашагал дальше, поднимая ногами брызги.
– Вишь, мне от Хитэма прикид кое-какой перепал. – Он подёргал за свой меховой воротник. – Во-о-о-от… А в боксе его деда… тьфу, в комнате, не привыкну никак – там пара компьютеров осталась. Нам когда надоело трахаться и фильмы смотреть, думаем, для разнообразия сунемся, глянем-ка, чего там. Я-то в них особо не волоку, да и Тар тоже. Залезли – там папки какие-то, исследования, таблицы с картинками. Мы поняли, что старик ставил опыты над бетами. Интересно ж стало, начали дальше в компах лазать. Так мы о программе и узнали... о той самой. Салигеры подумывали применить её массово, типа такой гигантский опыт над всеми коммунами сразу. Но для этого надо было в телебашню залезть. А куда им! Там ещё список телепередач был, которые собирают максимальную аудиторию. Финал чемпионата Федерации по шахматам, обращение Сорро к народу в день победы, а самое массовое – процедура вступления презика в должность… Почти пришли.
Льен сунулся в боковую трубу и выполз из неё в тоннель уровнем пониже. Подавшись следом, я почти по колено вступил в тёплую воду. В новом тоннеле над головой смыкались аркой знакомые стены из рыжего кирпича, разграниченные ровной полосой: ниже неё – светлые, тысячи раз ошпаренные кипятком, выше – с налипшей чёрной слизью.
– О, ништяк! – одобрительно сказал Льен, направляясь по тоннелю. – Тут днём обычно затоплено, фабрики отходы льют. Но сегодня у них чутка сбился график смен, да? Я ж это… пару недель назад стал в город выбираться. С утра пройду тут, пока воды нет, а назад вечером, как фабрики закроют. Так-то мы с Таром пробздеться выходили – под Стену и в лес, за город. Но блин… – Льен замялся, будто оправдываясь. – Всё вдвоём и вдвоём. Нет, ты не подумай. Тар – он офигенный. Реально. Это я только и делал, что косорезил… Но он… сам знаешь. Ему внутри себя кайфово, и больше ничего не надо. В общем… от Тара нужно отдыхать иногда. Вот я и пошёл к бетам.
Да, он оправдывался. Представить страшно, что чувствовал Тар, когда истинный омега таскался по городским улицам один, без защиты. Но и Льена можно понять. Пусть у Тара хоть пять вселенных внутри, но снаружи-то маска. Каково им месяцами нос к носу – живая душа и каменюка?
– Тар волнуется, конечно, звездец как, – объяснял Льен. – А со мной-то не пойдёт. Я ему и так, и эдак талдычу, что мне нужно. Позарез прям... Похожу, потолкаюсь, по магазинам поглазею – денег-то шиш. И, веришь – легчает. Вечером домой несусь, как год не виделись… Вот и сегодня вышел по улицам прошвырнуться. У них же праздник, воцарение ынператора. Стою себе возле консерватории, в толпе на площади. Там экран висит огроме-е-енный. Стали показывать, как Сорро свою брехню толкает. И тут как начнётся! Заорали все, забегали. Рядом, в двух шагах, стоял пень какой-то с бутылкой газировки. Так он бутылку об асфальт – хренак, и «розочкой» себе по горлу! Лежит у меня под ногами, дрыгается… Потом эти… из окон посыпались! Я про старикову программу не сразу допёр. Он-то разрабатывал её, чтоб коммуны добрые к нам стали, а не коньки откинули. Потом думаю: в остальном-то всё сходится. Максимальная аудитория, воздействие через видео. Всё, как старик планировал. Значит, без него не обошлось. А раз он с кланом уехал, значит и вы можете быть замешаны. Ты, Халлар… вечная память. Думаю, надо разобраться. Снял с какого-то мертвяка шапку, дыру проделал для глаз, чтоб морду на камеры не светить. На стоянке ближайший мотоцикл угнал – и к телецентру. Засекут – дурачком прикинуться мне не впервой. Приехал, смотрю, со стороны стоянки пожарная лестница, и наверху дверь открыта. Шапку на морду натянул, захожу – а там сирена пищит, и лежат все, вроде целенькие… Это вы чем их так?
– Парализатором, – отозвался я. – «Суперы» сами синтезируют.
Льен присвистнул.
– Круть! Ну вот… шёл-шёл по коридорам. А тут ты… Здесь отойди к стене! – предупредил он. – А то ногой заденешь и провалишься.
На кирпичах, покрытых тёмной слизью, светлела выбоина. В этом самом месте Хитэм Салигер утащил Льена под воду. Выбоину сделал ножом Халлар, чтобы не потерять место.
Рисс ещё был со мной в тот день. Если б я почуял тогда, что жить ему осталось всего ничего… Ладонь бы его не отпускал, взгляда не отрывал бы…
Я тронул нагретый в испарениях помойки шёлк на шее. Мы с Льеном шли по священным местам: когда-то здесь ступала нога Рисса. Вот и лестница наверх, которая спасла нас от участи быть сваренными в промышленных отходах. И знакомый верхний тоннель в известняковых наплывах, где с потолка свисают грязевые сталагмиты…
– Знаешь, альфа… – Льен заговорил будто виновато. – Мы не ждём, что вы Тара простите и назад нас примете. Теперь тем более. Стрелять он уже не будет. А инвалид вам в клане нахрен не всрался. Поэтому сразу говорю: мы ни на что не претендуем. Я туда, в телецентр, полез… думал, может, помощь нужна. Я-то за последние пару недель полгорода облазил уже, много чего тут знаю. Или, может, вы захотите потом в Саард приезжать. Ну, помародёрить после этого... Мы бы вам помогли…
Он умолк. Шёл, хрустя ботами по известковой крошке.
Общения он хотел, понял я. Компанейский Льен настолько закис в их берлоге, что готов был жопой рискнуть, лишь бы восстановить утраченные связи. Вот и рванул к горящему, атакованному неизвестно кем телецентру. Вдруг это мы? Вдруг они с Таром больше не будут одиноки в этом бетонном муравейнике? Они ведь покинули нас, потому что Рисс узнал в Таре истинного. Теперь, когда малыш ушёл к Отцу-Альфе, у них не осталось причин скрываться от клана.
От незаметного нажатия кусок кладки отъехал в сторону, открывая следующий тоннель. Сухой бетонный пол был выметен ещё тщательнее, чем при Салигерах. Целых четыре пластмассовых метлы стояли в ряд у стены – истёртые чуть ли не до рукояток. Чем не средство от скуки?
– В клане сейчас всё по-другому, – сказал я. – Ты не поверишь, где мы остановились. Помнишь, Халлар не разрешал говорить, где убежище, особенно тебе?..
– Стопэ! – Льен резко развернулся. – Не говори, Дарайн. Мы с Таром не должны этого знать.
Он был прав. Я не имел полномочий решать – позволить им вернуться в клан или нет. Я и сам изгой c проступком потяжелее, чем предательство под давлением, в котором был повинен Тар.
Но, кхарнэ, весь клан согласился простить коммунам зачистку – ни больше ни меньше! Неужели они не поймут слабость привлечённого альфы, который защищал истинного?
– Бернард Холлен сейчас за главного, – сообщил я. – И он…
– Господин Огонь? Я не сомневался.
– Вам позволят вернуться. Я уверен.
Тоннель упёрся в знакомую стальную дверь. Льен остановился у цифрового табло, набирая код.
– Мы не вернёмся в клан, Дарайн, – сказал он хмуро. – Мы теперь только сами.
– Почему? – удивился я.
Только что жаловался на недостаток общения, и вдруг – на тебе.
В двери щёлкнуло. Льен подцепил пальцами край и распахнул вход в освещённый первый зал бункера.
Здесь пахло домашней едой, альфой, омегой и сексом. Салигеровская нора пропиталась сексом, намертво, как мой бокс в Гриарде, будто тут не раз отжигали на каждом квадратном сантиметре поверхности, включая потолок.
Я помнил это место хаотично заставленным разномастной мебелью так, что шаг было не ступить, и заваленным хламом: проводами, шмотками, грязной посудой… Теперь же от нагромождения мебели осталась только пара шкафов вдоль стены, единственный диван напротив телика, подпирающие потолок колонны да старинный обеденный стол на двенадцать персон. Зал оказался огромным, как подземная автостоянка. Остальное сожгли, что ли?
Включённый телик на стене показывал серую рябь. В местном телецентре включать форс-мажорные пропагандистские ролики было некому.
Вымытый пол с давно облезшей краской сиял чистотой. Нигде ничего не валялось, диван аккуратно застилало покрывало. На журнальном столике перед диваном лежал только пульт: строго в середине столешницы. В углу, где находилась обложенная кафелем кухня, на чистом столе выстроились чайные чашки – в ряд, строго по размеру, от большой до маленькой, ручки в одну сторону повёрнуты.
Тар всегда терпеть не мог «этот ваш хаос».
Он вышел навстречу из-за колонн, напряжённый, как перед атакой. Зыркнул грозно, угрожающе оскалился на меня. Будто я посягал на что-то, ему принадлежащее. Да ни боже мой.
– Всё в порядке! – Скинув мокрые боты у входа, Льен бросился к нему, обнял за шею. – Спокойно. Дарайн ничего ему не сделает.
Ему?
Бункерное заключение пошло дурику на пользу: морда сыто залоснилась, мышцы снова налились мясом. Как раньше, когда они жили с Льеном в одном боксе над техзалом, а первая группа не знала равных в клане. Босой и бритый наголо Тар был одет в короткое для него трико на резинке, вместо рубашки болтался кусок ткани без рукавов: то ли бывшая простынь, то ли скатерть, просто обрезанная по краям и грубо сшитая на плечах и по бокам; на срезах торчали нитки. Понятно: в бункере вещей нормального альфьего размера не оказалось, а портной из Льена никудышный. Мой Вайлин куклам лучше одёжки шил.
Дурик одной рукой обнял Льена. Стоял молча, продолжая враждебно хмуриться мне. Его заново раздавшиеся плечи будто загораживали, охраняли от меня дальний конец зала. Там, за его спиной, на тумбе с бортами вверху, обильно застеленной тряпками… что-то шевелилось. Живое.
Вот это номер! Когда они успели?
Из вороха на тумбе показалась крохотная розовая ножка.
Так значит, не от тяжёлой болезни Льен выглядел дохлым и измученным. Беременность в затхлом бункере и недавние роды высосали из него силы. Вставший в стойку Тар защищал от меня ребёнка, которому оставили жизнь вопреки всем правилам клана.
Я с укором покачал головой:
– Бракодел.
Снайпер, который промазал дважды подряд. Снова бета.
Льен скинул куртку прямо на пол, пропрыгал к тумбе и завозился там с пелёнками. Тар немного расслабился. Подобрал куртку, сунув под неё руку, открыл шкаф и повесил куртку на вешалку. Его бессильно висящие ладони были туго перемотаны эластичными бинтами, и управлялся он достаточно ловко: толкал, подхватывал. Насобачился уже, видать.
Похоже, Тару было побоку, откуда я взялся, и что происходит. Поприветствовать меня он забыл.
Я стащил мокрые сапоги и носки и остался босиком неловко мяться у входа.
– Дарайн, ты же был там, где клан сейчас, да? – спросил Тар вместо приветствия, глядя в пол, как обычно.
Я растерялся.
– М-м-м… ну, несколько дней назад был.
Дурик вскинулся, глаза заблестели надеждой. Шагнул ко мне:
– Видел мою коллекцию оружия? Её берегут или растащили?
Он чуть не пританцовывал от волнения. Его не интересовало, живы ли остальные, и чем обернулось его предательство. Ему было неважно, как я оказался один во вражеском городе, почему телик показывает серую рябь, и какой говноворот происходит наверху. Тара беспокоила судьба разнокалиберного дерьма в коробках!
Господи, что такого офигенного нашёл в нём Льен?
Тар выглядел таким пылким и по-детски искренним в своём эгоизме. Что бы он почувствовал, если бы я сказал правду? Что всё лишнее давно на свалку свезли?
– Не знаю, Тар. Я не видел твою коллекцию.
Скажи спасибо, что мне не хочется расстраивать твоего омегу. Льену меньше всего сейчас нужно отражать тоску Тара по утраченным железякам.
Вместо того, чтобы огорчиться, Тар заулыбался. Глупо, нелепо – он не умел по-другому. Оглянулся назад, на Льена.
Управляющий центр их пары был счастлив. Льен выплыл из глубины зала, заботливо держа на руках ёрзающий свёрток.
– Глянь, Дарайн. Это Шансик. Третья неделя ему пошла. На шестом месяце родился, как я. Но ничего, крепенький. Хошь подержать?
Свёрток почти весь у меня на ладони поместился. Торчала из-под ткани ступня размером с фалангу пальца: пеленал Льен ещё хуже, чем шил. Я не знал, что дети такие мелкие бывают. Мои-то по четыре кило рождались, а этот – невесомый. Потому, что шестимесячный, или потому, что бета?
– Вы назвали сына Шанс?
– Ага… – Льен – гроза Гриарда – сиял весь: от нежности, от родительской гордости. – Решили дать шанс. Ему, себе… Что было, то было. Пусть всё заново…
Оказавшись вдали от клана, они с Таром могли жить по своим правилам. И Льен, который зарекался когда-нибудь снова рожать, теперь действительно получил шанс. Судя по рассказу Льена, зачали они этого ребёнка ещё до прихода в бункер, где-то там, в лесу между Лахтой и Биншаардом. Не было у них особого выбора, когда течка началась. Только повязаться.
С красной сморщенной мордочки на меня посмотрели серо-стальные глаза Тара. Рот размером с пуговку скорчился, послышался слабый кошачий писк. Когда орали мои дети, у Абира в лазарете пробирки дребезжали.
– Ого, голосина какой! – Льен бережно забрал у меня младенца, чмокнул его щёку. – Иди сюда, жопка наша. Протестует, слышь? С характером, в папулю-омегу пошёл. Ух, чую, дадим мы друг другу просраться.
Тар вмешался:
– Он уже… Я два раза кормил.
– Бутылку из-под мыла с дозатором прокипятили, и из неё кормим, – объяснил Льен. – Молока нет. Кашу на воде даём, бульоны из овощей. Чамкает, аж шум стоит. Помнишь, Арон родился, его так кормили? Потом Халлар коз пригнал...
О, я помнил. Наше голое, пустое, тревожное детство. И Халлар – свет наш в окне, опора, дающая необходимое чувство защиты. Возможность спокойно заснуть ночью, в безопасности.
И вот – ни Халлара, ни Арона. И я – где-то между…
– Кстати, раз ты здесь, – вспомнил Льен. – Поможешь? Пупок ему прижечь надо. Чтоб как у инкубаторских шрам остался. У меня рука не поднимается. У Тара тем более.
– Да… конечно.
Всё правильно. Льен и Тар не строили иллюзий, что в ближайшее время что-то изменится. Рано или поздно их сын вольётся в ряды своих. Не будет же он вечно сидеть в бункере. Захочет – будет тянуть родителей-подпольщиков. А не захочет…
– Понимаешь теперь, почему мы не можем вернуться? – вздохнул Льен. – Что они сделают с ним?
Чума, конечно, не даст зарыть малявку на заднем дворе виллы рядом с родителями Льена. В детдом свезут их Шансика. Если в коммунских детдомах ещё остался кто-то живой после сегодняшнего…
Если после сегодняшнего вообще хоть что-то останется от прежней жизни.
Молчание бункера нарушал лишь белый шум из телевизора. Счастливые родители лыбились, глядя, как мелкий бета корчит рожицу на руках у папки. Льен и Тар отдали свои жизни на откуп этому пищащему кошонку в пелёнках. Такова наша природа. Мы не рациональные беты. Мы – любовь: в каждом вздохе, в каждом шаге. Сопротивляться бесполезно и чревато.
– Что ж… – Я прошёл дальше от входа и расстегнул верхний ремень разгрузки: тепло у них тут. – Попить, что ли, дайте. Как у вас с водой?
С крыши блочной девятиэтажки в центре Саарда было видно, как садится солнце за Защитной Стеной. Бесконечная стая воронов тянулась из города в закат. Нажрались. Завтра их пир продолжится.
Закрыв глаза и сняв шапку, стоящий чуть дальше Тар ловил последние лучи – лицо по-мертвяцки белое от долгого сидения под землёй. Закутанный в мех Шансик дрых у него на груди, в слинге. Причмокивал во сне из бутылки, которая крепилась широкой резинкой к руке Тара. Эти резинки частично заменяли ему пальцы: так можно было держать ложку, какие-то лёгкие предметы.
Облокотившись на ограду крыши рядом со мной, Льен смотрел вниз, на улицы, зачищенные волной смерти. Коммуны так и лежали там: на тротуарах, газонах, трамвайных рельсах. Застывшие на холоде тела.
– Тихо как… – прошептал он.
Попадались и живые. Кто-то в строгом костюме с галстуком ошалело брёл между разбитых машин. Какой-то старик сидел под рекламным щитом, завесив лицо растрёпанными седыми патлами… Одного молодого мы встретили на лестнице, когда поднимались сюда. Я смял его, проходя мимо.
Над раненым Саардом вздымались в небо столбы дыма. Горели высотки, которые некому было тушить. Где-то белые клубы врастали в низкие облака, где-то чадило чёрным. Ни полиции, ни опровцев на вертолётах, ни врачей, ни армии с БТРами...
Старательно выстроенная коммунами система безопасности пала и даже не пёрднула на прощанье.
Пятая часть суши коченела трупами на морозном ветру. И для нас, и для коммун начиналось новое время. Время новых угроз и новой борьбы. Пересмотра сил: как оказалось, один по-муравьиному крохотный удар способен не то что пошатнуть колосса, а даже выбить ему глаз. Вот тебе и око за око.
Слова Бернарда действительно оказались пророческими. Мы с Халларом станем легендой.
Конечно, наивно надеяться, что выбитое око колосса сойдёт с рук муравьям. Но, помимо оружия, созданного во имя памяти Мио и Хитэма, у нас, альф и омег, есть и другие преимущества. Во-первых, за эти годы мы привыкли бороться и погибать. Тогда как изнеженная покоем Коммунская Мировая Федерация подрастеряла зубы. И, во-вторых, у них никогда не было той нашей силы, которую они считают слабостью. Силы, благодаря которой пустой изнутри альфа с выжженной душой оказался способен устроить вот это всё… И когда уходит свет, эта сила помогает нам найти то, за что можно зацепиться, чтобы не сгинуть во тьме.
Внизу показался медленно ползущий пикап. Старинячий драндулет с трудом пробирался сквозь битые обломки машин. У перегородившего дорогу жмура драндулет встал. Скрипнув дверцей, из кабины вылез такой же дряхлый, как и его транспорт, дедок. Подтянул жмура, буксуя сапогами от натуги, и тяжело перекинул тело в кузов пикапа. Там уже навалено было: торчали поверх борта чьи-то ноги в ботинках. Освободив путь, водитель драндулета деловито задрынчал дальше по улице.
Красное солнце не успело нырнуть за горизонт, а по-прежнему живой Саард уже начал самоочищение. Цитадель ненависти к нам. Сегодня мы такую лопатищу подбросили в топку этой ненависти! Она и раньше способна была сожрать наше будущее, а уж теперь…
Я погладил шёлковый шарф на шее. Сунул пальцы в рот и сковырнул с дальнего зуба прилепленный комок парника. Ядовитая конфета полетела с девятого этажа и растворилась там, в заполняющих город сумерках.
Не уверен, но кажется, я нашёл, Халлар.
Шестнадцать зацепок. Ах, да, семнадцать уже.
Я сел на пол рядом c Халларом. Догадки сложились в единый вывод, и странные события последней недели обрели логику.
Да, Бернард-давайте-жить-дружно-Холлен топил за мир и подбивал остальных прощать и сосуществовать, как до войны. Но двое альф, у которых коммуны отняли самое дорогое, играть в прощение отказались.
Старый лис Ригар Салигер и непримиримый Халлар приняли своё решение.
Видеозапись с выступлением Сорро должна была заставить коммун проникнуться любовью к альфам и омегам, как это случилось с подопытным Мышем. Но хрен там. Для трансляции из телецентра дед подготовил другую запись. Которая заставила поделок возненавидеть себя до такой степени, что каждая прожитая секунда становилась невыносимой.
Вовсе не дед пристрелил Мыша там, в бункере. Увидев подготовленную для трансляции запись, поделка Мыш жахнулся из подсунутого вовремя «майкара» сам.
«Товарищ Кройт мне больше не нужен», – заявил тогда дед.
«Хитэм одобрил бы мои действия».
О, да, после того, что коммуны сделали с ним, коротышка одобрил бы…
Колдун в инвалидной коляске ещё тогда мог задумать этот финт, в салигеровской норе под Саардом. Когда Рисс увидел заражённый программой фильм и одурел, дед догадался, что самоненависть ещё более разрушительна, чем неприязнь к другому.
Но ни у кого из клана не хватило бы пороху открыто выступать против Бернарда. Вот и не стали дед с Халларом упираться. Бескровный штурм – пожалуйста. Ни единого выстрела по коммунам – да вот те слово альфы. Хочешь бойцов Халларовых? Забирай. Перевоспитывай в ангелочков с парализатором вместо пуль, отправляй новорождённых бет в приюты, ломай, рушь, перестраивай.
Халлару больше не нужен был клан мстителей, чтобы исполнить свою мечту. Он въехал в Саард верхом на добрых намерениях Бернарда – с диском в кармане и в паре с дурачком Дарайном, потерявшим интерес к жизни.
Конечно, Халлару ничего не стоило помиловать того грузчика внизу, на складе. А я ещё удивился. Никакое это, нафиг, не помилование, а отсроченная казнь. Халлар специально башку ему повернул, чтобы включённый телик видно было. Очнётся коммун от парализатора и тут же, на месте, нахлебается растворителя, далеко не отходя…
Чётко они с дедом сработали.
И вот – последние силы умирающий Халлар потратил, чтобы доползти до окна. Вовсе не морозом подышать напоследок. Он хотел убедиться, что у него получилось. Что на том свете он сможет посмотреть в глаза своему омеге с чувством выполненного долга.
Халлар и дед заминусовали девяносто процентов населения двадцати шести округов.
Дурачок Дарайн был нужен для подстраховки. Чтоб наверняка.
«Только посмей не сделать».
Небось, сидит теперь Халлар на небесах и скалится. Ему пофиг, как теперь Бернард с альфами будут вытаскивать омег из РИС. Ему насрать, что будет дальше с его детьми и кланом. Халлар шёл сюда шесть тыщ сколько-то дней. И он дошёл. И всё у него срослось. А остальное – гори оно…
Звуки донеслись из того коридора, откуда я недавно вышел. Кто-то закашлялся, выругался глухо. Сквозь непрерывный звон пожарной сирены послышался грохот: идущий оступился – наткнулся на лежащие там тела.
Неужто нашёлся живорождённый счастливчик, который не хапнул парализатора и не поддался суицидному гипнозу? В какой-то из «аппаратных» отсиделся?
– Эй! – крикнули из коридора. – Гриард! Есть кто?.. Кхарнэ! Я чо – опоздал?
Гриард?
Я поднялся из-за дивана. На чуваке, который, перхая от дыма, вышел в холл, была надета чёрная балаклава; одни глаза виднелись в прорези. Шмот гражданский: кожанка с меховым воротом, штаны «под спорт».
Чувак заметил меня, завопил радостно с того конца холла:
– Дарайн! Твою дивизию… – Руки его взметнулись кверху. – Ты ток смотри, не шмальни! Эт я!
На левой ладони чувака не хватало двух пальцев.
– Льен...
Здесь? Сейчас?
Он выскочил из дыма чуть ли не вприпрыжку – обнять, что ли, хотел? Но до обнимашек не дошло. Брови в прорези балаклавы поднялись сочувственно: похоже, вблизи я выглядел так, что меня становилось жаль.
– Веришь ли – до усёру рад тебя видеть! – Он зашёлся кашлем. – Остальные где?
Я пожал плечами.
– Нет остальных.
– Иди ты! – Трёхпалая рука ткнула в окно за моей спиной. – Хошь сказать, вон ту трихомудию в городе ты замутил в одиночку? Или остальных того… – Глаза в прорезях блеснули тревогой.
– Больше никого нет. – Я подтвердил его догадку.
– Ага… – Льен посуровел. – Ну… Тогда надо когти рвать отсюда, так же?
– К лестнице не пробраться. Даже если противогазы возьмём.
Он фыркнул с превосходством – кхарнэ, действительно, живой настоящий Льен!
– Я, по-твоему, на дирижабле сюда припорхал? – Он развернулся, махнув мне: айда. – Ты, видно, в городской архитектуре вообще ни бум-бум? В любом здании выше одного этажа есть пожарная лестница! Эх, что бы ты делал без дядьки Льена…
В последний раз оглянувшись на сумасшедший город, я последовал за ним.
Льен, бодро перескакивая через парализованных, направился по коридору. Пёр по вражескому стратегическому объекту, нисколько не опасаясь: каким был безбашенным, таким и остался.
Его внезапное появление оживило меня, вывело из ступора. Будто в пересохшие вены влили порцию свежей крови. Может, ненадолго, но я получил какой-то стимул, цель – ну хотя бы довести омегу до безопасного места живым. Ведь пока Льен в опасности, мне нельзя было сидеть и ждать смерти.
За очередным поворотом ни «Аппаратных», ни лежащих тел не было. Впереди, метров через пятьдесят, освещённый лампами коридор упирался в тупик с единственной дверью. Похоже, незапертой, раз Льен уверенно направлялся к ней. Возможно, часть полицаев заходила отсюда.
– А ты, значит, по городской архитектуре спец? – спросил я, на всякий случай понизив голос: вдруг кто-то из оставшихся позади парализованных особо ушастый.
Он похвастался:
– Я уже, можно сказать, местный. Хех! Если б мы раньше знали, что в городе так просто… Здешние лабухи смотрят не дальше, чем себе под ноги. Про повстанцев только из газет и знают. А в них – сам понимаешь, сколько правды. Про наш налёт на РИС помнишь, что писали?
– Не читал… – признался я.
Он удивлённо оглянулся на ходу.
– Серьёзно? Вы что – всё это время не выезжали?
Не хотелось сейчас объяснять ему, что я семь месяцев провалялся в анабиозе.
– Выезжали, но… А что там, в газетах?
– Прошлым летом в Институте случился взрыв газа и пожар в архиве. Куча сотрудников гикнулись. Трёхдневный траур в городе объявляли. Ни в одной газете ни слова о повстанцах не бы-ло! Въезжаешь, да? Большинство тутошних олухов свято верят, что их Стена защищает. Что последний сексозависимый, который топтал саардские улицы, давно на гумус разложился. Они б, наверно, альфу посреди площади заметили, только если б им специально пальцем ткнули.
Я, конечно, знал, что прихвостни Сорро привыкли скрывать свои проколы. А уж пудрить мозги рядовым жителям они умели. Наверно, опять своей программой воспользовались. Иначе как можно было объяснить горожанам взорванные «танатосом» полицейские тачки у ворот РИС? Сколько прохожих тот погром наблюдали, сколько из окон пасли?
– А где Тар? – Я спохватился.
– Дома. Занят. – Дойдя до тупика, Льен остановился у двери с табличкой «Аварийный выход». – Здесь недалеко. Только на машине не проберёмся. Видал, как они там скирдуются на дорогах? Так что...
Он взялся за ручку, я остановил:
– Погодь. Я вперёд.
– Да ладно тебе! – Льен отмахнулся, в его руке в один миг возник ПЛ. – Сильно подозреваю, что полиции щас немножко не до нас.
Он толкнул дверь стволом и сощурился от яркого солнца. Я вышел за ним на арматурную пожарную лестницу. Невысоко – второй этаж всего.
Три пролёта спускались на огромный асфальтированный двор, заставленный тачками. Стоянка телецентра. Мест на пятьсот минимум, в четыре ряда. Возможно, где-то здесь всё ещё отсиживался в одной из тачек Сино.
– Здесь охрана должна быть, – вспомнил я слова Кройта.
Льен покачал головой:
– Не сегодня.
Всеобщая истерия будто не добралась сюда: на стоянке никого не было видно. Но из-за высокого кирпичного забора доносились знакомые звуки паники.
Оставив позади звон пожарной сирены, мы прогрохотали ногами по железным ступеням и сошли вниз. Держа под полой куртки ПЛ и особо не прячась, Льен шустро направился вдоль ряда тачек.
– А ты как уходить планировал? – спросил он. – По лестнице и через центральный, что ли?
– Не собирались мы уходить.
– Как это – не соби…
Он тормознул резко, я чуть не наткнулся на него. Синие глаза в прорези балаклавы уставились на меня пристально. Мне почудилось осуждение в его взгляде. Типа: какого хрена, Дарайн? Ты вообще уже тюкнулся?
Да, брат.
Да, всё настолько дерьмово.
– Кто ещё? – спросил он глухо. – Кто там остался?
Я понял: ответ он знает. Льен, возможно, был для Халлара самым близким из всего клана. По-особенному близким – любому альфе нужен кто-то, с кем можно расслабиться и раскрыться до самого нутра. Кто, как не Льен, знал, что Халлар жил только ради вот этого, что происходило сейчас за кирпичным забором стоянки?! Вон он, его триумф, песнь лебединая. Сбывшаяся мечта.
– Халлар мёртв. – Я кивнул. – Мы были вдвоём.
– Кхарнэ. – Он охнул. – Господи.
Льен сожалел об альфе, который удрал отсюда один, оставив нас разбираться со всем этим…
– Мы не так планировали, – попробовал я объяснить. – Халлар говорил, бескровно. А теперь… я не знаю. Я ничего не понимаю…
Я должен был с ним уйти.
– Эй, стопэ, Дарайн. – Он взял меня за плечо. – Давай для начала уберёмся отсюда, ага? А потом будем болты болтать.
Я вдохнул поглубже:
– Ага… Ты это… Другое оружие есть?
Это я должен был защищать омегу, а не наоборот.
– Не-а. Да побоку. – Он отмахнулся, направляясь дальше вдоль ряда тачек. – Ты щас обалдеешь, чо там творится! Кое-где на магазинах камеры стоят, но я – видишь – мордой не свечу. Проедем… Господи, Халлар…
– Ты ж говорил, не проедем.
– На машине – ни фига. А на нём – легко! Я его рядом с консерваторией угнал. – Льен остановился возле припаркованного среди тачек спортивного мотоцикла, протянул мне снятый с руля шлем. – Харю небритую всё-таки спрячь.
Морщась, я натянул шлем; изнутри он пах дорогим шампунем. Шлем серьёзно сужал обзор и заметно гасил звуки – хреново. А жирно живут студенты консерватории, раз могут позволить себе спортивный байк.
– Пистолет отдай, – потребовал я.
Стрелок Льен не ахти какой.
– Уломал. – Он протянул нагретый в руке ПЛ и оседлал мотоцикл.
Движок взрыкнул, зафыркал мягко. Я уселся позади Льена, цепляясь за сиденье. Никогда не ездил на мотоцикле.
Рычащая зверюга покатила нас мимо припаркованных легковушек вперёд, в мешанину чокнутых коммун и их тачек за кирпичным забором. Красно-белый шлагбаум на выезде был поднят. Сквозь стёкла будки для охранника виднелось тело в форме, которое недвижно висело в петле.
***
город Саард, население 406.089 жителей (с учётом пригородов)
405.830
405.327
404.911…
Звенело битое стекло, визжали перекошенные рты, скрежетала сталь автомобилей. Опасаясь лезть в железный хаос на проезжей части, Льен гнал по тротуару. Лавировал между бегущими без цели почти-трупами, объезжал лепёшки из коммун – кости, кишки, дерьмо – они ещё дёргались. Мы держались подальше от окон, чтоб сверху на нас не прилетело.
Саард подыхал. На наших глазах отмирали его живые клетки. Горели в воплях, облитые бензином, сидели на земле, вырывая волосы, затягивали петли из галстуков, бросались под колёса, на стекло, бежали, кричали, выли…
Я даже отреагировать нормально не мог, со своими поставленными на «стоп» чувствами. Тупо наблюдал, как колеса байка размазывают по тротуарной плитке выплеснутые мозги. А какой-то край сознания трепыхался внутри и охреневал от масштаба и неправильности происходящего.
Халлар всё детство готовил нас к тому, что зачистке 2.0 – быть. Чтоб не око за око, а всю башку долой. Решено. Вариантов нет.
Но, кхарнэ, это должно было случиться сильно потом. Не при нас, а при наших внуках. Не в таком кавардаке, а с полным осознанием коммун за что они погибают.
Не я должен был нажимать кнопку…
Спустя несколько кварталов безумия наш мотоцикл свернул в узкий пустой переулок между двумя жилыми высотками. Глухие кирпичные стены, размалёванные яркими рисунками из баллончика, пожарная лестница на далёкую крышу, гигантские мусорные баки мне по пояс. Никого – вой города остался позади.
Профырчав до ближайшего бака, Льен остановился, cпрыгнул с мотоцикла, стягивая балаклаву.
– В этом районе камер нет. Идём. – Он зашагал в проулок.
Я снял с головы шлем. Его владелец, который учился в консерватории, чтобы стать великим пианистом или скрипачом, скорее всего, уже вышел из окна. Или вскрылся смычком своим. Или…
Льен оглянулся, подскочил ко мне. От его толчка в грудь я отступил к стене.
– Эй! Прекращай, Дарайн!
Он смотрел гневно. Лицо бледное, даже зеленоватое, губы в трещинах, тёмные круги под глазами. На щеках шелушилась кожа в красных пятнах. Непривычно короткие, бритые почти под ноль волосы. Непохоже было, чтобы он голодал, больше походило на следы тяжёлой болезни.
Он поднял искалеченную ладонь. Пеньки от мизинца и безымянного – это старые шрамы. А рядом – новый: ногтя на большом пальце не было. Его выдрали с корнем ловцы, чтобы заставить Тара cдать нас.
– Это не гнусно, Дарайн! – зашипел он. – То, что вы сделали – правильно и честно. Вина в этом не ваша, а только их! Пусть дохнут после того, как они поступали с нами! С Таром, с Халларом, со мной, с тобой, с Риссом!
Я задохнулся – «очень дерьмово» никуда не делось, подкарауливало, дожидаясь своей минуты.
– Рисс… он…
– Знаю. Да и по тебе видно… Мы в старых газетах некролог нашли по тем ловцам. Пишут, что омегу беглого сцапали, а потом в автокатастрофе вместе с ним… Вечная память. – Льен отступил в проулок – ему всегда плохо удавалось сочувствие – оглянулся: – Если тебе интересно, альфа, то – нет. Я не получаю удовольствия от этого дерьма. От того, что умрут их дети. Но я очень даже вижу во всём этом справедливость! Правильно, что это произошло именно так. Поделки получили по морде в обратку своей же программой!
– Ты знаешь о программе?
– Угу. Но такого я, конечно, не ожидал… – Он указал за спину, где за кирпичными стенами бесновался город. – Ты это… сейчас помолчи пару минут, ага? Мне Тара надо успокоить. Нервничает.
Льен развернулся и пошёл в проулок. Бросив шлем в мусорный бак, я двинул следом.
От Льена не пахло абсолютно ничем: может, «некусайка», может, что новое придумали. Поэтому я только сейчас вспомнил, что теперь у них с Таром один эмоциональный фон на двоих. Как и в нашем с Риссом случае, управляющий центр достался омеге. Тому, кто из пары лучше владел собой.
У Рисса не было времени, чтобы отточить этот навык. Не только отзываться на мои эмоции, но и кардинально менять их. Лишь однажды это удалось ему, когда он заставил меня согласиться на фатальную вылазку в Репродуктивный Институт. Получилось в первый и в последний раз.
А вот Льен, целых семь месяцев проносивший метку на шее, научился прямо на ходу «подкручивать мощность». Насколько же сильную связь возможно выстроить со временем? Как глубоко проникнуть друг в друга…
Видно, судьба у меня такая: где Тар и Льен, там зависть.
Длинный проулок перегораживала проволочная сетка, за ней снова тулились жестяные контейнеры, похожие на мусорки. Подпрыгнув, Льен перемахнул сетку, я – следом. Через ещё несколько метров, за следующим баком, он присел на колено и приподнял крышку люка в асфальте. Вертикальная железная лестница под ней вела вниз, во тьму. Я вздохнул:
– Каныга…
Ну, а куда тут ещё податься?
– Ты думал, мы пентхаус заняли? – отозвался Льен. – Лезь.
Внизу сильно воняло сортиром. Сапоги до лодыжек промокли вмиг – по низкой бетонной трубе текла всякая дрянь из жилых домов. Льен достал из внутреннего кармана куртки шахтёрский фонарь и надел на лоб. Я обратил внимание: его ноги были обуты в цельнолитые боты с высокой шнуровкой – непромокаемые и жутко дорогие. Да и вообще одет он был в очень даже добротное шмотьё, не в мусорке найденное.
– Вы в каком-то логове крыс остановились? – поинтересовался я.
Все крысы уже с полгода как обитали в коммуне «Надежда».
Льен бодро двигался по душному тоннелю, разбрызгивая ботами мочу.
– Не знаю, чо там за логова, – ответил. – Мы в бункере Хитэма Салигера, вечная ему память.
– А-а-а…
Конечно. Для двоих изгоев – самое приспособленное для жизни место в Саарде. Хитэм так мечтал, что в его норе когда-нибудь поселится омега.
– Мы тогда… из Лахты… наобум пошли. – Льен не оглядывался, но я чуял, что ему, как и всем нам, тяжко вспоминать тот день. – Лишь бы ловцы на хвоста не сели. По лесу вдоль трассы двинули. По воде петляли – вдруг собак пустят? Тар километров через двадцать сложился. И так долго держался: в животе дыра, ливер отбитый, руки ломаные. Рухнул под ёлкой и в отруб. А тут – ночь. Думаю, ну приплыли. Щас он кровью изойдёт. Дубину выломал, пошёл на трассу. Кинулся первому попавшемуся под колёса. Пофиг – всё равно сдыхать. Тот по тормозам, выскочил, давай орать: куда лезешь. Я дубиной – хрясь. Из машины второй – я и ему по шапке. Сам от себя такой дури не ждал. Насмерть. Дохляков в салон затащил, тачку с трассы откатил в лес подальше. И сам к Тару с аптечкой. Перевязал. А потом взял и вколол ему cвоей крови. Где я универсальную возьму – лопай, что дают. Что-то надо было сделать, что мне – сидеть, смотреть, как мой альфа отходит? А он к утру зашевелился…
Через узкое отверстие я перелез за Льеном в соседнюю трубу. Какое-то время шли по сухому, затем труба пошла вниз, помоев прибыло.
– Под той ёлкой мы дней пять зависали, – продолжил Льен. – Тар не ходок. Я б его до машины на себе не допёр. Жевали, чо под ногами было. Хорошо хоть лето. Да ручей рядом. Ночью дубарь, днём – пекло. Тар анестетики из аптечки в первый же день пожрал. Руки синие, распухли. Шину кое-как сделали из коры. Он говорит: далеко не отходи, пока не оклемаюсь. Всё боялся, что встряну во что-нибудь, а он защитить не сможет. Долго я его от этого отучал… Мне говорит – сиди, а сам на луну воет. Я крышку от аптечки отломал, воду ему таскал с ручья, чтоб руки хоть охладить. Короче… хлебнули мы там.
Льен вытер пот со лба, шлёпая по помоям модными ботами: после морозного города здесь было жарковато. Хлебнули они, говорит. Кхарнэ, Тар ждал его дома! Живой! Всё остальное – бытовые неурядицы.
– Сначала в Гриард хотели податься. – Он оглянулся на ходу, ослепив меня фонарём из салигеровской норы. – Но там уже ни провизии, ни вещей, ни оружия. Ещё и эти «грабли» не сегодня-завтра туда догребут. Тар говорит: идём в город? Бункер спрятанный, зиму переждать можно. Вода, тепло, электричество. Жилец один погиб, второй с кланом уехал. А код от двери Тар узнал, когда старый Салигер привёл вас туда.
– Ну да… – Неожиданно я вспомнил. Хитэм удивлялся, что Тар запомнил числа, которые он сам запомнить не мог. Несмотря на то, что его воспитал профессор кибербезопасности. – Там что-то делится на единицу…
Льен хмыкнул:
– Я подозревал, что этот код знают все, кому не лень… В-общем, решили мы под Саардом затихариться. Месяца полтора по лесу мыкались, ждали, пока Тар окрепнет. Он крыс этих опасался, которые в тоннелях. Думал, их тут как говна за баней. Говорит, такие не посмотрят, что омега меченый, что сам он подземная знаменитость. Его приговорят сразу, меня по кругу пустят. Пока «муху» заряженную у участкового не добыли, идти не хотел… Добыть-то добыли, а толку... – Льен вздохнул. – Кости у него срослись, но рукам каюк. Один мизинец еле-еле шевелится. Как его это напрягает, ты не представляешь… Короче, я эту «муху» и потащил, а ему дубину верёвкой к руке примотал. А в итоге за всё время мы ни крыса ни одного не видали, ни ловца. Ходили, бздели на каждом шагу. Даже нитки поперёк тоннелей растягивали. А получается, никто тут, кроме нас, не ходит.
Ну, с крысами понятно. Когда Тар и Льен пришли в Саард, крысёныши уже вовсю клановых омег натягивали. А вот ловцы… Перестали спускаться в тоннели после того, как их предводитель Шейл… в том минивэне…
алый, распухший до небес взрыв
«Очень дерьмово» охотно куснуло за больное – чтоб не забывал, не расслаблялся. Будто я мог забыть.
Я поспешно сменил тему:
– И как там, в бункере?
– Шикардо-о-о-с! Места полно, светло, тепло. Пятьдесят три канала по телику. Я первое время днями и ночами кнопки переключал. Тар, конечно, не любитель киношек, лежит, на меня пялится. Любуюсь, говорит… – Его голос зазвучал мягче – мне не показалось: Льен оказался способен на сентиментальность! – По ночам вода уходит, можно сухими наверх выбраться. Не поверишь, в их гамназинах приличные овощи ящиками выкидывают! Чуть с гнилинкой – они не жрут! Тар их всю осень в рюкзаке в бункер перетаскивал. Консервы – до конца срока годности ещё месяц – на помойке лежат. Нормальные, жрабельные консервы. Но это редко. Зато овощей – уйма… – Он остановил меня. – Дальше осторожней, спускаемся вниз. Там скобы будут, держись за них.
Фонарь высветил провал посреди трубы. Потоки помоев с нашей и противоположной стороны водопадами стекали в вертикальную шахту. Закатав рукава, Льен полез во тьму, привычно хватаясь за что-то, невидимое во тьме. Я пополз в узкий лаз за ним следом, нашаривая пальцами скользкие железные штыри, торчащие из стен. Помойный водопад прямо перед мордой тёк.
Внизу нас встретил кирпичный тоннель – из самых заброшенных, где сверху свисала лохмотьями какая-то липкая сырая дрянь. Льен отряхнулся и зашагал дальше, поднимая ногами брызги.
– Вишь, мне от Хитэма прикид кое-какой перепал. – Он подёргал за свой меховой воротник. – Во-о-о-от… А в боксе его деда… тьфу, в комнате, не привыкну никак – там пара компьютеров осталась. Нам когда надоело трахаться и фильмы смотреть, думаем, для разнообразия сунемся, глянем-ка, чего там. Я-то в них особо не волоку, да и Тар тоже. Залезли – там папки какие-то, исследования, таблицы с картинками. Мы поняли, что старик ставил опыты над бетами. Интересно ж стало, начали дальше в компах лазать. Так мы о программе и узнали... о той самой. Салигеры подумывали применить её массово, типа такой гигантский опыт над всеми коммунами сразу. Но для этого надо было в телебашню залезть. А куда им! Там ещё список телепередач был, которые собирают максимальную аудиторию. Финал чемпионата Федерации по шахматам, обращение Сорро к народу в день победы, а самое массовое – процедура вступления презика в должность… Почти пришли.
Льен сунулся в боковую трубу и выполз из неё в тоннель уровнем пониже. Подавшись следом, я почти по колено вступил в тёплую воду. В новом тоннеле над головой смыкались аркой знакомые стены из рыжего кирпича, разграниченные ровной полосой: ниже неё – светлые, тысячи раз ошпаренные кипятком, выше – с налипшей чёрной слизью.
– О, ништяк! – одобрительно сказал Льен, направляясь по тоннелю. – Тут днём обычно затоплено, фабрики отходы льют. Но сегодня у них чутка сбился график смен, да? Я ж это… пару недель назад стал в город выбираться. С утра пройду тут, пока воды нет, а назад вечером, как фабрики закроют. Так-то мы с Таром пробздеться выходили – под Стену и в лес, за город. Но блин… – Льен замялся, будто оправдываясь. – Всё вдвоём и вдвоём. Нет, ты не подумай. Тар – он офигенный. Реально. Это я только и делал, что косорезил… Но он… сам знаешь. Ему внутри себя кайфово, и больше ничего не надо. В общем… от Тара нужно отдыхать иногда. Вот я и пошёл к бетам.
Да, он оправдывался. Представить страшно, что чувствовал Тар, когда истинный омега таскался по городским улицам один, без защиты. Но и Льена можно понять. Пусть у Тара хоть пять вселенных внутри, но снаружи-то маска. Каково им месяцами нос к носу – живая душа и каменюка?
– Тар волнуется, конечно, звездец как, – объяснял Льен. – А со мной-то не пойдёт. Я ему и так, и эдак талдычу, что мне нужно. Позарез прям... Похожу, потолкаюсь, по магазинам поглазею – денег-то шиш. И, веришь – легчает. Вечером домой несусь, как год не виделись… Вот и сегодня вышел по улицам прошвырнуться. У них же праздник, воцарение ынператора. Стою себе возле консерватории, в толпе на площади. Там экран висит огроме-е-енный. Стали показывать, как Сорро свою брехню толкает. И тут как начнётся! Заорали все, забегали. Рядом, в двух шагах, стоял пень какой-то с бутылкой газировки. Так он бутылку об асфальт – хренак, и «розочкой» себе по горлу! Лежит у меня под ногами, дрыгается… Потом эти… из окон посыпались! Я про старикову программу не сразу допёр. Он-то разрабатывал её, чтоб коммуны добрые к нам стали, а не коньки откинули. Потом думаю: в остальном-то всё сходится. Максимальная аудитория, воздействие через видео. Всё, как старик планировал. Значит, без него не обошлось. А раз он с кланом уехал, значит и вы можете быть замешаны. Ты, Халлар… вечная память. Думаю, надо разобраться. Снял с какого-то мертвяка шапку, дыру проделал для глаз, чтоб морду на камеры не светить. На стоянке ближайший мотоцикл угнал – и к телецентру. Засекут – дурачком прикинуться мне не впервой. Приехал, смотрю, со стороны стоянки пожарная лестница, и наверху дверь открыта. Шапку на морду натянул, захожу – а там сирена пищит, и лежат все, вроде целенькие… Это вы чем их так?
– Парализатором, – отозвался я. – «Суперы» сами синтезируют.
Льен присвистнул.
– Круть! Ну вот… шёл-шёл по коридорам. А тут ты… Здесь отойди к стене! – предупредил он. – А то ногой заденешь и провалишься.
На кирпичах, покрытых тёмной слизью, светлела выбоина. В этом самом месте Хитэм Салигер утащил Льена под воду. Выбоину сделал ножом Халлар, чтобы не потерять место.
Рисс ещё был со мной в тот день. Если б я почуял тогда, что жить ему осталось всего ничего… Ладонь бы его не отпускал, взгляда не отрывал бы…
Я тронул нагретый в испарениях помойки шёлк на шее. Мы с Льеном шли по священным местам: когда-то здесь ступала нога Рисса. Вот и лестница наверх, которая спасла нас от участи быть сваренными в промышленных отходах. И знакомый верхний тоннель в известняковых наплывах, где с потолка свисают грязевые сталагмиты…
– Знаешь, альфа… – Льен заговорил будто виновато. – Мы не ждём, что вы Тара простите и назад нас примете. Теперь тем более. Стрелять он уже не будет. А инвалид вам в клане нахрен не всрался. Поэтому сразу говорю: мы ни на что не претендуем. Я туда, в телецентр, полез… думал, может, помощь нужна. Я-то за последние пару недель полгорода облазил уже, много чего тут знаю. Или, может, вы захотите потом в Саард приезжать. Ну, помародёрить после этого... Мы бы вам помогли…
Он умолк. Шёл, хрустя ботами по известковой крошке.
Общения он хотел, понял я. Компанейский Льен настолько закис в их берлоге, что готов был жопой рискнуть, лишь бы восстановить утраченные связи. Вот и рванул к горящему, атакованному неизвестно кем телецентру. Вдруг это мы? Вдруг они с Таром больше не будут одиноки в этом бетонном муравейнике? Они ведь покинули нас, потому что Рисс узнал в Таре истинного. Теперь, когда малыш ушёл к Отцу-Альфе, у них не осталось причин скрываться от клана.
От незаметного нажатия кусок кладки отъехал в сторону, открывая следующий тоннель. Сухой бетонный пол был выметен ещё тщательнее, чем при Салигерах. Целых четыре пластмассовых метлы стояли в ряд у стены – истёртые чуть ли не до рукояток. Чем не средство от скуки?
– В клане сейчас всё по-другому, – сказал я. – Ты не поверишь, где мы остановились. Помнишь, Халлар не разрешал говорить, где убежище, особенно тебе?..
– Стопэ! – Льен резко развернулся. – Не говори, Дарайн. Мы с Таром не должны этого знать.
Он был прав. Я не имел полномочий решать – позволить им вернуться в клан или нет. Я и сам изгой c проступком потяжелее, чем предательство под давлением, в котором был повинен Тар.
Но, кхарнэ, весь клан согласился простить коммунам зачистку – ни больше ни меньше! Неужели они не поймут слабость привлечённого альфы, который защищал истинного?
– Бернард Холлен сейчас за главного, – сообщил я. – И он…
– Господин Огонь? Я не сомневался.
– Вам позволят вернуться. Я уверен.
Тоннель упёрся в знакомую стальную дверь. Льен остановился у цифрового табло, набирая код.
– Мы не вернёмся в клан, Дарайн, – сказал он хмуро. – Мы теперь только сами.
– Почему? – удивился я.
Только что жаловался на недостаток общения, и вдруг – на тебе.
В двери щёлкнуло. Льен подцепил пальцами край и распахнул вход в освещённый первый зал бункера.
Здесь пахло домашней едой, альфой, омегой и сексом. Салигеровская нора пропиталась сексом, намертво, как мой бокс в Гриарде, будто тут не раз отжигали на каждом квадратном сантиметре поверхности, включая потолок.
Я помнил это место хаотично заставленным разномастной мебелью так, что шаг было не ступить, и заваленным хламом: проводами, шмотками, грязной посудой… Теперь же от нагромождения мебели осталась только пара шкафов вдоль стены, единственный диван напротив телика, подпирающие потолок колонны да старинный обеденный стол на двенадцать персон. Зал оказался огромным, как подземная автостоянка. Остальное сожгли, что ли?
Включённый телик на стене показывал серую рябь. В местном телецентре включать форс-мажорные пропагандистские ролики было некому.
Вымытый пол с давно облезшей краской сиял чистотой. Нигде ничего не валялось, диван аккуратно застилало покрывало. На журнальном столике перед диваном лежал только пульт: строго в середине столешницы. В углу, где находилась обложенная кафелем кухня, на чистом столе выстроились чайные чашки – в ряд, строго по размеру, от большой до маленькой, ручки в одну сторону повёрнуты.
Тар всегда терпеть не мог «этот ваш хаос».
Он вышел навстречу из-за колонн, напряжённый, как перед атакой. Зыркнул грозно, угрожающе оскалился на меня. Будто я посягал на что-то, ему принадлежащее. Да ни боже мой.
– Всё в порядке! – Скинув мокрые боты у входа, Льен бросился к нему, обнял за шею. – Спокойно. Дарайн ничего ему не сделает.
Ему?
Бункерное заключение пошло дурику на пользу: морда сыто залоснилась, мышцы снова налились мясом. Как раньше, когда они жили с Льеном в одном боксе над техзалом, а первая группа не знала равных в клане. Босой и бритый наголо Тар был одет в короткое для него трико на резинке, вместо рубашки болтался кусок ткани без рукавов: то ли бывшая простынь, то ли скатерть, просто обрезанная по краям и грубо сшитая на плечах и по бокам; на срезах торчали нитки. Понятно: в бункере вещей нормального альфьего размера не оказалось, а портной из Льена никудышный. Мой Вайлин куклам лучше одёжки шил.
Дурик одной рукой обнял Льена. Стоял молча, продолжая враждебно хмуриться мне. Его заново раздавшиеся плечи будто загораживали, охраняли от меня дальний конец зала. Там, за его спиной, на тумбе с бортами вверху, обильно застеленной тряпками… что-то шевелилось. Живое.
Вот это номер! Когда они успели?
Из вороха на тумбе показалась крохотная розовая ножка.
Так значит, не от тяжёлой болезни Льен выглядел дохлым и измученным. Беременность в затхлом бункере и недавние роды высосали из него силы. Вставший в стойку Тар защищал от меня ребёнка, которому оставили жизнь вопреки всем правилам клана.
Я с укором покачал головой:
– Бракодел.
Снайпер, который промазал дважды подряд. Снова бета.
Льен скинул куртку прямо на пол, пропрыгал к тумбе и завозился там с пелёнками. Тар немного расслабился. Подобрал куртку, сунув под неё руку, открыл шкаф и повесил куртку на вешалку. Его бессильно висящие ладони были туго перемотаны эластичными бинтами, и управлялся он достаточно ловко: толкал, подхватывал. Насобачился уже, видать.
Похоже, Тару было побоку, откуда я взялся, и что происходит. Поприветствовать меня он забыл.
Я стащил мокрые сапоги и носки и остался босиком неловко мяться у входа.
– Дарайн, ты же был там, где клан сейчас, да? – спросил Тар вместо приветствия, глядя в пол, как обычно.
Я растерялся.
– М-м-м… ну, несколько дней назад был.
Дурик вскинулся, глаза заблестели надеждой. Шагнул ко мне:
– Видел мою коллекцию оружия? Её берегут или растащили?
Он чуть не пританцовывал от волнения. Его не интересовало, живы ли остальные, и чем обернулось его предательство. Ему было неважно, как я оказался один во вражеском городе, почему телик показывает серую рябь, и какой говноворот происходит наверху. Тара беспокоила судьба разнокалиберного дерьма в коробках!
Господи, что такого офигенного нашёл в нём Льен?
Тар выглядел таким пылким и по-детски искренним в своём эгоизме. Что бы он почувствовал, если бы я сказал правду? Что всё лишнее давно на свалку свезли?
– Не знаю, Тар. Я не видел твою коллекцию.
Скажи спасибо, что мне не хочется расстраивать твоего омегу. Льену меньше всего сейчас нужно отражать тоску Тара по утраченным железякам.
Вместо того, чтобы огорчиться, Тар заулыбался. Глупо, нелепо – он не умел по-другому. Оглянулся назад, на Льена.
Управляющий центр их пары был счастлив. Льен выплыл из глубины зала, заботливо держа на руках ёрзающий свёрток.
– Глянь, Дарайн. Это Шансик. Третья неделя ему пошла. На шестом месяце родился, как я. Но ничего, крепенький. Хошь подержать?
Свёрток почти весь у меня на ладони поместился. Торчала из-под ткани ступня размером с фалангу пальца: пеленал Льен ещё хуже, чем шил. Я не знал, что дети такие мелкие бывают. Мои-то по четыре кило рождались, а этот – невесомый. Потому, что шестимесячный, или потому, что бета?
– Вы назвали сына Шанс?
– Ага… – Льен – гроза Гриарда – сиял весь: от нежности, от родительской гордости. – Решили дать шанс. Ему, себе… Что было, то было. Пусть всё заново…
Оказавшись вдали от клана, они с Таром могли жить по своим правилам. И Льен, который зарекался когда-нибудь снова рожать, теперь действительно получил шанс. Судя по рассказу Льена, зачали они этого ребёнка ещё до прихода в бункер, где-то там, в лесу между Лахтой и Биншаардом. Не было у них особого выбора, когда течка началась. Только повязаться.
С красной сморщенной мордочки на меня посмотрели серо-стальные глаза Тара. Рот размером с пуговку скорчился, послышался слабый кошачий писк. Когда орали мои дети, у Абира в лазарете пробирки дребезжали.
– Ого, голосина какой! – Льен бережно забрал у меня младенца, чмокнул его щёку. – Иди сюда, жопка наша. Протестует, слышь? С характером, в папулю-омегу пошёл. Ух, чую, дадим мы друг другу просраться.
Тар вмешался:
– Он уже… Я два раза кормил.
– Бутылку из-под мыла с дозатором прокипятили, и из неё кормим, – объяснил Льен. – Молока нет. Кашу на воде даём, бульоны из овощей. Чамкает, аж шум стоит. Помнишь, Арон родился, его так кормили? Потом Халлар коз пригнал...
О, я помнил. Наше голое, пустое, тревожное детство. И Халлар – свет наш в окне, опора, дающая необходимое чувство защиты. Возможность спокойно заснуть ночью, в безопасности.
И вот – ни Халлара, ни Арона. И я – где-то между…
– Кстати, раз ты здесь, – вспомнил Льен. – Поможешь? Пупок ему прижечь надо. Чтоб как у инкубаторских шрам остался. У меня рука не поднимается. У Тара тем более.
– Да… конечно.
Всё правильно. Льен и Тар не строили иллюзий, что в ближайшее время что-то изменится. Рано или поздно их сын вольётся в ряды своих. Не будет же он вечно сидеть в бункере. Захочет – будет тянуть родителей-подпольщиков. А не захочет…
– Понимаешь теперь, почему мы не можем вернуться? – вздохнул Льен. – Что они сделают с ним?
Чума, конечно, не даст зарыть малявку на заднем дворе виллы рядом с родителями Льена. В детдом свезут их Шансика. Если в коммунских детдомах ещё остался кто-то живой после сегодняшнего…
Если после сегодняшнего вообще хоть что-то останется от прежней жизни.
Молчание бункера нарушал лишь белый шум из телевизора. Счастливые родители лыбились, глядя, как мелкий бета корчит рожицу на руках у папки. Льен и Тар отдали свои жизни на откуп этому пищащему кошонку в пелёнках. Такова наша природа. Мы не рациональные беты. Мы – любовь: в каждом вздохе, в каждом шаге. Сопротивляться бесполезно и чревато.
– Что ж… – Я прошёл дальше от входа и расстегнул верхний ремень разгрузки: тепло у них тут. – Попить, что ли, дайте. Как у вас с водой?
***
С крыши блочной девятиэтажки в центре Саарда было видно, как садится солнце за Защитной Стеной. Бесконечная стая воронов тянулась из города в закат. Нажрались. Завтра их пир продолжится.
Закрыв глаза и сняв шапку, стоящий чуть дальше Тар ловил последние лучи – лицо по-мертвяцки белое от долгого сидения под землёй. Закутанный в мех Шансик дрых у него на груди, в слинге. Причмокивал во сне из бутылки, которая крепилась широкой резинкой к руке Тара. Эти резинки частично заменяли ему пальцы: так можно было держать ложку, какие-то лёгкие предметы.
Облокотившись на ограду крыши рядом со мной, Льен смотрел вниз, на улицы, зачищенные волной смерти. Коммуны так и лежали там: на тротуарах, газонах, трамвайных рельсах. Застывшие на холоде тела.
– Тихо как… – прошептал он.
Попадались и живые. Кто-то в строгом костюме с галстуком ошалело брёл между разбитых машин. Какой-то старик сидел под рекламным щитом, завесив лицо растрёпанными седыми патлами… Одного молодого мы встретили на лестнице, когда поднимались сюда. Я смял его, проходя мимо.
Над раненым Саардом вздымались в небо столбы дыма. Горели высотки, которые некому было тушить. Где-то белые клубы врастали в низкие облака, где-то чадило чёрным. Ни полиции, ни опровцев на вертолётах, ни врачей, ни армии с БТРами...
Старательно выстроенная коммунами система безопасности пала и даже не пёрднула на прощанье.
Пятая часть суши коченела трупами на морозном ветру. И для нас, и для коммун начиналось новое время. Время новых угроз и новой борьбы. Пересмотра сил: как оказалось, один по-муравьиному крохотный удар способен не то что пошатнуть колосса, а даже выбить ему глаз. Вот тебе и око за око.
Слова Бернарда действительно оказались пророческими. Мы с Халларом станем легендой.
Конечно, наивно надеяться, что выбитое око колосса сойдёт с рук муравьям. Но, помимо оружия, созданного во имя памяти Мио и Хитэма, у нас, альф и омег, есть и другие преимущества. Во-первых, за эти годы мы привыкли бороться и погибать. Тогда как изнеженная покоем Коммунская Мировая Федерация подрастеряла зубы. И, во-вторых, у них никогда не было той нашей силы, которую они считают слабостью. Силы, благодаря которой пустой изнутри альфа с выжженной душой оказался способен устроить вот это всё… И когда уходит свет, эта сила помогает нам найти то, за что можно зацепиться, чтобы не сгинуть во тьме.
Внизу показался медленно ползущий пикап. Старинячий драндулет с трудом пробирался сквозь битые обломки машин. У перегородившего дорогу жмура драндулет встал. Скрипнув дверцей, из кабины вылез такой же дряхлый, как и его транспорт, дедок. Подтянул жмура, буксуя сапогами от натуги, и тяжело перекинул тело в кузов пикапа. Там уже навалено было: торчали поверх борта чьи-то ноги в ботинках. Освободив путь, водитель драндулета деловито задрынчал дальше по улице.
Красное солнце не успело нырнуть за горизонт, а по-прежнему живой Саард уже начал самоочищение. Цитадель ненависти к нам. Сегодня мы такую лопатищу подбросили в топку этой ненависти! Она и раньше способна была сожрать наше будущее, а уж теперь…
Я погладил шёлковый шарф на шее. Сунул пальцы в рот и сковырнул с дальнего зуба прилепленный комок парника. Ядовитая конфета полетела с девятого этажа и растворилась там, в заполняющих город сумерках.
Не уверен, но кажется, я нашёл, Халлар.
Шестнадцать зацепок. Ах, да, семнадцать уже.
Глава 36
коммуна «Надежда», подземный бункер
за 70 часов до трансляции
Он жался, притискивая меня к стене; деревянный резной орнамент больно давил в лопатки.
– Скучал по тебе. – Мягкие ладони нырнули под мой свитер, заскользили по животу. – Наши хамеют, у них омег вон сколько. Институтские – старые, не люблю таких. Подземное быдло даже целоваться прилично не могут. Ни один с тобой рядом не стоял. Течка через две недели, а пригласить некого. Вы же вернётесь к тому времени?
– Крил…
Не так, не здесь, не сейчас. Не ты.
Никто.
– Садись, Дарайн, сюда не зайдут. Потом в дороге выспишься. – Жарким шёпотом, и за ушком мне лизнуть. Ага, вот так.
Предсказуемо. Одни и те же заманушки, как по писанному. Прежде я на этом этапе уже так заводился, что ход мыслей терял.
– Ты хотел что-то про Астро сказать... – Я отвёл настойчивые пальцы от своей ширинки.
– Да что с ним будет, с этим Астро? Всё с ним в порядке. Кувшин вон Керису разбил. Позволь себе расслабиться. На вылазке всякое случиться может. Бернард половину альф увозит – явно что-то серьёзное готовится. Вы же со смертью играете, Дарайн. Вдруг у тебя больше не будет такого шанса?
Кхарнэ, я б раньше за такие искорки игривые в глазах, за эту чёлочку, за губы, нарочно для яркости накусанные…
Раньше.
Миг – и игривость Крила сменяется бурей.
– Чего ты рожу-то воротишь? Не понял ещё? Всё, секс-машина, прошли твои времена. Думаешь, тебе улыбнётся кто после того, что ты сделал? Да если узнают, что я тебя до течки приглашал, меня самого во враги запишут! Ему навстречу идёшь, а он… Не хочешь – катись на свою вылазку. Можешь не возвращаться, никто тебя тут не ждёт!
Ужалил. Что такое ушибить пальчик тому, у кого в груди дыра размером с Циренский пик?
Крил глупый. Почему я раньше не понимал? Поразительно красивый и такой же поразительно тупой.
– Береги Астро.
Я закрыл за собой дверь, уходя. С этой стороны на ней болталась на верёвке картонная табличка «не беспокоить».
– Халлар, нас уже у фургона… ждут. – Я запнулся на входе.
Кровь, кровь, кровь! Брызги на исцарапанном паркете, на ножке стола, на высокой спинке компьютерного кресла, на столешнице – багровые подтёки. Заляпан красным монитор и выглаженные штанины старого Салигера. Монитор работал: показывал толпу народа, выступление какое-то.
Бесцветно-серые глаза лежащего на полу Мыша смотрели в потолок, полчерепа – в кашу. Из «майкара» в башку. Входное отверстие – точка, выходное – глубокая воронка в мясе.
Халлар протёр свои забрызганные берцы вязаной кофтой убитого, поднялся с корточек.
– Ты же Бернарду обещал, – удивился я.
Он оскорблённо оглянулся:
– Такого ты, значит, мнения обо мне? Ну, спасибо.
– Это не ты его…
«Майкар» с глушаком лежал на столе рядом с дедом. Тому спуск нажать – как пальцами щёлкнуть. Сколько бет с разодранными задницами он добивал за Хитом?
– Мне показалось, вы с ним подружились, – сказал я деду, указывая на мёртвого.
Салигер подкатил в своём кресле ближе к столу, скрюченные пальцы запрыгали по клавиатуре. Прошуршав дисководом, компьютер выплюнул диск.
– Товарищ Кройт мне больше не нужен, – объяснил дед, вкладывая диск в коробку. – Он выполнил свою задачу.
– Бернард не обрадуется.
– Кройт был обычным завхозом. – Дед пожал плечами. – Если господину Холлену нужен интеллектуал, ему привезут академика. – Он посмотрел на Халлара, протягивая ему диск в коробке. – Для меня было честью работать с вами, господин Тэннэм. И с вами, Дарайн. Удачи.
Перешагнув через Мыша, Халлар взял диск, спрятал во внутренний карман куртки и закрыл на «молнию». Видно, это и был наш драгоценный груз – видеосюрприз для коммун.
– Благодарю, господин Салигер, – сказал Халлар. – За всё, что вы для нас сделали. И лично для меня.
– Я сделал это не ради вашей общины и не ради вас... – Дед покачал головой. – Уверен, Хитэм одобрил бы мои действия.
– Вечная память.
Кулак к сердцу:
– Вечная память.
И тебе, глазки чёрненькие. Если есть там что-то, свидимся скоро.
край леса рядом с транспортной базой в трёх километрах от Биншаарда
за 64 часа до трансляции
Сверху, с холма, ряды гаражей и складов походили на десяток вытянутых в поле гигантских гусениц с белыми от снега спинами. «Гусениц» медленно поглощали промозглые сумерки. По далёкой полосе дороги сновали к складам и обратно разноцветные пятна грузовиков. Дальнобои заказы развозили: транспортная база работала круглосуточно.
В порывах ледяного ветра над обнажённым лесочком кружила снежная крупа. Большинство альф даже из фургона вылезать не стали: студило так, что печёнки примерзали друг к другу. Некоторые всё же вышли ноги размять. Кто-то курил, прикрывая ладонью огонёк сигареты и распространяя вонь табака; кто-то грел озябшие пальцы о кружку с чаем из термоса. Так себе начало весны. В Гриарде в это время пролески из земли прут вовсю.
Сидя на поваленном деревце, Бернард не отводил глаз от бинокля, следя за движухой грузовиков внизу. Расстёгнутый ворот его куртки трепало ветром, перчатки лежали на ветке рядом. Снег таял, не долетая до непокрытой головы: перед жаром Бернарда сам мороз пасовал. На покрасневшем ухе висел наушник.
Более получаса назад фургон, гружённый разобранными декорациями, скрылся там, между «гусеницами» складов. Сдавать груз Чет поехал один. Да, «супер», гениальный, изворотливый, сильный. Но – один. Безоружный, беззащитный омега с палевной родинкой, замазанной гримом. Нервничали все.
Транспортная база бралась за перевозки любой сложности. Наёмная фура доставит нашу чудо-конструкцию в Саард к оговоренному времени. Довезут всё в целости и сдадут под роспись получателю по имени товарищ Одо. Ни псы, ни сканеры на КПП не найдут в грузе наёмника ничего подозрительного.
После летнего прорыва пытаться снова попасть в Саард через Защитную Стену безнадёжно. Повстанцев так и не поймали, а значит, охранные меры на въездах ужесточили по максимуму. Букашка не проскользнёт, не то что полный фургон альф. Поэтому мы проникнем в город по частям: декорации – отдельно, мы сами – отдельно. Крысиными тропами.
Я вжикнул «молнией» на куртке, расстёгиваясь, и подставил морду снегу. Ветер обрадованно сыпанул крупы за пазуху, вторгся в тепло под синтепоновой подкладкой, выстуживая там до костей. Вот бы душу можно было так заморозить, сделать себе ледяную анестезию…
Мои берцы вязли в рыхлой почве, подошвы чавкали при ходьбе. Чавканье с лёгким хрустом: грязь начало морозом схватывать к ночи.
Стылый лесок чем-то напоминал меня самого. Пустой, мёртвый – голые ветки и ни запахов, ни звуков, ни шевеления живого. Но, в отличие от меня, через пару недель здесь потает всё, набухнут почки, заползают тараканы всякие и прочие жучары. А моя тушка к тому времени разлагаться будет полным ходом.
– Застегнись, дурень. – Прислонившись к дереву, Халлар смаковал сигару. – Хорош ты будешь, если завтра рухнешь с температурой.
Я послушно запахнул полы и натянул на уши шапку задубелыми даже в перчатках пальцами.
– Слышь, Дарайн. – Зажав сигару в зубах, Халлар потянулся во внутренний карман куртки и вытащил смотанный кусок синей ткани. – Думаю, я должен с тобой поделиться. Так будет честно.
Сердце запнулось. Рухнуло в живот, тут же ракетой взмахнуло к серым тучам. Мозолистые руки Халлара размотали знакомый синий шёлк. Нежный омежий шарф затрепетал на ветру. Тот самый – шарф Мио. Омега Халлара носил его перед своей гибелью семнадцать лет назад. Халлар отдал его Риссу. И в последний час Рисса этот шарф был на нём, я помнил. Малыш сбросил его, выходя на поляну к коммунам, чтобы показать им татуировку на шее.
Шарф смерти.
Не может быть!
Сложив шёлк пополам, Халлар рывком разодрал его на две части поперёк и протянул мне половину.
Я торопливо стащил перчатки, дрожащими руками схватил нежданный подарок. Холодный шёлк, лаская, коснулся кожи; снежинки не таяли на нём, соскальзывали по гладкому. В груди колотился набат, перехватило дыхание. Слабые ноги подкосились, жопа рухнула в мокрое и ледяное. Смяв ткань, я неверяще уткнулся в неё лицом и прикрыл глаза.
Да!
Мой бред, мой рай, моя наркота! Шарф ещё хранил аромат Рисса.
Повело голову, как пьяному, потеплело внутри, заныло сладко. Я вдыхал снова и снова, аж в глазах кружиться стало. Больше не чуял холода, не видел ненастного леса и озябших альф у фургона.
Я снова касался Р и с с а.
Мне сияла улыбка на бронзовом лице, я слышал певучий голос.
– Да-а-ар…
Будто он рядом. Пусть недостижимый: не обнимешь, не проведёшь по кудряшкам, не прижмёшься к горячему телу. Но и это много. Он не исчез бесследно – у меня остался его аромат. Пропитанный Риссом кусок тряпки.
И пустота, и бессильная тоска, и немой крик – «очень дерьмово» знало свою работу.
Твёрдая рука сжала моё плечо, в нос ударило сигарной вонью.
«Соберись», – понял я несказанное. – «Немного осталось. Капельку. Надо, Дарайн».
Альфы отворачивались от меня, сидящего в грязи. Наблюдать чужую боль напряжно. Кому понравится?
– Халлар… Спасибо.
Шикарный последний подарок.
– Вставай. – Он потянул меня за локоть, помогая подняться.
Обрывок шарфа синел у него вокруг шеи. Всё правильно. Шарф смерти носят те, кто вот-вот…
Лютый ветер продувал мокрые штаны, колол тело ледяными иглами. Обернув своей половиной шарфа шею, я застегнул «молнию» куртки до верху. А то ещё выветрится аромат, и снова останусь ни с чем. Под воротником чувствовалось шёлковое прикосновение – будто сам Рисс гладил меня там.
Он никогда меня не гладил.
Открылась дверь фургона со стороны водителя. Сино в строгом коммунском пальто спрыгнул с подножки. Краснощёкий: в кабине печка кочегарила. Чавкая ботинками, он прошагал к Бернарду, сел рядом с ним на ветку и натянул ему вязаную шапку на голову:
– На тебя смотреть холодно.
Бернард нехотя отвёл взгляд от бинокля. По-деловому поправил завернувшийся клапан кармана у Сино на груди. Тот опустил ресницы – кажется, принял это за ласку. Судя по обожающим взглядам, Сино готов был хоть сейчас подставиться Бернарду, не дожидаясь течки. Ишь, как к плечу ластился.
Альфы угрюмо косились на них, переглядывались, хмуря суровые рожи. В этих переглядываниях не было ничего хорошего. Зависть. Я не понаслышке знал, куда это может привести: урок Гая и Карвела пошёл впрок.
Особенно угрюмо зыркал Райдон, пожёвывая палец перчатки. Как я слышал краем уха, у них в третьей группе так и не срослось. Во время беременности Райдон дулся на Сино за то, что тот забеременел от меня, а Сино ему так этого и не простил.
Вроде умный омега, но всего ума ему не хватало, чтобы понять, что он подставляет Бернарда. Правда, тому доставало соображалки не замечать омежьего призыва. По крайней мере, на виду у всех. Что там наедине было, фиг знает.
– Иди назад, не мёрзни, – отогнал его Бернард. – А то будет товарищ Одо с насморком груз принимать.
Сино покорно поднялся, спросил с надеждой:
– Со мной поедешь?
– Со всеми поеду. – Бернард обломал его. – В кабину сядет господин Тэннэм. Он лучше дорогу знает.
Разочарованный Сино затопал к фургону. Какими бы умными и опытными ни были омеги, а суть одна: близость самого авторитетного альфы заставляет их таять и стелиться. Халлар подтвердил бы, он столько лет был в роли «самого».
Поправив наушник, Бернард опустил бинокль и встал.
– Порядок. Чет возвращается, – сообщил он. – Садитесь, едем... Райдон, ты, наверно, дежурных не три, а четыре раза в сутки меняй. Пусть начеку будут. Как вернёшься, первым делом во флигеле приберите всё. Станки спустите в бункер, в каморку к Ливу.
– Сделаем, – кивнул Райдон.
Пока Бернард на вылазке, одноглазого оставляли в коммуне за главного.
Размазывая по кузову грязь, альфы полезли усаживаться. Точнее, укладываться: в тесноте, в холоде, на жёстком полу фургона, накинув капюшоны и положив под головы рюкзаки. Я успел отвыкнуть от таких поездок. А дорога неблизкая – Сино и Халлару успеть бы довезти нас к утру, пока темно.
Изначально хотели взять в Саард Чета. Всё-таки «супер» покруче будет, понадёжнее, да и компьютерным заморочкам Чет научился бы куда быстрее, чем Сино. Но старик Салигер отговорил. По нашему плану омега в любом случае увидит заражённую видеозапись. И если коммун она заставит возлюбить альф и омег, то поделка Чет воспылает любовью… к самому себе? К альфам? Во что это вылилось бы, никто предугадать не брался.
Все помнили, как реагировал на скрытую программу Рисс, который готов был с обрыва броситься. Рисковать и проверять реакцию Чета не стали, омеги не подопытные зверьки. Пришлось брать в Саард живорождённого Сино. Старик несколько месяцев учил его своим премудростям…
Через пару минут в быстро густеющих сумерках лесочка остался мёрзнуть один Райдон, поджидая Чета. Фургон, который отвозил груз до транспортной базы, сегодня же будет уничтожен. Ничто не свяжет коммуну «Надежда» с декорациями для саардского телецентра. Какие ещё декорации? Мы аграрии. Трактор вон чиним – посевная на носу.
Саард, заброшенный участок подземных тоннелей
за 34 часа до трансляции
К такому моё тело готово не было. Оказалось, отмахать тридцать километров по низким петляющим тоннелям – непростое испытание для того, кто семь месяцев провалялся пластом на тюфяке. Ноги отвыкли от нагрузки, и, чтобы не отстать, приходилось реально напрягаться.
Привычные к подземельям крысы шли весело, грубо подкалывая друг друга на ходу. Бернард – тот за восемь часов непрерывной ходьбы даже дыхалку не сбил. Чему тут удивляться, если чувак состоит из мускулов и огня? Следующий за ним по пятам Сино тоже, как заведённый, отмахивал километр за километром, не показывая признаков усталости. Омега шёл налегке: в рюкзаке портативный комп, вода, бутеры да коммунские ботинки, чтоб переобуться, когда наверх выходить. По сырой каныге он шоркал в резиновых сапогах.
Изредка Бернард притормаживал у развилок. Вытащив из кармана карту, изучал её и махал рукой:
– Сюда.
Какую-то часть тоннелей наши попутчики узнавали – здесь всё же была крысиная территория. Но некоторые скрытые места удивляли даже их. Составляя подробную карту, Хитэм, вечная ему память, проделал колоссальную работу. Пробираясь в спрятанные ходы, покрытые многолетним слоем пыли, мы могли быть уверены, что ни одна нога современного коммуна здесь не ступала.
Плечи ныли, передавленные лямками рюкзака. Жалкие тридцать килограммов, которых я вначале пути не чуял, под конец потяжелели и по ощущениям тянули на центнер с гаком.
Двести сорок полых внутри деталей (из них двести тридцать семь я выточил на станке лично) поделили на нескольких альф. Коммуны, которые рисовали эскизы, задумали эти детали в виде декоративных креплений для частей подиума. Но наши спецы эскиз доработали: каждую деталь начинили парализатором под давлением и заткнули «пробкой» с электродатчиком. В нужный момент все «пробки» отлетят единовременно по сигналу с пульта.
Мы не рискнули отправлять наполненные парализатором запчасти через Защитную Стену вместе с остальным грузом. Кто знает, что там за охранные меры у коммун? Вдруг заподозрят что-то, или сканеры почуют электронную начинку там, где её быть не должно? Поэтому палевные «снаряды» мы потащили через каныгу под Стеной на своём горбу.
– Руки подними.
«Некусайка» щипала нос, морозный воздух – влажную от брызг кожу. Стоя голышом в облаке аэрозоля, я сцепил пальцы на затылке, дрожа от холода. После нескольких часов сидения в сыром тоннеле, когда я уже рук и ног не чувствовал, пришлось ещё и раздеться.
Альфа из крыс – я не спросил его имени – убрал уже второй пустой баллончик и полез в потёмках шарить в рюкзаке в поисках третьего. Брызгал щедро, до мокрых подтёков – «некусайка» должна была маскировать мой запах целые сутки. Да, большую часть времени мне сидеть без движения, но всё равно маскировка на грани провала: силы «некусайки» хватало максимум часов на двенадцать.
Из приоткрытого люка в потолке сюда, в тоннель, долетал шум Саарда: редкий отдалённый гул транспорта. Карта вывела нас под огромную охраняемую стоянку. Трасса, видимо, проходила где-то рядом.
Люк пропускал еле заметную полосу света: в городе стояла глухая ночь. Альфы тихо сопели в темноте: шахтёрские фонари все потушили, чтобы нечаянный прохожий не спалил огни из-под земли. Только слабенько горели светоуказки.
Недалеко от этой самой стоянки сегодня вечером состоялась встреча товарища Одо (в лице Сино) и наёмного дальнобоя, который провёз наши декорации через Защитную Стену. С помощью арендованного погрузчика декорации переместили в также арендованный уже в Саарде фургон. Теперь Сино снова грелся в кабине, тогда как из меня выдувало последнее тепло.
– З-з-закрой, пожалуйста. Сквозит, – попросил я Бернарда, стуча зубами.
Прижавшись к вертикальной лестнице, Бернард бесшумно опустил люк и спрыгнул к нам вниз. Луч включенного фонаря осветил тоннель, где, рассевшись на рюкзаки, дремали остальные альфы. Рядом брызгали Халлара – его губы посинели от холода, тощие рёбра выпирали под гусиной кожей. Но на лице с подрагивающей от холода челюстью мне привиделось знакомое ликование. Кхарнэ, да ему, похоже, не терпелось встретиться с Мио.
Крыс рядом со мной смотрел косо, откупоривая найденный баллон.
– Очкуешь? – спросил с пренебрежением.
Я не стал отвечать. Крыс не понимал ни хрена. Болван думал, меня от страха трясёт. Он не подозревал, что самое страшное – это не коммунские пули, которые пробьют мне лёгкие и раздробят кости, и не разгрызенный комок парника, обжигающий пищевод. А чудовище, которое поселилось в груди. Пули – моё спасение. Горькое лекарство: сначала недолго будет паршиво, но потом я освобожусь. И правда, скорей бы…
– Зажмурься.
Брызги «некусайки» намочили мне лицо.
– Сино говорит, сторож заканчивает обход периметра, – сказал Бернард. – Сейчас в будку свою уберётся, и можно выходить.
Сев на корточки, он открыл деревянный ящик с ровно уложенными рядками деталей. Нашпигованные парализатором минибомбы готовы были присоединиться к остальным частям декораций. Удовлетворённо осмотрев содержимое, Бернард закрыл ящик и клацнул защёлками.
– Ну, хватит с тебя, – смилостивился надо мной крыс, убирая последний пустой баллончик.
У меня сегодня всё последнее.
Я потянулся к свежим чистым шмоткам, что лежали, приготовленные, на рюкзаке. Халлар уже надел штаны и дрожащими на морозе руками повязывал на шею заветный обрывок шарфа.
– Чаю? – предложил кто-то из альф. – Согреетесь.
– Чаю мы теперь с Отцом-Альфой попьём, – ответил Халлар.
Занырнув в свитер, он вытащил из рюкзака пустую бутыль из несминаемого пластика и сунул её в глубокий карман штанов. За сутки ожидания по-любому понадобится отлить.
Я вжикнул молнией джемпера, повесил на шею светоуказку. Озябшими пальцами застегнул ремни разгрузки, зашнуровал сапоги. Кнопка микрофона заняла место на груди. Побольше семян горянки распихать по карманам, плюс пару плиток шоколада – моя последняя в жизни еда. В рюкзак – маску-респиратор, связку дымовых гранат, комочек парника в спичечном коробке. Вот и готов.
Бернард заметно маялся. Мы с Халларом были частью его стаи. Даже я – паршивой, но частью. А он вынужден был оторвать нас от себя и скормить этой бесконечной ненасытной войне.
– Господин Тэннэм… – вздохнул он. – Всё-таки ещё раз спрошу: вы действительно хотите этого?
– Мало чего в жизни я хотел так же сильно, – ответил Халлар. – Шесть тысяч триста сорок пять дней. Хватит с меня.
Кхарнэ, он считал… Бился с коммунами, заделывал омегам детей десятками, учил нас жить, давал надежду. И всё это время считал каждый прожитый без Мио день!
Бернард охнул сочувственно. Имелось и у него слабое место. Чума не выносил, когда кому-то рядом было плохо.
– И ещё, Холлен… – добавил Халлар. – Извини, что называл тебя восторженным дураком. Нет, моё мнение о тебе не изменилось. Но за грубость извини. – Он протянул Бернарду диск – тот самый, что вручил ему старик Салигер позавчера. – Запись для Сино. Передашь ему?
Бернард взял диск.
– Прощайте, господин Тэннэм. Каждый в нашей коммуне будет гордиться тем, что был знаком с вами. И в будущем… много поколений будут помнить о том, что вы с Дарайном завтра сделаете. Вы станете легендой.
– Да ты пророк. – Бурчание Халлара смазало торжественность момента.
Интересно, говорил бы Бернард в таком тоне, если бы знал, как Халлар и дед перед отъездом расправились с его дружком Мышем?
Халлар повесил наушник и уложил в куртку пульт, с помощью которого мы в нужный момент активируем минибомбы. В самый защищённый нагрудный карман был спрятан модем. Крошечная фигня размером с палец. Завтра, десятого марта, около десяти часов утра, с помощью этого модема Сино через свой портативный комп получит доступ к компьютерам телецентра. И пустит в эфир дедову запись.
Наша с Халларом задача по-альфьи проста: добраться и воткнуть.
Накинув рюкзак, я встал за Бернардом у вертикальной лестницы, что вела наверх. Халлар поднял ящик с деталями и засопел за моей спиной.
– Пошли.
Из поднятого люка дыхнуло холодом.
Я столько раз представлял, какой этот Саард вблизи. Все эти небоскрёбы, парки со скамейками и фонтанами, клумбы для цветов и клубы для развлечений, стадионы, пестрота, движуха…
Как бы не так. Мы выползли из люка и оказались между забором из ребристого металла с одной стороны и длинным рядом разномастных легковушек, что стояли к нам задницами – с другой. Снег в Саарде потаял: под ногами стелился сырой асфальт, разлинованный белыми полосами на прямоугольники стояночных мест.
– Нам на ту сторону, – прошептал Бернард. – Место «Е-79».
Из-за забора доносился редкий шум от шоссе. Какая может быть движуха в третьем часу ночи? Коммуняки побросали тачки на стоянке и расползлись ночевать по своим общагам в небоскрёбах… где-то там. Выше забора виднелся только густой туман.
Я выглянул из-за капота. Стоянка была воистину огромной: ряды машин тянулись в неведомую даль. Натыканные вдоль рядов фонари честно пытались осилить туман. Но если лобовые стёкла худо-бедно освещались, то в тени машинных задниц можно было хоть целой армией прошмыгнуть.
Опасаться стоило только ряда «Е», где и ждал нас Сино. Там стояли длинномеры, и какой-нибудь водила мог остаться ночевать в кабине, чтобы сэкономить на мотеле. Мы переключились на режим максимальной тишины.
Прокравшись через ряды будок, добрались до белого фургончика с рекламой проката транспорта. У арендованного драндулета даже кузова нормального не было. Эконом-вариант: платформа с каркасом из арматуры, а сверху тентовое полотно на шнуровке. Это чтобы дверцами не грохотать посреди ночи, рискуя перебудить полгорода.
Бернард расшнуровал и отогнул край тента. Халлар загрузил свой ящик с деталями, шмыгнул внутрь. Я оглянулся. Недружелюбный Саард прятался за плотным туманом. Даже напоследок не показал себя. Проклятых машин на стоянках каждый из нас насмотрелся столько, что на несколько жизней хватило бы. Ну нет, так нет. Рисс вырос в Саарде, но тоже его так и не увидел. А для меня – вполне подходящий последний кадр: мрак, спящие фуры, сырость и туман.
Молча я нырнул под отогнутый край тента.
Светоуказку – на минимум, чтоб только место своё найти. Разобранные декорации лежали на поддонах деревянной мешаниной со свежим ароматом опилок. Сбоку – мини-тележка на гидравлике, чтобы утром на складе телецентра подкатывать поддоны к краю платформы и подавать на автопогрузчик.
За спиной Бернард наскоро зашнуровывал проход: ремни шуршали в люверсах.
– Здесь! – шепнул Халлар. Забравшись на поддон, он открыл крышку ящика-трибуны, скинул в него рюкзак и снова закрыл. – Тебе туда, Дарайн.
Моя трибуна лежала на боку наверху поддона. Буду внутри словно в самом настоящем гробу. Только скрюченный, как эмбрион. Я взобрался на трибуну, положил рюкзак на край вместо подушки и включил микрофон.
– Сино?
– Устроились? – послышался в наушнике бодрый голос: Сино вторые сутки жевал горянку. – Четыре часа вам на сон. На рассвете выезжаем, чтобы в пробки не попасть.
Расположившись на трибуне, я ослабил узел шарфа и натянул шёлковое полотно прямо на нос. Тронутая рана в душе отозвалась болезненным спазмом, но тут же меня окутало присутствием Рисса. Почти настоящим – казалось, я чувствую «отражение» его вечного исследовательского любопытства. Льен говорил, что иногда ощущает свои отстреленные пальцы, вот и у меня – фантомная эмпатия. Сладкая боль – это возможно.
Доедай меня, «очень дерьмово». Шарф не сниму. Не-а. Нет.
Саард, складское помещение в здании телецентра
09 марта **76 года, 23:14
за 11 часов до трансляции
Тук-тук.
Тук-тук-тук.
С тихим скрипом крышка моего «гроба»-трибуны сдвинулась, в глаза ударил луч светоуказки.
– Сказал же горянку жрать! – Тьма возмутилась шёпотом Халлара. – Вылазь!
В наушнике вступился за меня виноватый Сино:
– Я подумал, пусть поспит, всё равно ждать.
– Подумал он… – Светоуказка Халлара уже мелькала где-то за нагромождением поддонов. – Куда они сунули этот сраный ящик?
В высоком просторном помещении склада было темно, тепло, и воняло затхлостью и пылью. Я с трудом выполз из деревянной коробки, пытаясь распрямить затёкшие без движения колени. Восемнадцать часов пролежать на одном боку, не разгибая ног – это только кажется, что просто. Бедро и плечо занемели: так пролежни и образуются.
Глянул на часы: скоро полночь. Телевизионщики давно покинули здание, только охрана ошивалась где-то вблизи тревожной кнопки.
C тех пор, как утром автопогрузчик завёз поддоны с декорациями и сгрузил на складе, нас с Халларом, упакованных в деревянные ящики, постоянно беспокоили. То кто-нибудь из сотрудников, прогремев стремянкой, шарил на верхней полке: в тусклом свете ламп сквозь специально проделанную в трибуне щель я видел лямки рабочего комбеза на коммунской спине. То автопогрузчик жужжал: вывозил и завозил полные поддоны. Без конца звучали голоса, мимо меня шаркали шаги; сквозь щели даже просачивался запах разгорячённых тел грузчиков.
Склад бурлил до самого окончания рабочего дня, а трудились тут аж до одиннадцати. Наконец, коммуны погасили свет, и в дверном замке повернулся ключ, запирая нас внутри. C тех пор сюда никто не входил. Снаружи уборщики должны были уже закончить мытьё и разойтись по домам.
Как Халлар мог подумать, что свои последние часы на земле я потрачу на сон? Сам же дал мне возможность почти быть с Риссом…
Затолкав драгоценный шарф под джемпер, я щёлкнул светоуказкой и огляделся. Заставленный поддонами павильон, полки вдоль стен, теснота. Чего только нет: стопки бумаги и прочей канцелярии, канистры моющих средств, офисная техника в новых коробках, разобранная мебель, рулоны клеёнок, навороченное съёмочное оборудование со спутанными проводами, стройматериалы в мешках. Рядом с выходом стол-конторка, на нём чайные чашки и стопки документов. На стене чуть выше – малогабаритный телик: в спокойные минуты кладовщики расслаблялись. Собственно, ничего неожиданного. Мы всё так и представляли.
Вечерами в коммуне «Надежда», собирая вокруг себя толпу любопытной мелюзги, покойный товарищ Кройт рассказывал о «своём мире». О том, как саардские улицы моют по утрам поливальные машины, как воспитатели детдомов раз в неделю вывозят школоту в цирк или в музей древностей, о разных прочих ништяках, недоступных для наших детей. И, конечно, о своей работе завхозом в телецентре.
Затесавшись в толпе малышей, подосланный Бернардом Чет невзначай вставлял нужные вопросы и сиял неподдельным интересом. А мышиный товарищ Кройт и рад был поделиться с друзьями всем, что знал. Он не подозревал, что из миллионов коммун повстанцы выбрали именно его только ради этих вечерних посиделок. Кройт мог рассказать о телецентре изнутри. Не просто в общих чертах, а подробно о каждом из трёх его этажей.
– Вон, на другой поддон запёрли! – обрадовался Халлар.
Лавируя между складским хламом, я дохромал до него на непослушных от лежания ногах. Заветный ящик с деталями, начинёнными парализатором, стоял на четырёх канистрах с надписью «растворитель». Ну не раздолбаи? Никакой техники безопасности.
Вместе мы спустили ящик на пол. Из своего рюкзака Халлар высыпал резаные куски тряпок: каждую деталь надо было обернуть, чтобы не бряцали друг о друга при ходьбе.
Завернуть – в карман, завернуть – в карман. По сто двадцать штук на каждого, постоянно прерываясь, чтобы прислушаться, не звучат ли в коридоре шаги охранника.
Набив разгрузки железяками – сколько влезло – мы прокрались к двери. Я присел перед замком, зажал в зубах светоуказку. Так и есть – стандартный врезной «Пасек». На «случайный» вопрос Чета Кройт обмолвился, что сам отпускал со склада замки для установки на большую часть внутренних дверей в здании. Защита символическая: никто не рассчитывал, что в охраняемом телецентре кто-то надумает взламывать помещения.
Повозиться с отмычкой мне всё равно пришлось. Одно дело – вскрывать «Пасеки» в мародёрских вылазках, где можно не нежничать: штифты погнуть, а то и вообще личинку с мясом выдрать. Совсем другое – сработать тихо и аккуратно, не повредив замок. Завтра, когда сотрудники придут на склад, они не должны будут заподозрить, что в замке кто-то ковырялся.
Протестующе скрежетнув, «Пасек», наконец, поддался. Халлар оттолкнул меня и первым вышел в бледный свет коридора.
Полуночный телецентр спал. С потолка светили слабые лампы: лишь бы охрана не натыкалась на хлам при обходе. А наткнуться тут было на что. Широкий и высокий – метра четыре вверх – коридор был заставлен по бокам разномастной ерундой. Какие-то металлоконструкции, ящики, тележки, шкафы, малярные леса, обмотанные плёнкой… Будто в нашем бункере оказались, где со свободным местом напряг.
Ремонта телецентр не видел давно: стены оказались обшарпаны, под потолком торчали провода, под ногами – треснутая плитка. Так себе стратегический объект. Наверху крупные стрелки-указатели вели случайных посетителей, чтоб никто не заблудился. «Живописный цех», «Студия №4», «Костюмерная», «Студия №5», «Механический цех», «Буфет», «Студия №6»…
Наша цель – «Центральная Аппаратная» – находилась двумя этажами выше. Именно оттуда режиссёры будут управлять трансляцией церемонии и решать, что выпустить в эфир. Завтра на нашем пути от склада до «Центральной Аппаратной» не должно остаться ни единого коммуна, способного нам помешать.
Метров пятьдесят мы крались вдоль хлама и закрытых «Студий», пока не упёрлись в тупик. Коридор заканчивался железными воротами, запертыми на электронный замок. К воротам поднимался длинный пандус. Значит, отсюда автопогрузчик забирал на склад всё, что привозили снаружи. Получалось, мы бродили по полуподвальному этажу.
Пришлось повернуть обратно. Указатель «лестница» нашёлся в другом конце коридора. На цыпочках, не дыша, мы вышли на лестничную клетку. Этажом выше горел свет, оттуда слышались приглушённые голоса скучающих охранников.
– …и он мне: переводитесь на восточный участок по состоянию здоровья, – гундосил кто-то с забитым носом. – С моим-то стажем – на восточный! Ап-пчхи! Хам, одним словом!
– На каком основании? Ну простудился, это ж временно… А видали, сегодня в «Новостях» показали? Приозёрный парк на перепланировку закроют.
– Товарищи, небольшой якорь на гребных судах, четыре буквы…
Трое их там было, это минимум. Может, четверо: кто-то мог по зданию шастать или в сортире заседать.
Прошмыгнув освещённый этаж с охраной, мы поднялись выше. Плакат с планом эвакуации висел прямо на стене лестничной клетки. «Этаж 3, КОММУНИКАЦИОННО-ВЕЩАТЕЛЬНЫЙ КОМПЛЕКС» – значилось крупными буквами. Всё, как рассказывал Кройт.
С минуту Халлар изучал схему, пока я озирался по сторонам на стрёме.
– Направо, – шепнул он и толкнул тяжёлую дверь.
В отличие от подвальных цехов, на третьем этаже обстановка выглядела посовременнее. Стены украшали светлые пластиковые панели, в холле с зеркально блестящим полом стояли пухлые диваны, кресла, журнальные столики, стойки для персонала. Такой же тусклый свет, как и в подвале, лился с потолка. По стенам кое-где висели огромные экраны – для посетителей, видимо. Чтоб им не скучно было на этих диванах ждать. Кройт говорил, сюда часто экскурсии водят и дедов всяких, которые на съёмках шоу зрителей изображают. Работа такая – хлопальщик в ладоши.
За поворотом коридора открылся просторный холл, также заставленный диванами, стойками, рекламными стендами. По одну сторону тянулась вереница дверей, а напротив… Я остановился. На миг забыл про Халлара, полные карманы «бомб», про болтающую внизу охрану и скользкий под сапогами пол.
За огромными панорамными окнами – от пола до потолка – мигал стеклянными фасадами центр Саарда. Вчерашнего тумана и след простыл; внизу сиял настоящий ночной проспект, как в кино. Четырёхполоска дороги с яркой разметкой, рекламные щиты и вывески, фонари, троллейбусная линия, выложенный плиткой тротуар со скамейками. Несмотря на полночь, по проспекту катались на легковушках. Ёжась от холода, вдоль тротуара таскали свои задницы пешеходы. Везде мелкие огни, огоньки, огонёчки, словно кто-то смял, уплотнил кусок звёздного неба и бросил его туда, вниз. И над яркими пятнами окон возвышалось над домами железное кружево Центральной телебашни – освещённой, как ярмарочный балаган, до самого шпиля. Так близко.
Саард был настоящим, живым, красивым щемящей болезненной красотой.
Рисс был бы в восторге.
– Нравится? – Шёпот Халлара вывел меня из транса. – Вон там моя школа. За башней, через два квартала. А вон то здание с нотами на крыше – консерватория имени Файласта. Там учился Керис. Теперь консерватория имени Победы. Ну, ты понял, какой победы... Топай, Дарайн.
Стыдил меня за то, что стою и таращусь по-бараньи. Как мне в голову могло прийти, что Халлар смирился? Устал подсерать коммунам – возможно. Решил подосрать в последний раз по-крупному. Но чтобы смирился? Не-е-ет… Его ненависть и на том свете половину хоромов у Отца-Альфы выжжет.
Я взглянул в окно напоследок. Пёстрый Саард был чужим и чуждым. Шастали по тротуару поделки, которые завтра готовы будут ковровые дорожки перед нами выстелить и хвостами завилять виновато. Нам с Халларом на те дорожки не шагнуть. Завтра мы освободимся.
Наконец-то.
Минут пять мы крались по извилистым коридорам. Пальмы в кадках, снова диваны, витрины с какими-то выставками, бесконечные двери: «Аппаратная №16», «№17»…
В «Центральную Аппаратную» вела обычная дверь, с такой же вывеской с золотыми буквами. Я нашарил в разгрузке отмычку, присел у замка. Снова «Пасек», со второго раза открыть будет проще.
За спиной Халлар уже бесшумно размотал рулон двусторонней клейкой ленты. Зубами отгрыз кусок и вытащил из кармана «пулю». Первую деталь с парализатором он прилепил лентой ко днищу дивана, что стоял рядом с «Центральной Аппаратной». Вторую – под столешницу журнального стола; третью, вскарабкавшись на стол – наверх, на блок кондиционера, что висел у потолка.
Пока я возился с замком, Халлар с десяток «призов» успел навешать вдоль коридора, через каждые несколько шагов. Когда все пульки бабахнут одновременно, коммуны из кабинетов сюда повыскочат, и хошь, не хошь, а парализатору хапнет каждый. В коридоре столько хлама, что наши липучки вряд ли заметят с утра. Их могли спалить разве что уборщики. Но они, по словам Кройта, шуровали тут швабрами по ночам, после окончания рабочего дня. А значит, вернутся они только завтра вечером.
Справившись с замком, я бесшумно открыл дверь и просочился в «Аппаратную». Тесный кабинет, шкафы с техникой. Напротив – ряд широких столов и четыре кожаных кресла. Столы были заставлены экранами разных размеров, на стене выше – снова экраны, круглые динамики, какие-то приборы, с которых свисали пучки проводов. На столах – кнопок немерено: и обычные клавиатуры от компа, и целые пульты с рядами рукояток и рычажков. Это чем-то напомнило сектор для альф в РИС, там похожие пронумерованные кнопки управляли дверями клеток.
– И куда тут модем втыкать? – шепнул я.
Сзади Халлар, вытянувшись на цыпочках, крепил «пульку» на верх шкафа.
– В подходящий разъём в любом системнике, – отозвался в наушнике что-то жующий Сино. – Там одна сеть.
Я не знал точно, где устроился Сино. Затаился где-то на стоянке, в честно арендованной тачке в радиусе пятисот метров от телецентра, чтобы установить бесперебойное соединение с модемом завтра…
Ближайший системник стоял прямо на столе, поблёскивая чёрной боковиной. На меня таращились дырками аж три разъёма. Дед Салигер объяснял, что если воткнуть модем заранее, внешнее вторжение в сеть могут обнаружить в два счёта. Поэтому втыкать его мы будем утром. Когда весь коммуникационно-вещательный комплекс поляжет парализованный, хватая ртами, как рыбы.
Вынув из разгрузки рулон клейкой ленты, я отмотал кусок и нащупал замотанную в тряпку «пулю». Среди хаоса проводов в «Центральной Аппаратной» мы спрячем их аж три штуки, чтоб наверняка.
Пять часов. Около двухсот метров коридоров. Двести сорок «бомб».
Три раза приходилось возвращаться вниз, чтобы заново набить карманы деталями. Каждый час двое охранников делали обход здания.
На последней ходке я всё-таки с ними столкнулся. Завидев свет фонаря, успел шмыгнуть в открытую дверь сортира и минут пять сидел на корточках, забравшись с ногами на унитаз в кабинке. Сидел, не шевелясь, едва дыша, отстранённо думая, что вообще-то биение моего сердца должно быть слышно в соседней кабинке, где журчит струя охранника, или даже там, у раковины, где моет руки второй и сопит носом подозрительно:
– Чем тут несёт? Псиной какой-то. Чуешь?
Наша «некусайка» давно отработала двенадцатичасовой ресурс.
– Ап-пчхи! Ничего я не чую с таким насморком, – пожаловались из кабинки.
За уходящими коммунами клацнула дверь сортира, и я слез на пол, так и не дождавшись привычного с раннего детства ожога страха. Пальцы уверенно нащупали «пульку», зубы откусили клейкую ленту – неплохая мысль: прилепить за бачок унитаза.
Я просто автомат по распихиванию «пулек». Во мне больше нечему дрожать, нечему бояться. Снаружи шкурка вроде бы целого альфы, но под ней – жалкий съёженный огрызок души, замотанный в толстый слой боли. Жить нечему.
И высветилось 5:14 на часах; и снова полуподвальный склад с поддонами – пустой ящик из-под «пулек» заброшен на верхнюю полку, подальше. По языку расползается пресный вкус горянки – спать нельзя: одно неосознанное движение во сне, шорох – и нас обнаружат. Сотрудники явятся вот-вот, к шести. Заново запертая на замок дверь склада, будто никто не входил и не выходил с тех пор, как вечером кладовщик повернул в скважине ключ.
Укладываясь в свой «гроб»-трибуну, я наконец-то вытащил из-под джемпера дразнящий своей близостью шёлковый шарф. Ароматное прикосновение к щеке: скоро, скоро. Ещё немножко, Дарайн, капелюжечку.
Скоро…
10 марта **76 года, 09:45
город Саард, население 3.102.346 жителей (без учёта пригородов)
складское помещение в здании телецентра
– Дарайн? – голос Халлара в наушнике.
– Да.
Кусок парника приклеился на дальний зуб – хорошо держится, надёжно. Нос и рот закрыла давно подготовленная маска-респиратор.
– Сино?
– Готов.
Руки нашарили связку дымовых гранат. На часах светилось без пятнадцати десять.
Что ж. Начали.
– Ш-ш-ш… Товарищи, вы слышали? Как будто голос вон оттуда. Слыша…
Клац!
«Пульки» хлопнули негромко. По полу задзынькали отлетевшие затычки.
– Что это было? – всполошились коммуны.
– Юмо, не вдыхай это!
– Ты чего?!
– Бегите за помощью!
Грохнула дверь склада, впуская звуки коридорной паники:
– Это диверсия!
– Охрану зовите!
– Все к воротам!
– Эвакуируемся!
Сквозь крики скрежетнула крышка трибуны Халлара, сброшенная резким пинком. Он рявкнул, уже не скрываясь:
– Пошли!
Я выскочил из «гроба», выдёргивая чеку. Прыжок через поддон к выходу – дымовая граната покатилась в коридор, где в облаках парализатора нарастали вопли. Бегущих заволокло маскировочным дымом. Кто-то споткнулся, послышался грохот падающих тел, лязг металла: задели хлам, стоящий в коридоре.
На полу склада, в голубых клубах парализатора, растянулись трое грузчиков. Четвёртый пытался ползти к выходу. Халлар остановился над ним, с ледяным взглядом и с тяжёлой канистрой растворителя в руке. Один удар – и…
Конечности грузчика отказали окончательно, только ступня ещё дёргалась. Он с ужасом смотрел на чудовище, готовое оборвать его жизнь.
Но Халлар не ударил. Не выпуская из рук канистру, он перешагнул через лежащего к двери и, взяв на столе пульт, включил телик. Экран на стене запестрел сборищем голов на площади: речь Сорро готовились транслировать все каналы. Вернувшись к грузчику, Халлар ногой повернул его голову, чтобы тот видел экран.
Я ни хрена не понял. Каким чудом этот коммун заслужил помилование?
Перекрывая вопли из коридора, телецентр огласил гудок тревожной сирены: стандартно, через каждые пять секунд.
– Не отставай, Дарайн!
Вперёд – гранаты, за ними – мы. Вслед за Халларом я ступил в затянутый дымом коридор. На метр видимость, дальше – плотный белёсый смог. Сзади надрывно кашляли, кричали: кому-то повезло добежать до пандуса, ведущего к открытым воротам.
– Это яд!
– Они там ещё живы!
– Нужны противогазы!
Под ногами слабо шевелились тела – как бы не споткнуться. Маска давила на лицо, мешала свободно вдохнуть, долго в ней не пробегаешь. Впереди, в паре метров, звучали тяжёлые шаги Халлара. Открылась сбоку дверь, кто-то выбежал, наткнувшись на него. В дыму хрустнуло: лопатками о стену. Халлар не церемонился.
Полсотни метров ходьбы вслепую с препятствиями – мы выбрались на лестничную клетку. Здесь голубой кумар парализатора рассеяло сквозняком. Я только теперь разглядел, что Халлар захватил пятилитровку растворителя с собой. Так я и думал. Он обещал Бернарду не стрелять, но вот пробивать чем-нибудь коммунские черепа не зарекался.
На ступенях растянулись двое в ломаных позах: скатились кубарем, видно. Брошенная дымовая граната спрятала лежащих в белом облаке. Укрытые дымом, мы двинули по ступеням наверх. Цепляясь за перила, наощупь.
– Трансляция продолжается, – сообщил Сино.
Значит, в «Центральной Аппаратной» полегли все. Иначе пустили бы в эфир пропагандистские ролики, как положено при внештатных ситуациях. О вреде курения, о необходимости вовремя платить налоги, «вместе заботимся о чистоте улиц» – подобная чушь. Чтобы эфирное время занять, пока проблему разруливают.
Два лестничных пролёта – и из дыма показался вход на третий этаж. Полпути позади, осталось добраться до нужной «Аппаратной».
Но едва Халлар коснулся дверной ручки, как из-за двери загрохотали выстрелы. Пистолетные, редкие, в паузах между ними звенело битое стекло.
Ритмично гудела тревожная сирена. Снаружи наряд полиции уже должен был заезжать на территорию телецентра.
– Кхарнэ! – Халлар достал дымовую гранату, выдернул чеку.
Наш налёт застал кого-то из охранников на третьем этаже.
Я приоткрыл дверь. Там было тихо, только c экранов на стенах далёкий столичный диктор вещал, что речь президента ожидается с минуты на минуту.
Брошенные в щель гранаты заполнили коридор дымом. Дым дёрнулся, закачался в порыве воздуха, открывая взгляду лежащие вповалку тела. Там, на этаже, кто-то снова выстрелил, зазвенели стёкла. Из коридора дохнуло морозом, быстро рассеивая нашу дымовую маскировку.
Засевший у аппаратных охранник палил по панорамным окнам.
Этажом ниже скрипнули двери, оттуда послышался частый топот. Наряд полиции уже прибыл?
– У нас шесть минут, – нервничал в наушнике Сино.
Халлар оглянулся на меня:
– Прикрою. Только поcмей не сделать.
Синие глаза над маской блеснули счастливым предвкушением.
Халлар снял наушник и микрофон, смял их в пальцах и сбросил между перилами, в лестничный пролёт. Чтоб не нашли на трупе и не начали тут же искать Сино.
Значит, всё.
В мою ладонь ткнулось маленькое и тёплое: нагретый в кармане Халлара модем.
– Спасибо, что подождал, Дарайн.
Да, я ждал. Целую неделю наедине с моим «очень дерьмово». По-честному.
Я спрятал модем на груди. Кусок пластика ценой в две наших жизни.
Снова шаг к двери – две гранаты заволокли третий этаж дрожащим дымом. Пригнувшись, я прокрался вслед за Халларом: дорога знакомая, полночи туда-сюда бегали.
Метров десять прямо, поворот, сражённые парализатором тела. Мокрый пол под рукой: Халлар приоткрыл канистру, растворитель хлюпал тонкой струйкой.
Ещё гранаты, ещё. Дым сносило сквозняком, я перелезал через мычащих коммун.
– Одер? Видан? – послышалось впереди жалобное. – Есть живые?
Охранник засел за стойкой администратора у расколоченного окна. Снаружи гудел город, там визжала полицейская сирена, ближе и ближе.
– Одер? – Клацнуло: в пистолет дослали патрон.
Грохнуло дверью сзади, затопотало по полу: к охраннику спешила подмога.
– Дарайн!
Последние гранаты задымили, пряча мой рывок через открытое место. Кувырком – за ближайший диван. За спиной – обильный плеск жидкости и щелчок зажигалки: Халлар перекрыл выход к лестнице огнём.
Спотыкаясь о лежащих, я завернул за угол и, дёрнув знакомую ручку, ввалился в «Центральную Аппаратную».
Подскочить – схватить ближайшее кресло – хрясь! Отломанная пластиковая ножка вставлена в дверную ручку: это добавит мне немного времени.
Над полом «Аппаратной» стелились голубые клубы парализатора. Уже не опасные, если только нарочно не спуститься под стол, чтобы вдохнуть.
Двоих режиссёров вырубило. Один свесился набок через подлокотник кресла. О второго я чуть не запнулся – тот ничком лежал на полу, видно, пытался ползти. Глубоко надышались – без сознания оба.
Работали все экраны: нижние, на столах, показывали уйму каких-то цифр и надписей; с верхних, висящих на стене, столичный диктор так же болтал о судьбоносном моменте, который вот-вот…
Из-за двери сквозь гудки сирены раздались выстрелы. Автоматными очередями. Значит, маскировочного дыма там больше нет. Шансов у Халлара – тоже.
Я шагнул к ближайшему системному блоку и вставил модем в разъём.
На часах – девять пятьдесят восемь.
– Сино? У меня готово.
– Пробую, – зашипело в наушнике.
За дверью частили выстрелы. Кроме привычной тревожной сирены, зазвенела новая: непрерывное дребезжание. Сработала пожарка.
– Сино? Есть доступ?
– Не могу… Не получается… Кхарнэ!
– Две минуты до эфира.
– Не надо меня дёргать! – занервничал наушник. – Чёрт… С той стороны не пускает!
– Я не туда воткнул?
– Туда! Связь установлена, но там замок! Ригар сказал, никакой защиты не будет!
Выстрелы снаружи раздавались реже; там упало что-то тяжёлое, отчего содрогнулся пол. Перевёрнутый шкаф?
Халлар согласился сдохнуть ради сраной видеозаписи, а мы тупили и не могли включить её – всего лишь включить!
Несколько секунд я зависал в растерянности, пока каким-то чудом не заметил на одном из мониторов неприметную надпись на сером фоне:
Рухнув в кресло перед монитором, я вдавил на клавиатуре «Д».
– Есть! – вскричал Сино.
И холёная морда столичного диктора на экранах сменилась на ещё более холёную.
На меня уставились с десяток одинаковых Сорро. Вот он, средоточие зла, инферно в костюме и галстуке. Кхарнэ, как же я ненавидел эту рожу раньше, когда ещё мог ненавидеть!
Мы сумели.
Я расслабленно откинулся в кресле, слушая речь восьмилетней давности и звон пожарной сирены из коридора.
Старый толстый живорождённый бета, убивший своих родителей, вдохновлённо обещал избирателям, что построит справедливый мир. Мир без меня. Без моих детей, без милого Кериса, самоотверженного Абира, без всемогущего Бернарда и умирающего сейчас за дверью Халлара. Без моего Рисса, которого сожгли заживо.
Старый бета врал. Мы никуда не делись. Мы пришли.
И сейчас с каждого телевизора двадцати шести округов – пятой части суши, с каждого экрана на площадях – каждый инкубаторский поделка слышал то, что мы хотели сказать. Что мы не сдались. Что это по-прежнему и наша земля тоже. И что мы умеем прощать.
Когда-то я готов был подарить Риссу весь мир. Теперь я дарил этот мир другим.
За дверью топотали, оттуда слышались приглушённые голоса.
– …зачистить этаж.
– …ещё здесь!
– ...по возможности живьём...
Невредимый кусок парника надёжно держался на дальнем зубе.
– Береги нашего сынка, Сино.
– Дарайн, всё хотел тебе сказ…
Сняв наушник, я раскрошил его в пальцах и ссыпал под стол, в ведро для бумаг. Туда же отправился раздавленный микрофон. Ненужная больше маска-респиратор легла на стол.
Я нащупал под джемпером шёлковый шарф смертника, вытащил поверх разгрузки. Ещё немного рая.
Ручку «Аппаратной» дёрнули снаружи, чей-то сдавленный голос позвал на помощь. Под ударами затрещал дверной косяк, осыпаясь кусками штукатурки. Я развернул кресло, чтобы встретить их лицом к лицу.
Пластиковая ножка, которую я воткнул в ручку двери, хрустнула под напором. Выставив «муху» и держа меня на прицеле, в «Аппаратную» шагнул шакал в броннике. На морде болталась коробка противогаза.
– Руки поднял! – скомандовал мне.
Я продолжал поглаживать шарф.
Глаза шакала за стёклышками противогаза дёрнулись с меня на экран, где Сорро всё так же чесал свои обещания. Глаза расширились, будто в ужасе, застыли. «Муха» в руках шакала дрогнула, повело в сторону ствол.
Десять секунд молчания. Пятнадцать… Не отрывая взгляд от экрана, шакал охнул, попятился от меня к выходу. Его рука в перчатке одним движением стянула с головы противогаз, открывая коротко стриженую башку, лицо в блестинках пота. Молодой – как я, наверно. Глаза навыкате – в ужасе пялятся на Сорро.
А я ведь уже видел такой взгляд… В прошлой жизни. Когда в Гриарде Рисс смотрел «Копателей», довоенный фильм, заражённый той самой компьютерной программой…
Бахнуло – из коридоров раздались выстрелы. Одиночные – ещё, и ещё. Неужто Халлар до сих пор жив?
Шакал на выстрелы не отреагировал. Опустив «муху», он потянулся к кобуре и вытащил ПЛ. А потом, всё с тем же заворожённым видом, снял предохранитель и, поднеся пистолет к подбородку, прострелил cебе голову.
Загораживая вход в «Аппаратную», тело растянулось на спине. Кровь выплёскивалась толчками из простреленной шеи. Был коммун – и нет коммуна.
Телецентр затих. Ни шагов, ни голосов за открытой дверью. Только пожарная сигналка дребезжала, да Сорро продолжал свой лживый чёс о справедливости. Его натренированный выступлениями голос разносился по этажу эхом – с каждого экрана, что висели там на каждом шагу.
Несчастный шакал увидел выступление и прострелил себе башку. Как заколдованный. Точно как…
Надо упасть и нет меня. Я нельзя жить.
Кхарнэ, неужели…
Поднявшись из кресла, я переступил через трупака и вышел в коридор. Маскировочный дым давно сдуло, cильно воняло гарью. Коммуны в гражданском лежали вповалку, там, где настиг их парализатор.
На тело в броннике я наткнулся под одним из работающих экранов. Простреленный висок, ПЛ в руке, «муха» и противогаз валяются рядом.
Второй полицейский жмур лежал чуть поодаль – тоже с мозгами наружу.
Так-так-так…
Я заторопился мимо тел туда, откуда доносилось морозное дыхание с привкусом гари и шум города – другой, рваный, неправильный. К панорамным окнам, что были выбиты выстрелами охранника. Сорро выкрикивал свои лозунги с экранов мне вслед.
По тревоге должны были прибыть два экипажа полиции – двенадцать коммун. На пути к окну мне попались восемь тел в бронежилетах и с противогазами. Без признаков жизни. С неряшливыми дырами в головах, совсем не похожими на удары канистрой из-под растворителя. Да ни на какую атаку безоружного альфы это похоже не было.
Полицаи стреляли в себя сами.
Я растерянно вышел в холл, залитый дневным светом из битых окон, и закашлялся от дыма. Горел далёкий коридор напротив, который Халлар залил растворителем, прикрывая меня. Корёжились пластиковые панели стен, диваны из искусственной кожи коптили чёрным. Пламя поглощало рекламные буклетики на стендах, квадратики потолочной плитки. И тела.
Отравленные парализатором телевизионщики, не в силах ни пошевелиться, ни закричать, задыхались там в дыму и сгорали заживо. Большинство – в полном сознании. Не мгновенно вспыхивали, как погиб мой милый, а медленно, частями, успевая прочувствовать прикосновение пламени.
Штурм без жертв с Халларом? Ну-ну. Бернарду и правда стоило меньше времени уделять омегам. Может, он смог бы лучше понять, чем дышат его бойцы.
По тому коридору живым не пройти и по лестнице не спуститься.
Большую часть ядовитого чада вытягивало сквозняком, но горький дым понемногу заполнял холл. Я опустился на колени в приступе кашля, ближе к полу, где ещё оставался чистый воздух. Ладонь попала в липкое – через холл тянулся широкий кровавый след. Он исчезал за диваном, что стоял прямо у пустого окна во всю стену. Здесь полз кто-то раненный.
Я двинул по алому следу на четвереньках. Туда, где два дивана стояли спинками к окну. Там ещё можно было дышать.
Большая часть стеклянных осколков выпала наружу, но и здесь на полу валялось немало крошева. Я дополз почти до края, глотая свежий морозный воздух. Снаружи слышались тревожные звуки: крики, визг шин, звон стекла… Наверно, новый экипаж полицаев подоспел. Да и пофиг.
Кровавый след вёл влево, а справа…
Привалившись к стене, за диваном справа сидел охранник в униформе. Бессильно раскинутые ноги не шевелились – парализатор надолго обрубает связи в мозгу. Какие-то – полностью, какие-то, как в этом случае, частично. Видно, он успел прострелить стекло прежде, чем надышался по самое не хочу.
Охранник сидел живой и в сознании; я видел, как дёргается жилка на тыльной стороне ладони, из которой выскальзывал ПЛ. Видать, патроны ёк. Все по стёклам выпулил. Его дряблые щёки обвисли: парализованное лицо не выражало эмоций, только глаза подрагивали, неотрывно таращась в одну точку за моим плечом. Туда, где, прислонившись ко спинке второго дивана, сидело ещё одно тело в багровой луже.
Хрустя стеклом под коленями, я пополз к нему.
– Халлар…
Его разгрузка спереди почернела от крови. Несколько пулевых в грудь, лёгкие в сито – никакое чудо не спасёт. Я тронул пальцем: на шее, под шарфом смертника в алых пятнах, жилка уже не билась.
– Вечная память.
На мёртвом лице застыла безмятежность и какая-то даже гордость. Везучий Халлар ушёл счастливым: ему больше не нужно было существовать без Мио. Может, он уже обнимал сейчас своего любимого. А меня здесь бросил. Нечестно вышло.
Синие глаза Халлара смотрели на город, на переполошённый нашей атакой проспект внизу, перед окнами. Я проследил за его взглядом и…
Сначала показалось, что коммуны выбрасывают на улицу мебель. Вдоль проспекта из окон высоток вылетало что-то разноцветное и тяжёлое, грузно брякаясь на тротуар. Много, очень много тяжёлого.
На четырёхполосной дороге собралось столпотворение автомобилей. Они беспорядочно сталкивались друг с другом на скорости, образуя на проезжей части стальную кашу. По тротуарам коммуны бестолково бежали в разные стороны. Доносился жуткий вой.
Визжа покрышками, какая-то легковушка разогналась поперёк улицы и с ходу вмазалась в кирпичную стену. Полмашины смяло: в том хаосе металла и стекла не выжить. Такое водитель никак не мог сделать случайно. Он нарочно влупился в стену с разгону!
Я пригляделся: вовсе не мебель коммуны выбрасывали на тротуар. Открыв окна высоток, они шагали из них сами. Десятки, сотни тел – насколько хватало взгляда – летели к земле и чмякались об асфальт.
Нас не должно быть! Никого из нас! Мы – ошибка!
Полицаи с дырами в головах, прыгуны из окон, самоубийцы за рулём… Посмотрев обращение обожаемого президента, город коллективно сошёл с ума.
коммуна «Надежда», подземный бункер
за 70 часов до трансляции
Он жался, притискивая меня к стене; деревянный резной орнамент больно давил в лопатки.
– Скучал по тебе. – Мягкие ладони нырнули под мой свитер, заскользили по животу. – Наши хамеют, у них омег вон сколько. Институтские – старые, не люблю таких. Подземное быдло даже целоваться прилично не могут. Ни один с тобой рядом не стоял. Течка через две недели, а пригласить некого. Вы же вернётесь к тому времени?
– Крил…
Не так, не здесь, не сейчас. Не ты.
Никто.
– Садись, Дарайн, сюда не зайдут. Потом в дороге выспишься. – Жарким шёпотом, и за ушком мне лизнуть. Ага, вот так.
Предсказуемо. Одни и те же заманушки, как по писанному. Прежде я на этом этапе уже так заводился, что ход мыслей терял.
– Ты хотел что-то про Астро сказать... – Я отвёл настойчивые пальцы от своей ширинки.
– Да что с ним будет, с этим Астро? Всё с ним в порядке. Кувшин вон Керису разбил. Позволь себе расслабиться. На вылазке всякое случиться может. Бернард половину альф увозит – явно что-то серьёзное готовится. Вы же со смертью играете, Дарайн. Вдруг у тебя больше не будет такого шанса?
Кхарнэ, я б раньше за такие искорки игривые в глазах, за эту чёлочку, за губы, нарочно для яркости накусанные…
Раньше.
Миг – и игривость Крила сменяется бурей.
– Чего ты рожу-то воротишь? Не понял ещё? Всё, секс-машина, прошли твои времена. Думаешь, тебе улыбнётся кто после того, что ты сделал? Да если узнают, что я тебя до течки приглашал, меня самого во враги запишут! Ему навстречу идёшь, а он… Не хочешь – катись на свою вылазку. Можешь не возвращаться, никто тебя тут не ждёт!
Ужалил. Что такое ушибить пальчик тому, у кого в груди дыра размером с Циренский пик?
Крил глупый. Почему я раньше не понимал? Поразительно красивый и такой же поразительно тупой.
– Береги Астро.
Я закрыл за собой дверь, уходя. С этой стороны на ней болталась на верёвке картонная табличка «не беспокоить».
***
– Халлар, нас уже у фургона… ждут. – Я запнулся на входе.
Кровь, кровь, кровь! Брызги на исцарапанном паркете, на ножке стола, на высокой спинке компьютерного кресла, на столешнице – багровые подтёки. Заляпан красным монитор и выглаженные штанины старого Салигера. Монитор работал: показывал толпу народа, выступление какое-то.
Бесцветно-серые глаза лежащего на полу Мыша смотрели в потолок, полчерепа – в кашу. Из «майкара» в башку. Входное отверстие – точка, выходное – глубокая воронка в мясе.
Халлар протёр свои забрызганные берцы вязаной кофтой убитого, поднялся с корточек.
– Ты же Бернарду обещал, – удивился я.
Он оскорблённо оглянулся:
– Такого ты, значит, мнения обо мне? Ну, спасибо.
– Это не ты его…
«Майкар» с глушаком лежал на столе рядом с дедом. Тому спуск нажать – как пальцами щёлкнуть. Сколько бет с разодранными задницами он добивал за Хитом?
– Мне показалось, вы с ним подружились, – сказал я деду, указывая на мёртвого.
Салигер подкатил в своём кресле ближе к столу, скрюченные пальцы запрыгали по клавиатуре. Прошуршав дисководом, компьютер выплюнул диск.
– Товарищ Кройт мне больше не нужен, – объяснил дед, вкладывая диск в коробку. – Он выполнил свою задачу.
– Бернард не обрадуется.
– Кройт был обычным завхозом. – Дед пожал плечами. – Если господину Холлену нужен интеллектуал, ему привезут академика. – Он посмотрел на Халлара, протягивая ему диск в коробке. – Для меня было честью работать с вами, господин Тэннэм. И с вами, Дарайн. Удачи.
Перешагнув через Мыша, Халлар взял диск, спрятал во внутренний карман куртки и закрыл на «молнию». Видно, это и был наш драгоценный груз – видеосюрприз для коммун.
– Благодарю, господин Салигер, – сказал Халлар. – За всё, что вы для нас сделали. И лично для меня.
– Я сделал это не ради вашей общины и не ради вас... – Дед покачал головой. – Уверен, Хитэм одобрил бы мои действия.
– Вечная память.
Кулак к сердцу:
– Вечная память.
И тебе, глазки чёрненькие. Если есть там что-то, свидимся скоро.
***
край леса рядом с транспортной базой в трёх километрах от Биншаарда
за 64 часа до трансляции
Сверху, с холма, ряды гаражей и складов походили на десяток вытянутых в поле гигантских гусениц с белыми от снега спинами. «Гусениц» медленно поглощали промозглые сумерки. По далёкой полосе дороги сновали к складам и обратно разноцветные пятна грузовиков. Дальнобои заказы развозили: транспортная база работала круглосуточно.
В порывах ледяного ветра над обнажённым лесочком кружила снежная крупа. Большинство альф даже из фургона вылезать не стали: студило так, что печёнки примерзали друг к другу. Некоторые всё же вышли ноги размять. Кто-то курил, прикрывая ладонью огонёк сигареты и распространяя вонь табака; кто-то грел озябшие пальцы о кружку с чаем из термоса. Так себе начало весны. В Гриарде в это время пролески из земли прут вовсю.
Сидя на поваленном деревце, Бернард не отводил глаз от бинокля, следя за движухой грузовиков внизу. Расстёгнутый ворот его куртки трепало ветром, перчатки лежали на ветке рядом. Снег таял, не долетая до непокрытой головы: перед жаром Бернарда сам мороз пасовал. На покрасневшем ухе висел наушник.
Более получаса назад фургон, гружённый разобранными декорациями, скрылся там, между «гусеницами» складов. Сдавать груз Чет поехал один. Да, «супер», гениальный, изворотливый, сильный. Но – один. Безоружный, беззащитный омега с палевной родинкой, замазанной гримом. Нервничали все.
Транспортная база бралась за перевозки любой сложности. Наёмная фура доставит нашу чудо-конструкцию в Саард к оговоренному времени. Довезут всё в целости и сдадут под роспись получателю по имени товарищ Одо. Ни псы, ни сканеры на КПП не найдут в грузе наёмника ничего подозрительного.
После летнего прорыва пытаться снова попасть в Саард через Защитную Стену безнадёжно. Повстанцев так и не поймали, а значит, охранные меры на въездах ужесточили по максимуму. Букашка не проскользнёт, не то что полный фургон альф. Поэтому мы проникнем в город по частям: декорации – отдельно, мы сами – отдельно. Крысиными тропами.
Я вжикнул «молнией» на куртке, расстёгиваясь, и подставил морду снегу. Ветер обрадованно сыпанул крупы за пазуху, вторгся в тепло под синтепоновой подкладкой, выстуживая там до костей. Вот бы душу можно было так заморозить, сделать себе ледяную анестезию…
Мои берцы вязли в рыхлой почве, подошвы чавкали при ходьбе. Чавканье с лёгким хрустом: грязь начало морозом схватывать к ночи.
Стылый лесок чем-то напоминал меня самого. Пустой, мёртвый – голые ветки и ни запахов, ни звуков, ни шевеления живого. Но, в отличие от меня, через пару недель здесь потает всё, набухнут почки, заползают тараканы всякие и прочие жучары. А моя тушка к тому времени разлагаться будет полным ходом.
– Застегнись, дурень. – Прислонившись к дереву, Халлар смаковал сигару. – Хорош ты будешь, если завтра рухнешь с температурой.
Я послушно запахнул полы и натянул на уши шапку задубелыми даже в перчатках пальцами.
– Слышь, Дарайн. – Зажав сигару в зубах, Халлар потянулся во внутренний карман куртки и вытащил смотанный кусок синей ткани. – Думаю, я должен с тобой поделиться. Так будет честно.
Сердце запнулось. Рухнуло в живот, тут же ракетой взмахнуло к серым тучам. Мозолистые руки Халлара размотали знакомый синий шёлк. Нежный омежий шарф затрепетал на ветру. Тот самый – шарф Мио. Омега Халлара носил его перед своей гибелью семнадцать лет назад. Халлар отдал его Риссу. И в последний час Рисса этот шарф был на нём, я помнил. Малыш сбросил его, выходя на поляну к коммунам, чтобы показать им татуировку на шее.
Шарф смерти.
Не может быть!
Сложив шёлк пополам, Халлар рывком разодрал его на две части поперёк и протянул мне половину.
Я торопливо стащил перчатки, дрожащими руками схватил нежданный подарок. Холодный шёлк, лаская, коснулся кожи; снежинки не таяли на нём, соскальзывали по гладкому. В груди колотился набат, перехватило дыхание. Слабые ноги подкосились, жопа рухнула в мокрое и ледяное. Смяв ткань, я неверяще уткнулся в неё лицом и прикрыл глаза.
Да!
Мой бред, мой рай, моя наркота! Шарф ещё хранил аромат Рисса.
Повело голову, как пьяному, потеплело внутри, заныло сладко. Я вдыхал снова и снова, аж в глазах кружиться стало. Больше не чуял холода, не видел ненастного леса и озябших альф у фургона.
Я снова касался Р и с с а.
Мне сияла улыбка на бронзовом лице, я слышал певучий голос.
– Да-а-ар…
Будто он рядом. Пусть недостижимый: не обнимешь, не проведёшь по кудряшкам, не прижмёшься к горячему телу. Но и это много. Он не исчез бесследно – у меня остался его аромат. Пропитанный Риссом кусок тряпки.
И пустота, и бессильная тоска, и немой крик – «очень дерьмово» знало свою работу.
Твёрдая рука сжала моё плечо, в нос ударило сигарной вонью.
«Соберись», – понял я несказанное. – «Немного осталось. Капельку. Надо, Дарайн».
Альфы отворачивались от меня, сидящего в грязи. Наблюдать чужую боль напряжно. Кому понравится?
– Халлар… Спасибо.
Шикарный последний подарок.
– Вставай. – Он потянул меня за локоть, помогая подняться.
Обрывок шарфа синел у него вокруг шеи. Всё правильно. Шарф смерти носят те, кто вот-вот…
Лютый ветер продувал мокрые штаны, колол тело ледяными иглами. Обернув своей половиной шарфа шею, я застегнул «молнию» куртки до верху. А то ещё выветрится аромат, и снова останусь ни с чем. Под воротником чувствовалось шёлковое прикосновение – будто сам Рисс гладил меня там.
Он никогда меня не гладил.
Открылась дверь фургона со стороны водителя. Сино в строгом коммунском пальто спрыгнул с подножки. Краснощёкий: в кабине печка кочегарила. Чавкая ботинками, он прошагал к Бернарду, сел рядом с ним на ветку и натянул ему вязаную шапку на голову:
– На тебя смотреть холодно.
Бернард нехотя отвёл взгляд от бинокля. По-деловому поправил завернувшийся клапан кармана у Сино на груди. Тот опустил ресницы – кажется, принял это за ласку. Судя по обожающим взглядам, Сино готов был хоть сейчас подставиться Бернарду, не дожидаясь течки. Ишь, как к плечу ластился.
Альфы угрюмо косились на них, переглядывались, хмуря суровые рожи. В этих переглядываниях не было ничего хорошего. Зависть. Я не понаслышке знал, куда это может привести: урок Гая и Карвела пошёл впрок.
Особенно угрюмо зыркал Райдон, пожёвывая палец перчатки. Как я слышал краем уха, у них в третьей группе так и не срослось. Во время беременности Райдон дулся на Сино за то, что тот забеременел от меня, а Сино ему так этого и не простил.
Вроде умный омега, но всего ума ему не хватало, чтобы понять, что он подставляет Бернарда. Правда, тому доставало соображалки не замечать омежьего призыва. По крайней мере, на виду у всех. Что там наедине было, фиг знает.
– Иди назад, не мёрзни, – отогнал его Бернард. – А то будет товарищ Одо с насморком груз принимать.
Сино покорно поднялся, спросил с надеждой:
– Со мной поедешь?
– Со всеми поеду. – Бернард обломал его. – В кабину сядет господин Тэннэм. Он лучше дорогу знает.
Разочарованный Сино затопал к фургону. Какими бы умными и опытными ни были омеги, а суть одна: близость самого авторитетного альфы заставляет их таять и стелиться. Халлар подтвердил бы, он столько лет был в роли «самого».
Поправив наушник, Бернард опустил бинокль и встал.
– Порядок. Чет возвращается, – сообщил он. – Садитесь, едем... Райдон, ты, наверно, дежурных не три, а четыре раза в сутки меняй. Пусть начеку будут. Как вернёшься, первым делом во флигеле приберите всё. Станки спустите в бункер, в каморку к Ливу.
– Сделаем, – кивнул Райдон.
Пока Бернард на вылазке, одноглазого оставляли в коммуне за главного.
Размазывая по кузову грязь, альфы полезли усаживаться. Точнее, укладываться: в тесноте, в холоде, на жёстком полу фургона, накинув капюшоны и положив под головы рюкзаки. Я успел отвыкнуть от таких поездок. А дорога неблизкая – Сино и Халлару успеть бы довезти нас к утру, пока темно.
Изначально хотели взять в Саард Чета. Всё-таки «супер» покруче будет, понадёжнее, да и компьютерным заморочкам Чет научился бы куда быстрее, чем Сино. Но старик Салигер отговорил. По нашему плану омега в любом случае увидит заражённую видеозапись. И если коммун она заставит возлюбить альф и омег, то поделка Чет воспылает любовью… к самому себе? К альфам? Во что это вылилось бы, никто предугадать не брался.
Все помнили, как реагировал на скрытую программу Рисс, который готов был с обрыва броситься. Рисковать и проверять реакцию Чета не стали, омеги не подопытные зверьки. Пришлось брать в Саард живорождённого Сино. Старик несколько месяцев учил его своим премудростям…
Через пару минут в быстро густеющих сумерках лесочка остался мёрзнуть один Райдон, поджидая Чета. Фургон, который отвозил груз до транспортной базы, сегодня же будет уничтожен. Ничто не свяжет коммуну «Надежда» с декорациями для саардского телецентра. Какие ещё декорации? Мы аграрии. Трактор вон чиним – посевная на носу.
Саард, заброшенный участок подземных тоннелей
за 34 часа до трансляции
К такому моё тело готово не было. Оказалось, отмахать тридцать километров по низким петляющим тоннелям – непростое испытание для того, кто семь месяцев провалялся пластом на тюфяке. Ноги отвыкли от нагрузки, и, чтобы не отстать, приходилось реально напрягаться.
Привычные к подземельям крысы шли весело, грубо подкалывая друг друга на ходу. Бернард – тот за восемь часов непрерывной ходьбы даже дыхалку не сбил. Чему тут удивляться, если чувак состоит из мускулов и огня? Следующий за ним по пятам Сино тоже, как заведённый, отмахивал километр за километром, не показывая признаков усталости. Омега шёл налегке: в рюкзаке портативный комп, вода, бутеры да коммунские ботинки, чтоб переобуться, когда наверх выходить. По сырой каныге он шоркал в резиновых сапогах.
Изредка Бернард притормаживал у развилок. Вытащив из кармана карту, изучал её и махал рукой:
– Сюда.
Какую-то часть тоннелей наши попутчики узнавали – здесь всё же была крысиная территория. Но некоторые скрытые места удивляли даже их. Составляя подробную карту, Хитэм, вечная ему память, проделал колоссальную работу. Пробираясь в спрятанные ходы, покрытые многолетним слоем пыли, мы могли быть уверены, что ни одна нога современного коммуна здесь не ступала.
Плечи ныли, передавленные лямками рюкзака. Жалкие тридцать килограммов, которых я вначале пути не чуял, под конец потяжелели и по ощущениям тянули на центнер с гаком.
Двести сорок полых внутри деталей (из них двести тридцать семь я выточил на станке лично) поделили на нескольких альф. Коммуны, которые рисовали эскизы, задумали эти детали в виде декоративных креплений для частей подиума. Но наши спецы эскиз доработали: каждую деталь начинили парализатором под давлением и заткнули «пробкой» с электродатчиком. В нужный момент все «пробки» отлетят единовременно по сигналу с пульта.
Мы не рискнули отправлять наполненные парализатором запчасти через Защитную Стену вместе с остальным грузом. Кто знает, что там за охранные меры у коммун? Вдруг заподозрят что-то, или сканеры почуют электронную начинку там, где её быть не должно? Поэтому палевные «снаряды» мы потащили через каныгу под Стеной на своём горбу.
***
– Руки подними.
«Некусайка» щипала нос, морозный воздух – влажную от брызг кожу. Стоя голышом в облаке аэрозоля, я сцепил пальцы на затылке, дрожа от холода. После нескольких часов сидения в сыром тоннеле, когда я уже рук и ног не чувствовал, пришлось ещё и раздеться.
Альфа из крыс – я не спросил его имени – убрал уже второй пустой баллончик и полез в потёмках шарить в рюкзаке в поисках третьего. Брызгал щедро, до мокрых подтёков – «некусайка» должна была маскировать мой запах целые сутки. Да, большую часть времени мне сидеть без движения, но всё равно маскировка на грани провала: силы «некусайки» хватало максимум часов на двенадцать.
Из приоткрытого люка в потолке сюда, в тоннель, долетал шум Саарда: редкий отдалённый гул транспорта. Карта вывела нас под огромную охраняемую стоянку. Трасса, видимо, проходила где-то рядом.
Люк пропускал еле заметную полосу света: в городе стояла глухая ночь. Альфы тихо сопели в темноте: шахтёрские фонари все потушили, чтобы нечаянный прохожий не спалил огни из-под земли. Только слабенько горели светоуказки.
Недалеко от этой самой стоянки сегодня вечером состоялась встреча товарища Одо (в лице Сино) и наёмного дальнобоя, который провёз наши декорации через Защитную Стену. С помощью арендованного погрузчика декорации переместили в также арендованный уже в Саарде фургон. Теперь Сино снова грелся в кабине, тогда как из меня выдувало последнее тепло.
– З-з-закрой, пожалуйста. Сквозит, – попросил я Бернарда, стуча зубами.
Прижавшись к вертикальной лестнице, Бернард бесшумно опустил люк и спрыгнул к нам вниз. Луч включенного фонаря осветил тоннель, где, рассевшись на рюкзаки, дремали остальные альфы. Рядом брызгали Халлара – его губы посинели от холода, тощие рёбра выпирали под гусиной кожей. Но на лице с подрагивающей от холода челюстью мне привиделось знакомое ликование. Кхарнэ, да ему, похоже, не терпелось встретиться с Мио.
Крыс рядом со мной смотрел косо, откупоривая найденный баллон.
– Очкуешь? – спросил с пренебрежением.
Я не стал отвечать. Крыс не понимал ни хрена. Болван думал, меня от страха трясёт. Он не подозревал, что самое страшное – это не коммунские пули, которые пробьют мне лёгкие и раздробят кости, и не разгрызенный комок парника, обжигающий пищевод. А чудовище, которое поселилось в груди. Пули – моё спасение. Горькое лекарство: сначала недолго будет паршиво, но потом я освобожусь. И правда, скорей бы…
– Зажмурься.
Брызги «некусайки» намочили мне лицо.
– Сино говорит, сторож заканчивает обход периметра, – сказал Бернард. – Сейчас в будку свою уберётся, и можно выходить.
Сев на корточки, он открыл деревянный ящик с ровно уложенными рядками деталей. Нашпигованные парализатором минибомбы готовы были присоединиться к остальным частям декораций. Удовлетворённо осмотрев содержимое, Бернард закрыл ящик и клацнул защёлками.
– Ну, хватит с тебя, – смилостивился надо мной крыс, убирая последний пустой баллончик.
У меня сегодня всё последнее.
Я потянулся к свежим чистым шмоткам, что лежали, приготовленные, на рюкзаке. Халлар уже надел штаны и дрожащими на морозе руками повязывал на шею заветный обрывок шарфа.
– Чаю? – предложил кто-то из альф. – Согреетесь.
– Чаю мы теперь с Отцом-Альфой попьём, – ответил Халлар.
Занырнув в свитер, он вытащил из рюкзака пустую бутыль из несминаемого пластика и сунул её в глубокий карман штанов. За сутки ожидания по-любому понадобится отлить.
Я вжикнул молнией джемпера, повесил на шею светоуказку. Озябшими пальцами застегнул ремни разгрузки, зашнуровал сапоги. Кнопка микрофона заняла место на груди. Побольше семян горянки распихать по карманам, плюс пару плиток шоколада – моя последняя в жизни еда. В рюкзак – маску-респиратор, связку дымовых гранат, комочек парника в спичечном коробке. Вот и готов.
Бернард заметно маялся. Мы с Халларом были частью его стаи. Даже я – паршивой, но частью. А он вынужден был оторвать нас от себя и скормить этой бесконечной ненасытной войне.
– Господин Тэннэм… – вздохнул он. – Всё-таки ещё раз спрошу: вы действительно хотите этого?
– Мало чего в жизни я хотел так же сильно, – ответил Халлар. – Шесть тысяч триста сорок пять дней. Хватит с меня.
Кхарнэ, он считал… Бился с коммунами, заделывал омегам детей десятками, учил нас жить, давал надежду. И всё это время считал каждый прожитый без Мио день!
Бернард охнул сочувственно. Имелось и у него слабое место. Чума не выносил, когда кому-то рядом было плохо.
– И ещё, Холлен… – добавил Халлар. – Извини, что называл тебя восторженным дураком. Нет, моё мнение о тебе не изменилось. Но за грубость извини. – Он протянул Бернарду диск – тот самый, что вручил ему старик Салигер позавчера. – Запись для Сино. Передашь ему?
Бернард взял диск.
– Прощайте, господин Тэннэм. Каждый в нашей коммуне будет гордиться тем, что был знаком с вами. И в будущем… много поколений будут помнить о том, что вы с Дарайном завтра сделаете. Вы станете легендой.
– Да ты пророк. – Бурчание Халлара смазало торжественность момента.
Интересно, говорил бы Бернард в таком тоне, если бы знал, как Халлар и дед перед отъездом расправились с его дружком Мышем?
Халлар повесил наушник и уложил в куртку пульт, с помощью которого мы в нужный момент активируем минибомбы. В самый защищённый нагрудный карман был спрятан модем. Крошечная фигня размером с палец. Завтра, десятого марта, около десяти часов утра, с помощью этого модема Сино через свой портативный комп получит доступ к компьютерам телецентра. И пустит в эфир дедову запись.
Наша с Халларом задача по-альфьи проста: добраться и воткнуть.
Накинув рюкзак, я встал за Бернардом у вертикальной лестницы, что вела наверх. Халлар поднял ящик с деталями и засопел за моей спиной.
– Пошли.
Из поднятого люка дыхнуло холодом.
Я столько раз представлял, какой этот Саард вблизи. Все эти небоскрёбы, парки со скамейками и фонтанами, клумбы для цветов и клубы для развлечений, стадионы, пестрота, движуха…
Как бы не так. Мы выползли из люка и оказались между забором из ребристого металла с одной стороны и длинным рядом разномастных легковушек, что стояли к нам задницами – с другой. Снег в Саарде потаял: под ногами стелился сырой асфальт, разлинованный белыми полосами на прямоугольники стояночных мест.
– Нам на ту сторону, – прошептал Бернард. – Место «Е-79».
Из-за забора доносился редкий шум от шоссе. Какая может быть движуха в третьем часу ночи? Коммуняки побросали тачки на стоянке и расползлись ночевать по своим общагам в небоскрёбах… где-то там. Выше забора виднелся только густой туман.
Я выглянул из-за капота. Стоянка была воистину огромной: ряды машин тянулись в неведомую даль. Натыканные вдоль рядов фонари честно пытались осилить туман. Но если лобовые стёкла худо-бедно освещались, то в тени машинных задниц можно было хоть целой армией прошмыгнуть.
Опасаться стоило только ряда «Е», где и ждал нас Сино. Там стояли длинномеры, и какой-нибудь водила мог остаться ночевать в кабине, чтобы сэкономить на мотеле. Мы переключились на режим максимальной тишины.
Прокравшись через ряды будок, добрались до белого фургончика с рекламой проката транспорта. У арендованного драндулета даже кузова нормального не было. Эконом-вариант: платформа с каркасом из арматуры, а сверху тентовое полотно на шнуровке. Это чтобы дверцами не грохотать посреди ночи, рискуя перебудить полгорода.
Бернард расшнуровал и отогнул край тента. Халлар загрузил свой ящик с деталями, шмыгнул внутрь. Я оглянулся. Недружелюбный Саард прятался за плотным туманом. Даже напоследок не показал себя. Проклятых машин на стоянках каждый из нас насмотрелся столько, что на несколько жизней хватило бы. Ну нет, так нет. Рисс вырос в Саарде, но тоже его так и не увидел. А для меня – вполне подходящий последний кадр: мрак, спящие фуры, сырость и туман.
Молча я нырнул под отогнутый край тента.
Светоуказку – на минимум, чтоб только место своё найти. Разобранные декорации лежали на поддонах деревянной мешаниной со свежим ароматом опилок. Сбоку – мини-тележка на гидравлике, чтобы утром на складе телецентра подкатывать поддоны к краю платформы и подавать на автопогрузчик.
За спиной Бернард наскоро зашнуровывал проход: ремни шуршали в люверсах.
– Здесь! – шепнул Халлар. Забравшись на поддон, он открыл крышку ящика-трибуны, скинул в него рюкзак и снова закрыл. – Тебе туда, Дарайн.
Моя трибуна лежала на боку наверху поддона. Буду внутри словно в самом настоящем гробу. Только скрюченный, как эмбрион. Я взобрался на трибуну, положил рюкзак на край вместо подушки и включил микрофон.
– Сино?
– Устроились? – послышался в наушнике бодрый голос: Сино вторые сутки жевал горянку. – Четыре часа вам на сон. На рассвете выезжаем, чтобы в пробки не попасть.
Расположившись на трибуне, я ослабил узел шарфа и натянул шёлковое полотно прямо на нос. Тронутая рана в душе отозвалась болезненным спазмом, но тут же меня окутало присутствием Рисса. Почти настоящим – казалось, я чувствую «отражение» его вечного исследовательского любопытства. Льен говорил, что иногда ощущает свои отстреленные пальцы, вот и у меня – фантомная эмпатия. Сладкая боль – это возможно.
Доедай меня, «очень дерьмово». Шарф не сниму. Не-а. Нет.
***
Саард, складское помещение в здании телецентра
09 марта **76 года, 23:14
за 11 часов до трансляции
Тук-тук.
Тук-тук-тук.
С тихим скрипом крышка моего «гроба»-трибуны сдвинулась, в глаза ударил луч светоуказки.
– Сказал же горянку жрать! – Тьма возмутилась шёпотом Халлара. – Вылазь!
В наушнике вступился за меня виноватый Сино:
– Я подумал, пусть поспит, всё равно ждать.
– Подумал он… – Светоуказка Халлара уже мелькала где-то за нагромождением поддонов. – Куда они сунули этот сраный ящик?
В высоком просторном помещении склада было темно, тепло, и воняло затхлостью и пылью. Я с трудом выполз из деревянной коробки, пытаясь распрямить затёкшие без движения колени. Восемнадцать часов пролежать на одном боку, не разгибая ног – это только кажется, что просто. Бедро и плечо занемели: так пролежни и образуются.
Глянул на часы: скоро полночь. Телевизионщики давно покинули здание, только охрана ошивалась где-то вблизи тревожной кнопки.
C тех пор, как утром автопогрузчик завёз поддоны с декорациями и сгрузил на складе, нас с Халларом, упакованных в деревянные ящики, постоянно беспокоили. То кто-нибудь из сотрудников, прогремев стремянкой, шарил на верхней полке: в тусклом свете ламп сквозь специально проделанную в трибуне щель я видел лямки рабочего комбеза на коммунской спине. То автопогрузчик жужжал: вывозил и завозил полные поддоны. Без конца звучали голоса, мимо меня шаркали шаги; сквозь щели даже просачивался запах разгорячённых тел грузчиков.
Склад бурлил до самого окончания рабочего дня, а трудились тут аж до одиннадцати. Наконец, коммуны погасили свет, и в дверном замке повернулся ключ, запирая нас внутри. C тех пор сюда никто не входил. Снаружи уборщики должны были уже закончить мытьё и разойтись по домам.
Как Халлар мог подумать, что свои последние часы на земле я потрачу на сон? Сам же дал мне возможность почти быть с Риссом…
Затолкав драгоценный шарф под джемпер, я щёлкнул светоуказкой и огляделся. Заставленный поддонами павильон, полки вдоль стен, теснота. Чего только нет: стопки бумаги и прочей канцелярии, канистры моющих средств, офисная техника в новых коробках, разобранная мебель, рулоны клеёнок, навороченное съёмочное оборудование со спутанными проводами, стройматериалы в мешках. Рядом с выходом стол-конторка, на нём чайные чашки и стопки документов. На стене чуть выше – малогабаритный телик: в спокойные минуты кладовщики расслаблялись. Собственно, ничего неожиданного. Мы всё так и представляли.
Вечерами в коммуне «Надежда», собирая вокруг себя толпу любопытной мелюзги, покойный товарищ Кройт рассказывал о «своём мире». О том, как саардские улицы моют по утрам поливальные машины, как воспитатели детдомов раз в неделю вывозят школоту в цирк или в музей древностей, о разных прочих ништяках, недоступных для наших детей. И, конечно, о своей работе завхозом в телецентре.
Затесавшись в толпе малышей, подосланный Бернардом Чет невзначай вставлял нужные вопросы и сиял неподдельным интересом. А мышиный товарищ Кройт и рад был поделиться с друзьями всем, что знал. Он не подозревал, что из миллионов коммун повстанцы выбрали именно его только ради этих вечерних посиделок. Кройт мог рассказать о телецентре изнутри. Не просто в общих чертах, а подробно о каждом из трёх его этажей.
– Вон, на другой поддон запёрли! – обрадовался Халлар.
Лавируя между складским хламом, я дохромал до него на непослушных от лежания ногах. Заветный ящик с деталями, начинёнными парализатором, стоял на четырёх канистрах с надписью «растворитель». Ну не раздолбаи? Никакой техники безопасности.
Вместе мы спустили ящик на пол. Из своего рюкзака Халлар высыпал резаные куски тряпок: каждую деталь надо было обернуть, чтобы не бряцали друг о друга при ходьбе.
Завернуть – в карман, завернуть – в карман. По сто двадцать штук на каждого, постоянно прерываясь, чтобы прислушаться, не звучат ли в коридоре шаги охранника.
Набив разгрузки железяками – сколько влезло – мы прокрались к двери. Я присел перед замком, зажал в зубах светоуказку. Так и есть – стандартный врезной «Пасек». На «случайный» вопрос Чета Кройт обмолвился, что сам отпускал со склада замки для установки на большую часть внутренних дверей в здании. Защита символическая: никто не рассчитывал, что в охраняемом телецентре кто-то надумает взламывать помещения.
Повозиться с отмычкой мне всё равно пришлось. Одно дело – вскрывать «Пасеки» в мародёрских вылазках, где можно не нежничать: штифты погнуть, а то и вообще личинку с мясом выдрать. Совсем другое – сработать тихо и аккуратно, не повредив замок. Завтра, когда сотрудники придут на склад, они не должны будут заподозрить, что в замке кто-то ковырялся.
Протестующе скрежетнув, «Пасек», наконец, поддался. Халлар оттолкнул меня и первым вышел в бледный свет коридора.
Полуночный телецентр спал. С потолка светили слабые лампы: лишь бы охрана не натыкалась на хлам при обходе. А наткнуться тут было на что. Широкий и высокий – метра четыре вверх – коридор был заставлен по бокам разномастной ерундой. Какие-то металлоконструкции, ящики, тележки, шкафы, малярные леса, обмотанные плёнкой… Будто в нашем бункере оказались, где со свободным местом напряг.
Ремонта телецентр не видел давно: стены оказались обшарпаны, под потолком торчали провода, под ногами – треснутая плитка. Так себе стратегический объект. Наверху крупные стрелки-указатели вели случайных посетителей, чтоб никто не заблудился. «Живописный цех», «Студия №4», «Костюмерная», «Студия №5», «Механический цех», «Буфет», «Студия №6»…
Наша цель – «Центральная Аппаратная» – находилась двумя этажами выше. Именно оттуда режиссёры будут управлять трансляцией церемонии и решать, что выпустить в эфир. Завтра на нашем пути от склада до «Центральной Аппаратной» не должно остаться ни единого коммуна, способного нам помешать.
Метров пятьдесят мы крались вдоль хлама и закрытых «Студий», пока не упёрлись в тупик. Коридор заканчивался железными воротами, запертыми на электронный замок. К воротам поднимался длинный пандус. Значит, отсюда автопогрузчик забирал на склад всё, что привозили снаружи. Получалось, мы бродили по полуподвальному этажу.
Пришлось повернуть обратно. Указатель «лестница» нашёлся в другом конце коридора. На цыпочках, не дыша, мы вышли на лестничную клетку. Этажом выше горел свет, оттуда слышались приглушённые голоса скучающих охранников.
– …и он мне: переводитесь на восточный участок по состоянию здоровья, – гундосил кто-то с забитым носом. – С моим-то стажем – на восточный! Ап-пчхи! Хам, одним словом!
– На каком основании? Ну простудился, это ж временно… А видали, сегодня в «Новостях» показали? Приозёрный парк на перепланировку закроют.
– Товарищи, небольшой якорь на гребных судах, четыре буквы…
Трое их там было, это минимум. Может, четверо: кто-то мог по зданию шастать или в сортире заседать.
Прошмыгнув освещённый этаж с охраной, мы поднялись выше. Плакат с планом эвакуации висел прямо на стене лестничной клетки. «Этаж 3, КОММУНИКАЦИОННО-ВЕЩАТЕЛЬНЫЙ КОМПЛЕКС» – значилось крупными буквами. Всё, как рассказывал Кройт.
С минуту Халлар изучал схему, пока я озирался по сторонам на стрёме.
– Направо, – шепнул он и толкнул тяжёлую дверь.
В отличие от подвальных цехов, на третьем этаже обстановка выглядела посовременнее. Стены украшали светлые пластиковые панели, в холле с зеркально блестящим полом стояли пухлые диваны, кресла, журнальные столики, стойки для персонала. Такой же тусклый свет, как и в подвале, лился с потолка. По стенам кое-где висели огромные экраны – для посетителей, видимо. Чтоб им не скучно было на этих диванах ждать. Кройт говорил, сюда часто экскурсии водят и дедов всяких, которые на съёмках шоу зрителей изображают. Работа такая – хлопальщик в ладоши.
За поворотом коридора открылся просторный холл, также заставленный диванами, стойками, рекламными стендами. По одну сторону тянулась вереница дверей, а напротив… Я остановился. На миг забыл про Халлара, полные карманы «бомб», про болтающую внизу охрану и скользкий под сапогами пол.
За огромными панорамными окнами – от пола до потолка – мигал стеклянными фасадами центр Саарда. Вчерашнего тумана и след простыл; внизу сиял настоящий ночной проспект, как в кино. Четырёхполоска дороги с яркой разметкой, рекламные щиты и вывески, фонари, троллейбусная линия, выложенный плиткой тротуар со скамейками. Несмотря на полночь, по проспекту катались на легковушках. Ёжась от холода, вдоль тротуара таскали свои задницы пешеходы. Везде мелкие огни, огоньки, огонёчки, словно кто-то смял, уплотнил кусок звёздного неба и бросил его туда, вниз. И над яркими пятнами окон возвышалось над домами железное кружево Центральной телебашни – освещённой, как ярмарочный балаган, до самого шпиля. Так близко.
Саард был настоящим, живым, красивым щемящей болезненной красотой.
Рисс был бы в восторге.
– Нравится? – Шёпот Халлара вывел меня из транса. – Вон там моя школа. За башней, через два квартала. А вон то здание с нотами на крыше – консерватория имени Файласта. Там учился Керис. Теперь консерватория имени Победы. Ну, ты понял, какой победы... Топай, Дарайн.
Стыдил меня за то, что стою и таращусь по-бараньи. Как мне в голову могло прийти, что Халлар смирился? Устал подсерать коммунам – возможно. Решил подосрать в последний раз по-крупному. Но чтобы смирился? Не-е-ет… Его ненависть и на том свете половину хоромов у Отца-Альфы выжжет.
Я взглянул в окно напоследок. Пёстрый Саард был чужим и чуждым. Шастали по тротуару поделки, которые завтра готовы будут ковровые дорожки перед нами выстелить и хвостами завилять виновато. Нам с Халларом на те дорожки не шагнуть. Завтра мы освободимся.
Наконец-то.
Минут пять мы крались по извилистым коридорам. Пальмы в кадках, снова диваны, витрины с какими-то выставками, бесконечные двери: «Аппаратная №16», «№17»…
В «Центральную Аппаратную» вела обычная дверь, с такой же вывеской с золотыми буквами. Я нашарил в разгрузке отмычку, присел у замка. Снова «Пасек», со второго раза открыть будет проще.
За спиной Халлар уже бесшумно размотал рулон двусторонней клейкой ленты. Зубами отгрыз кусок и вытащил из кармана «пулю». Первую деталь с парализатором он прилепил лентой ко днищу дивана, что стоял рядом с «Центральной Аппаратной». Вторую – под столешницу журнального стола; третью, вскарабкавшись на стол – наверх, на блок кондиционера, что висел у потолка.
Пока я возился с замком, Халлар с десяток «призов» успел навешать вдоль коридора, через каждые несколько шагов. Когда все пульки бабахнут одновременно, коммуны из кабинетов сюда повыскочат, и хошь, не хошь, а парализатору хапнет каждый. В коридоре столько хлама, что наши липучки вряд ли заметят с утра. Их могли спалить разве что уборщики. Но они, по словам Кройта, шуровали тут швабрами по ночам, после окончания рабочего дня. А значит, вернутся они только завтра вечером.
Справившись с замком, я бесшумно открыл дверь и просочился в «Аппаратную». Тесный кабинет, шкафы с техникой. Напротив – ряд широких столов и четыре кожаных кресла. Столы были заставлены экранами разных размеров, на стене выше – снова экраны, круглые динамики, какие-то приборы, с которых свисали пучки проводов. На столах – кнопок немерено: и обычные клавиатуры от компа, и целые пульты с рядами рукояток и рычажков. Это чем-то напомнило сектор для альф в РИС, там похожие пронумерованные кнопки управляли дверями клеток.
– И куда тут модем втыкать? – шепнул я.
Сзади Халлар, вытянувшись на цыпочках, крепил «пульку» на верх шкафа.
– В подходящий разъём в любом системнике, – отозвался в наушнике что-то жующий Сино. – Там одна сеть.
Я не знал точно, где устроился Сино. Затаился где-то на стоянке, в честно арендованной тачке в радиусе пятисот метров от телецентра, чтобы установить бесперебойное соединение с модемом завтра…
Ближайший системник стоял прямо на столе, поблёскивая чёрной боковиной. На меня таращились дырками аж три разъёма. Дед Салигер объяснял, что если воткнуть модем заранее, внешнее вторжение в сеть могут обнаружить в два счёта. Поэтому втыкать его мы будем утром. Когда весь коммуникационно-вещательный комплекс поляжет парализованный, хватая ртами, как рыбы.
Вынув из разгрузки рулон клейкой ленты, я отмотал кусок и нащупал замотанную в тряпку «пулю». Среди хаоса проводов в «Центральной Аппаратной» мы спрячем их аж три штуки, чтоб наверняка.
Пять часов. Около двухсот метров коридоров. Двести сорок «бомб».
Три раза приходилось возвращаться вниз, чтобы заново набить карманы деталями. Каждый час двое охранников делали обход здания.
На последней ходке я всё-таки с ними столкнулся. Завидев свет фонаря, успел шмыгнуть в открытую дверь сортира и минут пять сидел на корточках, забравшись с ногами на унитаз в кабинке. Сидел, не шевелясь, едва дыша, отстранённо думая, что вообще-то биение моего сердца должно быть слышно в соседней кабинке, где журчит струя охранника, или даже там, у раковины, где моет руки второй и сопит носом подозрительно:
– Чем тут несёт? Псиной какой-то. Чуешь?
Наша «некусайка» давно отработала двенадцатичасовой ресурс.
– Ап-пчхи! Ничего я не чую с таким насморком, – пожаловались из кабинки.
За уходящими коммунами клацнула дверь сортира, и я слез на пол, так и не дождавшись привычного с раннего детства ожога страха. Пальцы уверенно нащупали «пульку», зубы откусили клейкую ленту – неплохая мысль: прилепить за бачок унитаза.
Я просто автомат по распихиванию «пулек». Во мне больше нечему дрожать, нечему бояться. Снаружи шкурка вроде бы целого альфы, но под ней – жалкий съёженный огрызок души, замотанный в толстый слой боли. Жить нечему.
И высветилось 5:14 на часах; и снова полуподвальный склад с поддонами – пустой ящик из-под «пулек» заброшен на верхнюю полку, подальше. По языку расползается пресный вкус горянки – спать нельзя: одно неосознанное движение во сне, шорох – и нас обнаружат. Сотрудники явятся вот-вот, к шести. Заново запертая на замок дверь склада, будто никто не входил и не выходил с тех пор, как вечером кладовщик повернул в скважине ключ.
Укладываясь в свой «гроб»-трибуну, я наконец-то вытащил из-под джемпера дразнящий своей близостью шёлковый шарф. Ароматное прикосновение к щеке: скоро, скоро. Ещё немножко, Дарайн, капелюжечку.
Скоро…
***
10 марта **76 года, 09:45
город Саард, население 3.102.346 жителей (без учёта пригородов)
складское помещение в здании телецентра
– Дарайн? – голос Халлара в наушнике.
– Да.
Кусок парника приклеился на дальний зуб – хорошо держится, надёжно. Нос и рот закрыла давно подготовленная маска-респиратор.
– Сино?
– Готов.
Руки нашарили связку дымовых гранат. На часах светилось без пятнадцати десять.
Что ж. Начали.
– Ш-ш-ш… Товарищи, вы слышали? Как будто голос вон оттуда. Слыша…
Клац!
«Пульки» хлопнули негромко. По полу задзынькали отлетевшие затычки.
– Что это было? – всполошились коммуны.
– Юмо, не вдыхай это!
– Ты чего?!
– Бегите за помощью!
Грохнула дверь склада, впуская звуки коридорной паники:
– Это диверсия!
– Охрану зовите!
– Все к воротам!
– Эвакуируемся!
Сквозь крики скрежетнула крышка трибуны Халлара, сброшенная резким пинком. Он рявкнул, уже не скрываясь:
– Пошли!
Я выскочил из «гроба», выдёргивая чеку. Прыжок через поддон к выходу – дымовая граната покатилась в коридор, где в облаках парализатора нарастали вопли. Бегущих заволокло маскировочным дымом. Кто-то споткнулся, послышался грохот падающих тел, лязг металла: задели хлам, стоящий в коридоре.
На полу склада, в голубых клубах парализатора, растянулись трое грузчиков. Четвёртый пытался ползти к выходу. Халлар остановился над ним, с ледяным взглядом и с тяжёлой канистрой растворителя в руке. Один удар – и…
Конечности грузчика отказали окончательно, только ступня ещё дёргалась. Он с ужасом смотрел на чудовище, готовое оборвать его жизнь.
Но Халлар не ударил. Не выпуская из рук канистру, он перешагнул через лежащего к двери и, взяв на столе пульт, включил телик. Экран на стене запестрел сборищем голов на площади: речь Сорро готовились транслировать все каналы. Вернувшись к грузчику, Халлар ногой повернул его голову, чтобы тот видел экран.
Я ни хрена не понял. Каким чудом этот коммун заслужил помилование?
Перекрывая вопли из коридора, телецентр огласил гудок тревожной сирены: стандартно, через каждые пять секунд.
– Не отставай, Дарайн!
Вперёд – гранаты, за ними – мы. Вслед за Халларом я ступил в затянутый дымом коридор. На метр видимость, дальше – плотный белёсый смог. Сзади надрывно кашляли, кричали: кому-то повезло добежать до пандуса, ведущего к открытым воротам.
– Это яд!
– Они там ещё живы!
– Нужны противогазы!
Под ногами слабо шевелились тела – как бы не споткнуться. Маска давила на лицо, мешала свободно вдохнуть, долго в ней не пробегаешь. Впереди, в паре метров, звучали тяжёлые шаги Халлара. Открылась сбоку дверь, кто-то выбежал, наткнувшись на него. В дыму хрустнуло: лопатками о стену. Халлар не церемонился.
Полсотни метров ходьбы вслепую с препятствиями – мы выбрались на лестничную клетку. Здесь голубой кумар парализатора рассеяло сквозняком. Я только теперь разглядел, что Халлар захватил пятилитровку растворителя с собой. Так я и думал. Он обещал Бернарду не стрелять, но вот пробивать чем-нибудь коммунские черепа не зарекался.
На ступенях растянулись двое в ломаных позах: скатились кубарем, видно. Брошенная дымовая граната спрятала лежащих в белом облаке. Укрытые дымом, мы двинули по ступеням наверх. Цепляясь за перила, наощупь.
– Трансляция продолжается, – сообщил Сино.
Значит, в «Центральной Аппаратной» полегли все. Иначе пустили бы в эфир пропагандистские ролики, как положено при внештатных ситуациях. О вреде курения, о необходимости вовремя платить налоги, «вместе заботимся о чистоте улиц» – подобная чушь. Чтобы эфирное время занять, пока проблему разруливают.
Два лестничных пролёта – и из дыма показался вход на третий этаж. Полпути позади, осталось добраться до нужной «Аппаратной».
Но едва Халлар коснулся дверной ручки, как из-за двери загрохотали выстрелы. Пистолетные, редкие, в паузах между ними звенело битое стекло.
Ритмично гудела тревожная сирена. Снаружи наряд полиции уже должен был заезжать на территорию телецентра.
– Кхарнэ! – Халлар достал дымовую гранату, выдернул чеку.
Наш налёт застал кого-то из охранников на третьем этаже.
Я приоткрыл дверь. Там было тихо, только c экранов на стенах далёкий столичный диктор вещал, что речь президента ожидается с минуты на минуту.
Брошенные в щель гранаты заполнили коридор дымом. Дым дёрнулся, закачался в порыве воздуха, открывая взгляду лежащие вповалку тела. Там, на этаже, кто-то снова выстрелил, зазвенели стёкла. Из коридора дохнуло морозом, быстро рассеивая нашу дымовую маскировку.
Засевший у аппаратных охранник палил по панорамным окнам.
Этажом ниже скрипнули двери, оттуда послышался частый топот. Наряд полиции уже прибыл?
– У нас шесть минут, – нервничал в наушнике Сино.
Халлар оглянулся на меня:
– Прикрою. Только поcмей не сделать.
Синие глаза над маской блеснули счастливым предвкушением.
Халлар снял наушник и микрофон, смял их в пальцах и сбросил между перилами, в лестничный пролёт. Чтоб не нашли на трупе и не начали тут же искать Сино.
Значит, всё.
В мою ладонь ткнулось маленькое и тёплое: нагретый в кармане Халлара модем.
– Спасибо, что подождал, Дарайн.
Да, я ждал. Целую неделю наедине с моим «очень дерьмово». По-честному.
Я спрятал модем на груди. Кусок пластика ценой в две наших жизни.
Снова шаг к двери – две гранаты заволокли третий этаж дрожащим дымом. Пригнувшись, я прокрался вслед за Халларом: дорога знакомая, полночи туда-сюда бегали.
Метров десять прямо, поворот, сражённые парализатором тела. Мокрый пол под рукой: Халлар приоткрыл канистру, растворитель хлюпал тонкой струйкой.
Ещё гранаты, ещё. Дым сносило сквозняком, я перелезал через мычащих коммун.
– Одер? Видан? – послышалось впереди жалобное. – Есть живые?
Охранник засел за стойкой администратора у расколоченного окна. Снаружи гудел город, там визжала полицейская сирена, ближе и ближе.
– Одер? – Клацнуло: в пистолет дослали патрон.
Грохнуло дверью сзади, затопотало по полу: к охраннику спешила подмога.
– Дарайн!
Последние гранаты задымили, пряча мой рывок через открытое место. Кувырком – за ближайший диван. За спиной – обильный плеск жидкости и щелчок зажигалки: Халлар перекрыл выход к лестнице огнём.
Спотыкаясь о лежащих, я завернул за угол и, дёрнув знакомую ручку, ввалился в «Центральную Аппаратную».
Подскочить – схватить ближайшее кресло – хрясь! Отломанная пластиковая ножка вставлена в дверную ручку: это добавит мне немного времени.
Над полом «Аппаратной» стелились голубые клубы парализатора. Уже не опасные, если только нарочно не спуститься под стол, чтобы вдохнуть.
Двоих режиссёров вырубило. Один свесился набок через подлокотник кресла. О второго я чуть не запнулся – тот ничком лежал на полу, видно, пытался ползти. Глубоко надышались – без сознания оба.
Работали все экраны: нижние, на столах, показывали уйму каких-то цифр и надписей; с верхних, висящих на стене, столичный диктор так же болтал о судьбоносном моменте, который вот-вот…
Из-за двери сквозь гудки сирены раздались выстрелы. Автоматными очередями. Значит, маскировочного дыма там больше нет. Шансов у Халлара – тоже.
Я шагнул к ближайшему системному блоку и вставил модем в разъём.
На часах – девять пятьдесят восемь.
– Сино? У меня готово.
– Пробую, – зашипело в наушнике.
За дверью частили выстрелы. Кроме привычной тревожной сирены, зазвенела новая: непрерывное дребезжание. Сработала пожарка.
– Сино? Есть доступ?
– Не могу… Не получается… Кхарнэ!
– Две минуты до эфира.
– Не надо меня дёргать! – занервничал наушник. – Чёрт… С той стороны не пускает!
– Я не туда воткнул?
– Туда! Связь установлена, но там замок! Ригар сказал, никакой защиты не будет!
Выстрелы снаружи раздавались реже; там упало что-то тяжёлое, отчего содрогнулся пол. Перевёрнутый шкаф?
Халлар согласился сдохнуть ради сраной видеозаписи, а мы тупили и не могли включить её – всего лишь включить!
Несколько секунд я зависал в растерянности, пока каким-то чудом не заметил на одном из мониторов неприметную надпись на сером фоне:
РАЗРЕШИТЬ ВНЕШНЕЕ УПРАВЛЕНИЕ
<=ДА (Д) –––– НЕТ (Н)=>
<=ДА (Д) –––– НЕТ (Н)=>
Рухнув в кресло перед монитором, я вдавил на клавиатуре «Д».
– Есть! – вскричал Сино.
И холёная морда столичного диктора на экранах сменилась на ещё более холёную.
На меня уставились с десяток одинаковых Сорро. Вот он, средоточие зла, инферно в костюме и галстуке. Кхарнэ, как же я ненавидел эту рожу раньше, когда ещё мог ненавидеть!
Мы сумели.
Я расслабленно откинулся в кресле, слушая речь восьмилетней давности и звон пожарной сирены из коридора.
Старый толстый живорождённый бета, убивший своих родителей, вдохновлённо обещал избирателям, что построит справедливый мир. Мир без меня. Без моих детей, без милого Кериса, самоотверженного Абира, без всемогущего Бернарда и умирающего сейчас за дверью Халлара. Без моего Рисса, которого сожгли заживо.
Старый бета врал. Мы никуда не делись. Мы пришли.
И сейчас с каждого телевизора двадцати шести округов – пятой части суши, с каждого экрана на площадях – каждый инкубаторский поделка слышал то, что мы хотели сказать. Что мы не сдались. Что это по-прежнему и наша земля тоже. И что мы умеем прощать.
Когда-то я готов был подарить Риссу весь мир. Теперь я дарил этот мир другим.
За дверью топотали, оттуда слышались приглушённые голоса.
– …зачистить этаж.
– …ещё здесь!
– ...по возможности живьём...
Невредимый кусок парника надёжно держался на дальнем зубе.
– Береги нашего сынка, Сино.
– Дарайн, всё хотел тебе сказ…
Сняв наушник, я раскрошил его в пальцах и ссыпал под стол, в ведро для бумаг. Туда же отправился раздавленный микрофон. Ненужная больше маска-респиратор легла на стол.
Я нащупал под джемпером шёлковый шарф смертника, вытащил поверх разгрузки. Ещё немного рая.
Ручку «Аппаратной» дёрнули снаружи, чей-то сдавленный голос позвал на помощь. Под ударами затрещал дверной косяк, осыпаясь кусками штукатурки. Я развернул кресло, чтобы встретить их лицом к лицу.
Пластиковая ножка, которую я воткнул в ручку двери, хрустнула под напором. Выставив «муху» и держа меня на прицеле, в «Аппаратную» шагнул шакал в броннике. На морде болталась коробка противогаза.
– Руки поднял! – скомандовал мне.
Я продолжал поглаживать шарф.
Глаза шакала за стёклышками противогаза дёрнулись с меня на экран, где Сорро всё так же чесал свои обещания. Глаза расширились, будто в ужасе, застыли. «Муха» в руках шакала дрогнула, повело в сторону ствол.
Десять секунд молчания. Пятнадцать… Не отрывая взгляд от экрана, шакал охнул, попятился от меня к выходу. Его рука в перчатке одним движением стянула с головы противогаз, открывая коротко стриженую башку, лицо в блестинках пота. Молодой – как я, наверно. Глаза навыкате – в ужасе пялятся на Сорро.
А я ведь уже видел такой взгляд… В прошлой жизни. Когда в Гриарде Рисс смотрел «Копателей», довоенный фильм, заражённый той самой компьютерной программой…
Бахнуло – из коридоров раздались выстрелы. Одиночные – ещё, и ещё. Неужто Халлар до сих пор жив?
Шакал на выстрелы не отреагировал. Опустив «муху», он потянулся к кобуре и вытащил ПЛ. А потом, всё с тем же заворожённым видом, снял предохранитель и, поднеся пистолет к подбородку, прострелил cебе голову.
Загораживая вход в «Аппаратную», тело растянулось на спине. Кровь выплёскивалась толчками из простреленной шеи. Был коммун – и нет коммуна.
Телецентр затих. Ни шагов, ни голосов за открытой дверью. Только пожарная сигналка дребезжала, да Сорро продолжал свой лживый чёс о справедливости. Его натренированный выступлениями голос разносился по этажу эхом – с каждого экрана, что висели там на каждом шагу.
Несчастный шакал увидел выступление и прострелил себе башку. Как заколдованный. Точно как…
Надо упасть и нет меня. Я нельзя жить.
Кхарнэ, неужели…
Поднявшись из кресла, я переступил через трупака и вышел в коридор. Маскировочный дым давно сдуло, cильно воняло гарью. Коммуны в гражданском лежали вповалку, там, где настиг их парализатор.
На тело в броннике я наткнулся под одним из работающих экранов. Простреленный висок, ПЛ в руке, «муха» и противогаз валяются рядом.
Второй полицейский жмур лежал чуть поодаль – тоже с мозгами наружу.
Так-так-так…
Я заторопился мимо тел туда, откуда доносилось морозное дыхание с привкусом гари и шум города – другой, рваный, неправильный. К панорамным окнам, что были выбиты выстрелами охранника. Сорро выкрикивал свои лозунги с экранов мне вслед.
По тревоге должны были прибыть два экипажа полиции – двенадцать коммун. На пути к окну мне попались восемь тел в бронежилетах и с противогазами. Без признаков жизни. С неряшливыми дырами в головах, совсем не похожими на удары канистрой из-под растворителя. Да ни на какую атаку безоружного альфы это похоже не было.
Полицаи стреляли в себя сами.
Я растерянно вышел в холл, залитый дневным светом из битых окон, и закашлялся от дыма. Горел далёкий коридор напротив, который Халлар залил растворителем, прикрывая меня. Корёжились пластиковые панели стен, диваны из искусственной кожи коптили чёрным. Пламя поглощало рекламные буклетики на стендах, квадратики потолочной плитки. И тела.
Отравленные парализатором телевизионщики, не в силах ни пошевелиться, ни закричать, задыхались там в дыму и сгорали заживо. Большинство – в полном сознании. Не мгновенно вспыхивали, как погиб мой милый, а медленно, частями, успевая прочувствовать прикосновение пламени.
Штурм без жертв с Халларом? Ну-ну. Бернарду и правда стоило меньше времени уделять омегам. Может, он смог бы лучше понять, чем дышат его бойцы.
По тому коридору живым не пройти и по лестнице не спуститься.
Большую часть ядовитого чада вытягивало сквозняком, но горький дым понемногу заполнял холл. Я опустился на колени в приступе кашля, ближе к полу, где ещё оставался чистый воздух. Ладонь попала в липкое – через холл тянулся широкий кровавый след. Он исчезал за диваном, что стоял прямо у пустого окна во всю стену. Здесь полз кто-то раненный.
Я двинул по алому следу на четвереньках. Туда, где два дивана стояли спинками к окну. Там ещё можно было дышать.
Большая часть стеклянных осколков выпала наружу, но и здесь на полу валялось немало крошева. Я дополз почти до края, глотая свежий морозный воздух. Снаружи слышались тревожные звуки: крики, визг шин, звон стекла… Наверно, новый экипаж полицаев подоспел. Да и пофиг.
Кровавый след вёл влево, а справа…
Привалившись к стене, за диваном справа сидел охранник в униформе. Бессильно раскинутые ноги не шевелились – парализатор надолго обрубает связи в мозгу. Какие-то – полностью, какие-то, как в этом случае, частично. Видно, он успел прострелить стекло прежде, чем надышался по самое не хочу.
Охранник сидел живой и в сознании; я видел, как дёргается жилка на тыльной стороне ладони, из которой выскальзывал ПЛ. Видать, патроны ёк. Все по стёклам выпулил. Его дряблые щёки обвисли: парализованное лицо не выражало эмоций, только глаза подрагивали, неотрывно таращась в одну точку за моим плечом. Туда, где, прислонившись ко спинке второго дивана, сидело ещё одно тело в багровой луже.
Хрустя стеклом под коленями, я пополз к нему.
– Халлар…
Его разгрузка спереди почернела от крови. Несколько пулевых в грудь, лёгкие в сито – никакое чудо не спасёт. Я тронул пальцем: на шее, под шарфом смертника в алых пятнах, жилка уже не билась.
– Вечная память.
На мёртвом лице застыла безмятежность и какая-то даже гордость. Везучий Халлар ушёл счастливым: ему больше не нужно было существовать без Мио. Может, он уже обнимал сейчас своего любимого. А меня здесь бросил. Нечестно вышло.
Синие глаза Халлара смотрели на город, на переполошённый нашей атакой проспект внизу, перед окнами. Я проследил за его взглядом и…
Сначала показалось, что коммуны выбрасывают на улицу мебель. Вдоль проспекта из окон высоток вылетало что-то разноцветное и тяжёлое, грузно брякаясь на тротуар. Много, очень много тяжёлого.
На четырёхполосной дороге собралось столпотворение автомобилей. Они беспорядочно сталкивались друг с другом на скорости, образуя на проезжей части стальную кашу. По тротуарам коммуны бестолково бежали в разные стороны. Доносился жуткий вой.
Визжа покрышками, какая-то легковушка разогналась поперёк улицы и с ходу вмазалась в кирпичную стену. Полмашины смяло: в том хаосе металла и стекла не выжить. Такое водитель никак не мог сделать случайно. Он нарочно влупился в стену с разгону!
Я пригляделся: вовсе не мебель коммуны выбрасывали на тротуар. Открыв окна высоток, они шагали из них сами. Десятки, сотни тел – насколько хватало взгляда – летели к земле и чмякались об асфальт.
Нас не должно быть! Никого из нас! Мы – ошибка!
Полицаи с дырами в головах, прыгуны из окон, самоубийцы за рулём… Посмотрев обращение обожаемого президента, город коллективно сошёл с ума.
воскресенье, 01 марта 2020
Глава 35
вечер 3 марта **76 года
коммуна «Надежда», подземный бункер, зал для совещаний
Это оказался действительно зал для совещаний, а не бывшая массажная комната, бильярдная или какая-нибудь сауна для мажоров.
– Проходи, садись. – Халлар подтолкнул меня в спину. Старейшина – кажется, уже бывший – весь день не отходил от меня далеко. Будто стоит мне оказаться одному – и едва вернувшаяся крыша снова помашет ручкой.
Длинный стол на шестнадцать стульев захламляли бумажки и книги. На его дальнем конце разместились четверо. Ещё более усохший старик Салигер утопал в своём инвалидном кресле. Мелко тряслась голова на дрябло обвисшей шее – за прошедшие месяцы дед конкретно сдал.
Напротив него, опираясь локтями о стол, задумался невзрачный омега лет сорока с забинтованными ладонями и поджившими ссадинами на лысой блестящей голове. Серые глаза, застёгнутая под горло рубашка. Брови будто сбритые, не видны. Ну никакой, мыш безликий. Мало того, что с внешностью бедняге не повезло, так он ещё и вырядился, будто на вылазку, где придётся играть роль беты.
Бернард, наполовину загороженный стопками книг, восседал на директорском месте. Изучая заголовки и перелистывая содержание в конце, он перекладывал книги из одной кучи в другую. Рядом, сидя на столе к нам боком, болтал ногой черноволосый красавчик, которого я видел за плечом Бернарда там, на заднем дворе виллы.
Я выдвинул ближайший стул и приземлился с краю. Мои чистые, пахнущие свежестью штаны и свитер ощущались на теле чуждо. Гладко бритые щёки и стриженная под машинку голова – Халлар помог – зябли с непривычки: в бункере было совсем не жарко, прохладнее, чем в Гриарде.
Халлар прошёл дальше, заняв место в середине стола, несколько стульев отделяли его от Мыша. Салигер хмуро кивнул ему. А Мыш словно испугался: подобрал локти, скрестив руки на груди, как-то натянулся весь. Бросив на меня быстрый взгляд, смотреть на Халлара он избегал. Не поделили что-то?
Красавчик лениво оглянулся на нас и тут же равнодушно отвернулся. Мне показалось, что его висящая со стола нога заигрывающе потянулась к Бернарду. Ворот омежкиного свитера был кокетливо отвёрнут, на белой шее синела знакомая татуировка: №004-РИС-С/4. «Супер», четвёртый номер. Заметный, жгучий омега – на таком лице взгляд сам задерживается. Кожа бледная, контрастными пятнами на ней – чёрные глаза с яркими белками и пухлые алые губы. Пятнышко родинки на щеке – с горошинку. Загляденье.
Бернард не заглядывался. Перебирая книги, он приветственно кивнул нам и продолжил начатый до нашего прихода спор:
– …вы ещё бальные танцы и этикет в программу включите. Нам фермеры нужны. Строители. Слесари…
Старик возразил:
– Они должны научиться думать, господин Холлен. Анализировать. А не только выполнять приказы. Не может быть зрелой личности без знания литературы и философии, без понятий об основах логики…
– Излишества пока отложим, – раздражённо перебил Бернард, перекладывая книгу из стопки в стопку. – У нас первая посевная, а опыта ноль! У нас несколько месяцев, чтоб дом восстановить до следующих снегопадов! Им некогда лекции слушать про споры верующих и материалистов!
Отброшенная книга бахнула по столу.
Чума задолбался, понял я. В тот день, когда я вытащил его из «одиночки», он не выглядел таким усталым и заезженным. Иссушенное донельзя тело и раньше отличало его от прочих альф, теперь он и вовсе превратился в ходячее пособие по изучению мускульной системы. Закатанные рукава рубахи открывали сплошь перевитые жилами руки – аж страшно. Армейский жетон блестел во впадине между грудными мышцами. Щёки темнели трёхдневной щетиной.
Они все, кроме разве что красавчика, выглядели усохшими. Серые лица, потресканные губы, скулы, обтянутые кожей. В бункере для богачей этой зимой гостил – может, и не голод, но жёсткая диета.
За спиной Бернарда, на деревянной школьной доске в белых разводах, виднелся накорябанный мелом нумерованный список. Какие-то записи были перечёркнуты, какие-то – нет:
1. Безопасность!!!!!!!!!!!!!!!
2. Питание
3. Медицина
4. Секс
5. Личное пространство
6. Финансы
7. Образование
8. Досуг
Последней шла какая-то:
9. Невидимая интервенция
– Сейчас нет времени у них, господин Холлен. – Сильный голос старика остался прежним. – Боюсь, потом не будет времени у меня.
Бернард сочувствующе покосился на его трясущуюся бошку. Тут и медиком быть не надо, и так видно: дед долго не протянет, в нём душа на соплях держится.
– Расскажите всё «суперу», – прохрипел Бернард уже спокойно, будто извиняясь за резкость. – Любому. Вот Чету, например. – Он кивнул на красавчика, деликатно отодвигая его шаловливую ногу. – Потом, когда будет время, «супер» научит остальных.
Значит, Чет. Четвёрочка – Чет. Правильно, нафига морочиться с именем. Не звать же всех Риссами…
Не сейчас, «очень дерьмово», пожалуйста. Я отдамся тебе, когда буду один.
Молчавший до этого Мыш заговорил робко, глядя в стол:
– Если позволите, господин Холлен… Возможно, вам трудно понять… Разумеется, это не ваша вина…
– Опять виновато либидо? – устало вздохнул Бернард, перекладывая очередную книгу.
– Простите, но именно такой вывод напрашивается. – Мыш осмелел. – Иначе почему некоторые вещи из всей коммуны понятны только мне и господину Салигеру? Философия – это не текст, который можно прочитать и запомнить. Здесь необходим дискуссионный подход. Ведь задача не столько в том, чтобы поднять уровень эрудиции…
– В сраку засунь свой подход! – оборвал его Халлар.
Ого. Они серьёзно что-то не поделили.
Бернард заступился за Мыша:
– Господин Тэннэм! Мы с вами договорились!
– Его дрянная жизнь держится только на моём уважении к тебе, – отрезал Халлар. – Но какого хрена импотент учит тебя, как воспитывать моих детей?
Импотент?
Я уставился на Мыша, который, надменно поджав губы, хмурился под взглядом Халлара.
Коммун! Живой, сидит с нами за столом и принимает участие в наших делах.
Бета!
Халлара пробуравили зелёные лазеры.
– Думаю, хорошо, что у нас есть возможность узнать другое мнение, – примирительно сказал Бернард. – Кого-то более компетентного в некоторых вопросах, чем мы.
– И ничего, что в процессе на голову срут? – Халлар не унимался. – Он только что назвал тебя сексозависимым придурком.
– Что вы! – проблеял Мыш. – Я всего лишь озвучил своё заключение. Не ставя целью кого-то оскорбить.
– Ну коне-е-ечно! – Халлар откинулся на стуле. – Слушай, ты, обделённый. Я в свои тринадцать лет вовсю родителям помогал вести гимнастику для младших групп. Потому что есть такое понятие: «надо». И моим детям надо уметь взрывчатку готовить из того, что продают в «Хозтоварах». А не забивать мозги дурью, чем пейзаж от натюрморта отличается.
– Только мы всё-таки попробуем без взрывчатки, – нахмурился Бернард.
– Разумеется. – Халлар саркастически развёл руками. – Как скажешь.
– Альфы… – вздохнул Мыш. Явно читалось недосказанное: убогие, мол, что с них взять.
С ехидной миной к нему повернулся красавчик.
– Бросьте, товарищ Кройт. Это попахивает навязчивой идеей. Как только вы в чём-то с нами не согласны, у вас одно объяснение: половой инстинкт угнетает интеллект. Разницу в образовании и образе жизни вы почему-то не учитываете. Поверьте, в методичках, по которым вас учили, сильно преувеличили. О девяноста процентах наших мыслей, о наших приоритетах... Глупости.
Чет и разговаривал ярко. Ласкающий голос пробирал до нутра. Уверенно говорил, чётко, с выразительными паузами, будто заранее отрепетировал. Как диктор на радио.
Мыш оттянул кривую улыбку.
– Здесь я на каждом шагу встречаю подтверждение своей правоты. Лично вас, Чет, я не имею в виду. Ваш талант уникален. Но, наверно, даже вы испытывали бы сложности, если бы в процессе размышлений вас постоянно что-то отвлекало. Увы… я считаю, большинству омег – и особенно альф – некоторые вещи недоступны для понимания, как бы они ни старались. В этом причина их спонтанных непродуманных решений во многих ситуациях.
– Опять своё завёл, – недовольно вставил Халлар. Уж не он ли был причиной забинтованных рук коммуна и ссадин на лысой голове?
– Давайте конкретнее, товарищ Кройт, – попросил Чет. – Вы здесь пятьдесят третий день. Так приведите реальный пример. Скажите, какое решение Бернарда было продиктовано либидо, а не здравым смыслом и заботой о благе коммуны? Назовите хоть одно.
Чума продолжал сосредоточенно перебирать книги, будто не его поступки тут препарируют. Но по лицу видно было – ему льстило, что красавчик за него впрягается. Кому бы не польстило?
– Могу назвать… м-м-м… кажется, восемь таких решений, – ухмыльнулся Мыш. – Точно, восемь. Посудите сами. Господин Холлен принял на себя ответственность за эту коммуну. Каждый взрослый и ребёнок полагается на него. Притом коммуна находится в очень сложном положении. В любой момент может возникнуть опасная ситуация, и потребуется срочно на неё отреагировать. В таких условиях ни один староста коммуны – нашей коммуны, для бет – не позволил бы себе на двое суток запереться за дверью с табличкой «не беспокоить».
Бернард покачал головой и вернулся к страницам. Оправдываться он не собирался.
Мыш победно глянул на молчащего Чета:
– Туше?
Красавчик задумался. Неужто не хватало информации для возражений?
– Боюсь, вы ошибаетесь, мой друг, – вмешался дед. Коммун – «мой друг», кхарнэ! – Это тоже здравый смысл и забота об общем благе. Тот, кто взял на себя ответственность, просто обязан поддерживать своё здоровье и психику. Неужели ваши старосты на посту без отпусков? Не едят, не спят? Опасно как раз работать без перерывов. В сложный момент на нужное решение может не хватить сил.
– Староста не пойдёт в отпуск, когда коммуне грозит опасность! – настаивал Мыш.
Халлар не выдержал:
– Вы что, не въезжаете? Блёклая вошь над нами глумится! У него, видать, нехило свербит от зависти. Иначе с какого перепуга у него только и разговоров, что про член?
– Господин Тэннэм! – От возгласа Бернарда веяло прямо таки космическим холодом.
Халлар замялся. Глянул в потолок, почесал ухо. Наконец, не выдержал пресса и поднял руки, сдаваясь.
– Хал, правда. Не начинай опять… – Красавчик премило сморщил точёный нос.
Тот нисколечки не растаял.
– Для тебя – Халлар, малыш. Одна вязка не делает альфу и омегу настолько близкими.
Чет поднял ровные брови:
– Что ж ты там не протестовал?
– За пределами ложа я не позволяю на мне ездить.
Красавчик невозмутимо пожал плечами и отвернулся к Бернарду. Мол, больно нужен ты, грубиян, у меня сам великий Чума в процессе охмурения.
Отложив последнюю книгу, Бернард подвинул к Чету высокую стопку.
– Забирай. Пока это всё.
Красавчик скучающе скривил губы, проводя пальцем по корешкам.
– «Конструктивные системы зданий», «Принципы проектирования и типизация». Ох, Берни. – Он вздохнул. – Звучит ещё хуже, чем «Севооборот на подзолистых почвах».
– Когда я предлагал развлекательное чтиво? – «Берни», наконец, удостоил его взглядом. – Морт с Клейном поют в один голос, что без спеца по капстроительству мы рискуем разрушить несущие стены.
– Дом рухнет? – посерьёзнел Чет.
– Хорошо, если не привалит никого.
– Понял. – Красавчик спрыгнул со стола и поднял увесистую стопку – штук десять томов, толстых. – Дай пару дней, будет тебе спец… На ночь приходить или…
– Сегодня я в лазарете.
– А-а-а… – Чет посмурнел. – Ну, привет ему. Вы ещё помещаетесь на одной койке с его животом?
Халлар оборвал наглость:
– Полегче, дружок. Ты об Абире говоришь.
Судя по скорченной мине, наглец нисколько не раскаивался. Избаловали вконец. Ну, а фигли: красивый, талантливый.
– Иди, Чет. – Бернард вежливо спровадил его. – Спасибо за помощь.
Прижимая стопку к животу, красавчик проплыл к выходу, обдав меня сладким ароматом. Мёд, травы – что-то такое, приторно-манящее, как ядовитый цветок. Неправильное, чужое, поднимающее во мне новый приступ притихшей было тоски. Я нуждался в том, родном запахе, густом и пряном, безумно нуждался, до задушенного скулежа, до зубовного скрежета.
Никогда больше, кхарнэ, целую вечность…
– Господин Холлен, что касается обучения, – заикнулся Мыш, продолжая таращиться в стол. – Если к тому моменту, когда у детей появится свободное время, господин Салигер будет… м-м-м… плохо себя чувствовать… вы могли бы воспользоваться помощью другого педагога. Вам удалось наладить сотрудничество со мной, значит, удастся и с другими бетами. История знает примеры тысячелетий подобного сотрудничества.
Бернард устало потёр лоб.
– Останется найти тех, кто не забыл историю. Реальную историю. Или… возможно, вы сами захотите помочь? Вы бы точно справились.
Вот так. Чума без стеснения признавал интеллектуальное превосходство беты. Даже Халлара заставлял признать, хоть и безуспешно.
– Я готов пойти вам навстречу, но… – Мыш улыбнулся, будто извиняясь. – Вы же понимаете… Вам тоже придётся пойти навстречу. Немного… измениться. Для вас это может быть сложно. Прежде всего, перестаньте учить детей, что раз и навсегда мир поделён на врагов и друзей. Иначе учитель-бета не сможет заслужить среди них авторитет. И прекратите говорить им, что способность к размножению даёт какие-то преимущества. В нашем мире социальные преимущества заслуживаются, а не даются изначально.
– Не трынди, – скривился Халлар. – Хошь сказать, детей Холлена вместо военного училища пошлют кирпичи класть?
Бернард хмуро тронул шею, где синело несмываемое №045-РИС-ВА/3. Сколько же офицериков наклепали из его «биоматериала» за семнадцать лет?
– Выпускная категория – не приговор на всю жизнь. – Мыш заговорил тише: Халлара он боялся. Заметно, явно бздел, я через весь стол чуял. – Она носит рекомендательный характер. Указывает направление для наилучшего раскрытия потенциала ребёнка, чтобы потом взрослый мог принести максимальную пользу обществу. Но на любом месте придётся начинать с низов. Исключений не делается ни для кого, изначально все равны. Ваши дети должны быть готовы к этому. Конечно, если вы действительно собираетесь заявить Федерации о своих мирных намерениях.
Бернард утомлённо откинулся в кресле.
– Кхарнэ! – вздохнул. – Опять вернулись к тому же… Мы с вами не равны. И никогда не будем равны! Именно из-за способности к размножению. Альфа физически не может работать как семеро бет. Если, конечно, речь идёт о чём-то сложнее поднятия грузов. Но содержать семью альфа должен. И троих, и пятерых, и семерых. Воспитывать и уделять им время в ущерб саморазвитию. В отличие от свободных бет. Если, как вы говорите, уравнять возможности и отменить преимущества, через десяток поколений все вымрут. Альфа не заведёт семью, которую не сможет прокормить. Омеги прекратят рожать много детей. И всё, хана. Поэтому для альф, омег и бет всегда будут разные условия труда и разные уровни оплаты. В этом социальная справедливость!
– Вы снова это делаете, – обвиняюще заявил Мыш; зелёное пламя прекратило жечь его, переметнувшись на потолок. – Да, вот это…
Старик кашлянул, привлекая внимание:
– Разумеется, вы правы, господин Холлен. Но проблема в том, что подобные идеи вряд ли встретят широкую поддержку у современных бет. Привыкшим к равенству трудно будет принять, что есть кто-то… равнее. Сложно будет убедить их поступиться правами. Найдётся немало недовольных. А вы сами говорили – невозможно счастливое общество без счастливых бет.
– Верно! – подхватил ободрённый Мыш. – Вы игнорируете очевидное. Наше общество самодостаточно – без семей с детьми, вообще без альф и омег.
– Мне очевидно обратное! – Бернард выпрямился в кресле: слова Мыша задели за больное. – Оно не может быть самодостаточно. До тех пор, пока не научитесь саморепродукции – во-первых. И до тех пор, пока среди бет не начнут появляться хотя бы один на миллион такие, как Сорро. Гении с личностными качествами альфы. Да, размножаться в пробирках вы теоретически можете научиться. Но воспроизвести ещё хотя бы одного Сорро – это вряд ли!
Мыш пожал плечами – ему вообще, наверно, возражать Бернарду сродни подвигу – бекнул неуверенно:
– Если вы о лидерских качествах, то староста любой коммуны…
– …выполняет инструкции! – хрипел закусивший удила Чума. – Чтобы шагнуть от них влево или вправо, нужно чуть больше, чем просто воображение. В подавляющем большинстве бет нет достаточного уровня внутренней свободы. Как бы вы ни доказывали обратное. От природы нет! Вы даже законы нарушаете по заранее прописанным схемам! Сорро сделал то, чего за тысячелетия не мог сделать ни единый бета. Шагнул в сторону и заставил шагнуть остальных. Создал новую инструкцию.
– И на её основе возник жизнеспособный мир! – Мыш завёлся тоже. – Я не оправдываю жестокость по отношению к вам, но если взять в целом организацию деятельности… Разве плохо следовать инструкциям? Семнадцать лет мы процветаем!
Бернард сидел в другом конце зала, не орал и слюнями не брызгал, но от его сдержанного гнева захотелось сползти под стол.
– На стрельбе в спину вы процветаете! На предательстве, на костях! Что это за счастливый мир, где невиновных держат в клетках? Вас заставили наплевать на мораль и совесть! Стать бездушными убийцами и этим гордиться! И это ваше светлое будущее? Оно держится на привычке бет доверять тому, кто объявил себя главным. На лжи держится. Вам, товарищ Кройт, до встречи с нами не приходило в голову, что у вас в идеальном государстве что-то не так! Как думаете, почему вы это только сейчас поняли?
Дед Салигер цокнул, предостерегающе поднял палец:
– Господин Холлен, кажется, вы увлеклись. Не горячитесь.
Так вот оно что! Только теперь до меня дошло! Старый компьютерный колдун, с которого уже песок сыпался, продолжал вытворять свои фокусы!
Живой коммун в нашем клане. Коммун снисходительно предлагает помощь «гнусным подонкам с яйцами». Да, он слегка скован в общении. Но не юлит, не жополизствует в страхе рассердить «зверей» и быть разорванным на куски чьим-то членом. Разве в нашей реальности такое возможно? Ага, хрен там. А в той реальности, в которой дед Салигер и покойный Хит два года продержали в своей норе бету-минетчика в коротких шортиках – возможно? Вполне…
Значит, до встречи с нами мышиному товарищу Кройту и в голову не приходило, что в его государстве что-то не так…
Ну дед, ну голова!
Мыш покосился на Бернарда с какой-то – я бы сказал – жалостью:
– Понимаю, вам очень сложно это признать. И неприятно. Но вы преувеличиваете важность твёрдой альфьей руки для функционирования общества. Может, на заре цивилизации и была необходимость в правителях, склонных к риску и насильственным преобразованиям. Но теперь в мировой истории есть пример прогресса и благоденствия без необходимости постоянно против кого-то бороться. Наше общество связано единой целью – это равенство и качественное развитие, а не вечная экспансия. Семнадцать лет без войн! Вы можете себе представить, чтобы при альфах…
Коммун замолк, почуяв неладное. Бернард не пучил глаза, не скалил зубы злобно – он постукивал пальцем по пыльной обложке, глядя куда-то поверх меня. Но пришло чувство, будто в зале для совещаний сгустилось электричество: ещё чуть – и зелёные молнии начнут жечь тут всё к хренам собачьим. Наверно, что-то похожее чуют звери перед природной катастрофой. Со злым Бернардом хотелось не спорить, от него хотелось спасаться.
Мыш оспаривал то, что для Бернарда святое.
– Равенство будет, когда я смогу пройти по вашему Саарду и не получу пулю в лоб от первого же полицейского, – прохрипел Бернард. – Когда нас перестанут называть террористами. А вам не будет грозить расстрел за то, что вы предложили помощь в обучении наших детей. Но до тех пор это тирания. Вас обязали ненавидеть, и попробуйте не подчинитесь. Поэтому, когда вы хвалите этот ваш мир, я начинаю закипать!
Палец пристукнул обложку чуть сильнее, коммун вздрогнул.
– И знаете, что? – продолжил Бернард. – Пусть мой интеллект не так развит, как ваш. Но я хорошо знаю бет, а ещё лучше знаю альф. Хотите, скажу, чем закончится великое противостояние? Возвратом к началу. Не при нашей жизни, но всё вернётся на свои места. Ваше якобы самодостаточное общество – это песочный замок. Как только уйдёт Сорро – а он не вечен – вы станете стадом без пастуха… Да, кто-то вынужден будет принять эту роль и вымучивать из себя несвойственные своей натуре действия. Но удержать правду в кувшине другой бета не сможет. Нет других настолько сильных, амбициозных и смелых, как Сорро. Правда полезет наружу. Таких здравомыслящих, как вы, товарищ Кройт, станет больше и больше. И, наконец, коммунское общество будет вынуждено признать, что инструкция Сорро насквозь гнилая. Лживая, аморальная и вопиюще несправедливая. Беты поймут это, осознают, что натворили, и вернут нам право на жизнь. Остальное сделает природа. Мы не станем требовать ни репараций, ни возмездия. Не станем бороться за власть. Вы добровольно отдадите её тем, чья сила характера позволит тащить её на себе и не ломаться.
– Альфам, – смиренно кивнул Мыш.
– Альфам. Таков порядок вещей в нашем общем мире. И поверьте, альфы не позволят стереть из учебников истории ваш «период процветания», как это сделали вы с памятью о нас. Пройдут тысячи лет, а беты будут вспоминать правление Сорро со стыдом и раскаянием.
Бернард умолк. В гудящей лампами тишине над залом для совещаний зависла так и не разразившаяся гроза.
– Понимаю, это сложно признать. – Халлар издевательски глянул на Мыша. – И неприятно.
Со скрежетом отодвинув стул, Мыш поднялся. Встал перед столом, сцепив пальцы в замок, как ученик, отвечающий урок строгому Керису.
– Ох, господин Холлен, – промямлил он. – Я за эти годы забыл, какими… э-э-э… сложными могут быть альфы. Вы знаете, как я уважаю вас за принципиальность. Ваша настойчивость восхищает. Но в то же время пугает. Когда вы говорите, то кажется, что вы ни в коем случае не можете быть неправы. Но здесь-то и опасность. Да, вы можете заставить поверить во что угодно меня, господина Салигера, любого в этой коммуне с помощью вашей… не знаю – харизмы, ораторского таланта или ещё чего-то… как делаете это постоянно, даже не замечаете. Вы можете любого здесь прогнуть под себя. Но вы не настолько сильны, чтобы прогнуть под себя реальность. Простите…
Опустив глаза, Мыш зашаркал к выходу. Притормозил перед стулом, где сидел Халлар. Тот скривился презрительно:
– Не ссы. Пальцем не трону. Тебя не учили, что такое слово альфы?.. А, ну да, это было в том же учебнике, где про порядочность. А вы пожгли их все.
Мыш промолчал. Бочком протиснувшись между стеной и Халларом, прошмыгнул мимо меня. За ним захлопнулась дверь.
Значит, вот так просто коммун ходит по вилле, где живут мои дети…
Бернард растерянно повернулся к деду.
– Я что – кого-то прогнул?
Под непонятки закосил. Вряд ли в клане остался хоть один непрогнутый. Как там коммунский Эскулап говорил? Прирождённый доминант, десятая доля процента в популяции. Это вам не жук начхал.
– Бета, – отмахнулся дед. – Его даже старшенький господина Тэннэма прогнёт.
Халлар буркнул:
– Заки не старшенький. Он второй.
Все трое оглянулись на меня, будто вспомнив о моём присутствии. О том, что убийца старшенького сидит с ними за одним столом.
Старый Салигер смотрел с сочувствием. Грызло ли «очень дерьмово» его древнюю душу спустя пятьдесят лет? По крайней мере, эти укусы дед испытал на себе. А вот от Бернарда исходило то же осуждение, что и от большинства встреченных днём омег.
Я должен был хотя бы смутиться под его обвиняющим взглядом. Но похоже, во мне сломался тот орган, который отвечал за эмоции. Крякнул от перенапряжения. Я чувствовал только, как притихшее «очень дерьмово» точит зубы, готовясь впиться в то живое, что во мне осталось. Из его хватки не вырваться, только терпеть, мечтая сдохнуть – какое уж там смущение или сожаление.
И это как посмотреть. Может, я Арону ещё и услугу оказал. Ему не придётся кувыркаться в этом дерьме, которое называют жизнью. Да и остальным разве плохо? Будь Арон здесь, Бернард не зачеркнул бы на своей доске «секс» как решённую проблему.
– А вы, господин Тэннэм… – спохватился Салигер, прервав томительное молчание. – В самом деле, сколько можно? Оставьте в покое этот несчастный опытный образец!
Халлар ответил не ему, а Бернарду:
– Я терплю его здесь. Большего от меня не проси, Холлен. Манит тебя братание с импотентами – вперёд. Но без меня.
И дед, и Бернард глянули на него… будто виновато.
«Без меня»? То есть как это? Халлар не собирался со всеми в сладкую сказку, где мир-любовь-дружба? Но с кем он пойдёт воевать, если его – бывший его – клан дружно пляшет под дудку Бернарда?
Я очень многое пропустил.
– Вы настолько в нём уверены? – Я наконец, подал осипший от молчания голос.
– Товарищ Кройт? – Скрюченный дрожащий палец деда указал на дверь. – Он жизнь отдаст за любого из нас. Я настроил лояльность на максимум.
Я понимающе кивнул. Угадал, значит. Дедова компьютерная замудрень в действии. Стал бы бета ни с того ни с сего чуть не в любви Бернарду признаваться?
– А если он приятелям захочет рассказать, какие мы тут хорошие? – поинтересовался я.
Покачав головой, Бернард полез в нагрудный карман рубашки и вытащил чёрную хрень размером со спичечный коробок, похожую на пульт управления от автосигналки.
– Поводок. – Он показал мне хрень. – Мортон собрал.
– Товарищ Кройт добровольно надел браслет на ногу, – пояснил Салигер. – Чтобы доказать, что он на нашей стороне. Чтобы мы не беспокоились. Радиус действия – километр. Он до забора вокруг имения не дойдёт. Как только удалится на большее расстояние, в браслет будет подан электронный импульс.
– Приятного мало, – добавил Бернард, и я вспомнил нашу первую встречу в изоляторе, когда электрическая пытка сбила его с ног.
Риссу тогда оставалось жить неделю...
– Дарайн… даже не знаю. – Хмурый Бернард словно сомневался, стоит ли говорить. – В общем, хорошо, что ты, наконец...
«Стал вменяемым» – хотел он сказать. Не пускающим слюни пузырями, или чем я там занимался семь месяцев. Прежним стал. Можно больше не кормить с ложечки.
Только я не прежний.
– Не надо было останавливать их, когда меня хотели на вилы, – проскрипел я.
Ответил Халлар:
– Мы не можем позволить себе разбрасываться ресурсами.
Я – ресурс, значит.
Кхарнэ, конечно, ресурс. Дорогой притом. Столько лет меня Халлар пестовал, не выбрасывать же теперь коту под хвост. Но, кажется, зря он старался. Сейчас я как никогда был близок к тому, чтобы выброситься коту под хвост сам.
– Дело, значит, такое… – Халлар откинулся на стуле, сложив руки на груди. – О программе господина Салигера ты помнишь. В последние месяцы он ещё над ней поработал. Вот эта безликая гнида, что тут умничал, с первого сеанса возлюбил нас так, что готов в дёсны целовать. Простил нам похищение, согласился не покидать виллу, сколько потребуется. Хлам из комнат наравне с омегами разгребает. А всего-то минут десять смотрел этот фильм с программной начинкой. Ну, и потом каждый день ещё по сеансу. Он уже третий поделка, который переметнулся на нашу сторону, так что это не случайность. Программа работает.
– Там ещё двое ходят? – спросил я.
Халлар проворчал:
– Первые два отходились. Холлен взял с меня слово больше не убивать подопытных. Решил себе штат советников расширить. А то господин Салигер всё в делах.
Кто бы сомневался. Свободный от предубеждений Бернард запросто мог пользоваться советами «более компетентного» коммуна. И пофиг, что у того яиц нет, зато «эрудиция» на высоте.
– Может, он притворяется добреньким, чтоб не убили? – предположил я.
– Мы такое не исключали, но... – Дед покачал головой. – Пять дней назад Марик и Сайдар заперлись в сеннике и пожар устроили. Товарищ Кройт в огонь бросился детей вытаскивать. Все целы, альфы успели вовремя. Вытащили и его, и детей. Они сами не выползли бы, дыму наглотались. Товарищ Кройт мог пройти мимо или позвать на помощь. Но он рисковал собой ради детей, не раздумывая. Если и притворяется, то как-то очень самоотверженно.
Вот куда делись брови коммуна. Вот что за бинты на его руках и ссадины на лысой башке…
– Он хотел спасти моих сыновей? – Я обратился к Халлару, которого даже такая самоотвержденность Мыша не убедила.
– Под тряпкой на его руке наколка добровольческой дивизии, – злобно ответил Халлар. – Если б сдох в том сеннике, можно было бы считать, что расплатился. Но чёртовы крысы не дали ему сдохнуть.
Были вещи, которые Халлар не мог простить.
Старик заговорил:
– Благодаря товарищу Кройту и его предшественникам, мы проверили эффективность программы. И теперь господин Холлен считает, что мы готовы её использовать.
– Не то чтобы готовы, – прохрипел Бернард. – Но следующего шанса четыре года ждать. Я обещал омегам из РИС, что вернусь за ними. Пора выполнять обещание, хоть частями. Пару сотен новых жильцов коммуна выдержит. Думаю, пора ещё разок заставить этого левиафана разжать челюсти.
– Вернуться в РИС… – вздохнул я.
В тюрьму, взрастившую моего милого. Туда, где бесконечные стерильно-зеркальные коридоры помнили его шаги…
Какая мне разница, куда идти или ехать? Коту под хвост хоть немедленно.
– На этот раз нам не дадут уйти через канализацию, – сказал Бернард. – После вашего нападения полиция приняла меры, чтобы такого больше не случилось. Охрана усилена, любые ходы снизу на территорию перекрыты. У нас только один путь – через город. Программа господина Салигера должна помочь.
– Это сработает, – кивнул дед. – В Саарде поделок – девяносто процентов населения. Подверженных воздействию программы. В полиции и охранных структурах – все сто процентов. Туда не берут живорождённых, это мы выяснили наверняка. Если девяносто процентов города превратятся в товарищей Кройтов, остальные – живорождённые – не смогут нам помешать. Можно будет хоть всех пленных РИС вывозить, перед нами ещё и ковровые дорожки выстелят.
– Так уж и выстелят? – не поверил я.
Халлар странно переглянулся с дедом, улыбнулся недобро:
– Ты бы не сомневался, Дарайн, если бы слышал, как эти коммунские уроды сокрушаются о своём участии в зачистке. Про этого, последнего, я думал, что не выдюжит груза вины, на ремне своём повесится. Холлен убедил его пожить. Для нас.
– Понял. – Я не стал спорить. Раз Бернард уверен, что это возможно, значит, это возможно. – И как мы покажем заражённый фильм всему городу? Его же должны увидеть все девяносто процентов?
– Из телецентра и покажем. – Халлар пожал плечами. – Проберёмся вдвоём, ты и я, укроемся на территории. А в нужное время тихонько вырубим всех и запустим свой ролик в эфир. Подробности расскажу. Если согласишься.
– Зайдём и вырубим…
Да ещё вдвоём. Очередная авантюра.
Самое то. В предыдущей я потерял половину себя. Оставшаяся половина мне нахрен не сдалась.
– Постараемся без убийств, – подчеркнул Бернард.
Халлар фыркнул:
– Заладил… пацифист. Я же обещал, что больше не выпущу по коммунам ни единой пули! Вырубим парализатором, Дарайн. У нас свой эксперт по химоружию. Из «суперов», назвали его Лив. Холлен решил завязать с убийствами, и мы поняли, что без парализатора не обойтись. Лив изучил всё, что мы нашли на эту тему. Потом – пара визитов на химсклады, и теперь… В общем, технически мы оснащены.
Халлар выглядел честным, как младенец. Ни единой пули по коммунам обещал… Бернард не знал его так хорошо, как я. Халлар не мог отказаться от мести. Это для него всё равно что отказаться от самого себя, от смысла жизни. Зачеркнуть память о Мио… Дал слово не стрелять – значит, будет душить.
– Сколько длится этот наш ролик? – уточнил я. – Нам его сутки крутить надо, чтобы все увидели?
Дед довольно улыбнулся:
– Ролик длится чуть больше десяти минут. Но ни одну передачу коммуны не будут смотреть так единодушно, как эту. Потому что программу я добавил не в какие-нибудь агроновости. Десятого марта в прямом эфире должны передавать речь президента во время церемонии инаугурации. На этот раз трансляция из саардского телецентра будет… с неожиданным эффектом.
– О как.
Халлар ехидно прищурился:
– Угадай, кто позавчера победил на «честных» выборах?
– Я осторожно расспросил двух предыдущих подопытных и товарища Кройта, – продолжал дед. – Все трое говорят одно и то же. Вступление президента в должность – всегда большой праздник. Трудящиеся выходят на площади, церемонию транслируют на больших экранах. Даже в круглосуточно работающих учреждениях, таких, как РИС, приостанавливают работу. Большинство сотрудников бежит к телевизорам, чтобы быть свидетелями судьбоносного события. Ни единая передача не собирает столько зрителей, как речь Сорро. Это наш шанс. Следующие выборы только через четыре года.
– Беты даже подмены не заметят. – Халлар хмыкнул. – Господин Салигер взял запись церемонии восьмилетней давности. Ублюдок каждый раз чешет одни и те же лозунги, только ширина залысин меняется.
Дед кивнул.
– Эффект особенно сильный в первые часы после просмотра. В течение трёх суток сходит на нет. Через полчаса после показа ролика ещё одна группа начнёт штурм РИС.
– Бескровный штурм, – подчеркнул Бернард. – Эту группу поведу я. Никто не знает Институт лучше.
Получается, клан давно подготовился к этому. Придумали план, разработали кино-оружие и парализатор – это не одна неделя работы. Ждали только, когда пройдут выборы, и почему-то… меня. Халлар говорил, что беспокоился, успею ли я очнуться к нужному времени. Зачем ему именно я?
Я подытожил:
– Короче, заходим, всех вырубаем, включаем ролик. И потом уходим через центральные ворота по ковровой дорожке?
Бернард хмуро опустил взгляд. Дед смущённо потёр кнопку управления на подлокотнике инвалидного кресла. Вот и подвох пожаловал.
– Не совсем, Дарайн, – ответил Халлар. – Телецентр – стратегический объект, он охраняется. Когда охрана почует неладное, они нажмут тревожную кнопку. Наряд полиции приедет по вызову в течение пяти минут. Два экипажа, двенадцать бойцов. Они не увидят наш ролик. А когда прибудут на место и поймут, что в здании чужие, сразу вызовут подмогу. Тех, кто будет на дежурстве и, скорее всего, тоже не увидит наш ролик. Так что войти в телецентр мы с тобой сможем. Но вот выйти…
Он покачал головой. Где-то глубоко, на дне синей бездны его глаз, мелькнуло ликование.
Кхарнэ! Халлар не собирался с остальными в сказочный мир, где Бернард будет заставлять всех любить бет.
Халлар собрался слинять!
– Но… как же… клан? – не мог поверить я. – Дети? Омеги?
– Дарайн… – Халлар улыбнулся грустно. – Они больше не подростки с одним ржавым ПЛ на десятерых. У нас есть медики, инженеры, учитель. Есть и повара, и строители, и эти… как их? Хакеры компьютерные.
– Ещё маникюрщик, флорист и дизайнер одежды для собак, – добавил дед.
Халлар закивал:
– В Хасте наше финансовое отделение. Ты бы знал, как лихо Наиль научился облигациями спекулировать на электронных торгах! Я в этом ни бельмеса не смыслю, но Тилан от своего ученика в восторге. А ещё у нас «суперы», им доступно любое знание, какое только беты придумают! Понимаешь? Этому клану больше не нужен старейшина. Их не надо учить жизни. Им нужен вождь. И он у них тоже есть.
Почуявший свободу Халлар сиял. Сбросил с хребта ненужную ему ответственность за клан, больше не тащил её на себе, рискуя сломаться под грузом. Вызволение двух сотен омег лишь достойный повод. Наш Халлар, наш общий отец, собрался плюнуть на всё и отдаться неумолимому «очень дерьмово», которое толкало его под коммунские пули.
Он хотел умереть.
– Мы не требуем, чтобы ты пошёл туда, Дарайн. – Повеяло холодом: я чуял, что «вождь Берни» кривит душой: на самом деле он считал, что для меня сдохнуть ради жизни других будет лучшим искуплением. – Если откажешься, никто не будет осуждать тебя за это.
Ощутимое тяжёлое «но» зависло в воздухе.
Халлар не приболтал бы Бернарда выхаживать меня семь месяцев, если бы не был уверен, что я соглашусь. Халлар тоже знал меня слишком хорошо. Я трусливый слабак, и когда выбор стоит между жизнью в постоянной боли и небытием…
– Не отвечай прямо сейчас. – Халлар остановил меня, когда я уже открыл рот. – Подумай. Время ещё есть. Подумай как следует. А потом найди меня и скажи, что решил… Иди, Дарайн, подумай. Иди, иди.
Он отпускал меня теперь, после того, как весь день опекал, чтоб я не сиганул с крыши в отчаянии и не расшмякался об асфальт. Он дал мне надежду на скорое избавление и мог быть спокоен. В самом деле – зачем об асфальт, если можно с пользой?
В дверях я оглянулся на старого Салигера. Голова его тряслась беспрерывно, будто на мелкой пружине.
Дед сам требовал сказать, всё ездил ко мне, выспрашивал. Хотя, если честно, мне просто захотелось поделиться болью.
– Его подвесили за руки и отрезали причиндалы, – сказал я ему. – Он кричал, пока не истёк кровью.
Дед умел желтеть в одно мгновение – внезапно, будто на него опрокинули ведро тусклой краски.
Боли после делёжки меньше не стало.
Куда тут было идти?
По коридору мимо меня бородатые альфы тащили вглубь бункера ящики с пивом. Видно, у «некусайки» появился солидный конкурент, пиво-то подешевле будет.
Идущий навстречу альфам незнакомый омега на ходу убеждал в чём-то грустного Анхеля:
– …тебе ничего писать не придётся! Нужна только твоя внешность. Я был известен, меня могут узнать. Вступишь в ассоциацию журналистов и устроишься на удалённую должность в «Биншаардский вестник». Съездишь и подашь два заявления – всё! Писать статьи будем мы с Альмором. Бернард согласен, что пора просачивать в прессу идею возврата наших прав…
Анхель угрюмо отвернулся, вдавился в собеседника, лишь бы не коснуться меня плечом в узком коридоре.
«Они не простят»…
В большом зале с камином и мозаичными стенами на кожаном диване сидели двое, оттуда же слышалось детское кряхтенье. Я узнал Гая – по торчащей из-за спинки дивана голове: у кого ещё дома причёска как на вылазке, показушная – волосок к волоску лежит? Вторая голова принадлежала Кайси, его голос я тоже узнал:
– Он мой шестой ребёнок! Думаешь, я не знаю, как должны выглядеть ножки? Они всегда такие. Ступня ещё не сформировалась. Какое, нафиг, плоскостопие в три месяца?
– Всё равно Абиру покажи, – волновался Гай. – Пока он не родил.
Заслышав мои шаги, оба обернулись. Гай подскочил с дивана с младенцем на руках, замотанным в пелёнки.
Заколебался, пряча взгляд. Ещё не решил, догадался я. Гай так и не понял, присоединится ли к тем, кто мечтает меня на вилы, или почти двадцать лет дружбы чего-то стоят. Как и я, откладывал неприятное на самое дальнее «потом», и вот дооткладывался до того, что теперь оставалось лишь несколько секунд на решение…
– Здорово.
Победила дружба.
– Угу… – проскрипел я.
– Вот, познакомься. – Он с гордостью кивнул на шевелящиеся пелёнки. – Игнис. Мой старшенький.
Сдвинув брови, Кайси отобрал омежку у Гая и, не взглянув на меня, молча зашагал по исшарканному паркету вон из зала. Кайси не испытывал сомнений, как относиться к изгою.
Окончательно решивший Гай остановил бы Кайси, который грубо прервал моё знакомство со старшеньким. Но Гай его не остановил. Стоял и неловко молчал, не зная, куда деть руки.
Что ж, и на том спасибо.
Стопэ.
Почему сын Кайси – старшенький? Первым, кто забеременел от Гая, был Зейн. Они повязались в тот самый день, когда мы привезли Рисса…
потом, «очень дерьмово», не сейчас, прошу тебя
…привезли спящего малыша в Гриард. Значит…
– Как остальные дети? – поинтересовался я. Надо же хоть что-то сказать.
– Растут оба. Нормально.
Оба. Вроде от Гая были беременны четверо.
– А... сын Зейна?
Он покачал головой.
Не повезло. Первенец Гая тоже родился бетой.
– Халлар его?..
Это должен был сделать я как координатор, как старший в группе. Которой больше нет.
– В хастинский детдом подбросили, – ответил Гай. – Бернард слышать не хочет об убийствах бет.
– Так он жив?
– Думаю, да. – Гай грустно усмехнулся. – Может, пойдёт в опры и меня же прикончит…
Прикончит, конечно. С удовольствием. Да ещё Игниса с остальными братьями. Коммуны быстро научат ненавидеть сексозависимых, которые его высрали и отнесли чужим дядькам.
Кувырнули всё с ног на голову. Бернард, Бернард. Если он скажет им жрать говно, все дружно достанут ложки.
– Готовы? – Гай спохватился, увидев кого-то за моей спиной.
Одетый в шерстяное пальто, в дверях зала стоял Зейн. Медные кудряшки выглядывали из-под шапки с помпоном. Со мной он здороваться не собирался. Ясно. Тоже вилы.
– Мне надо ехать, – сообщил мне, извиняясь, Гай. – Зейна и Линаса в Анду отвезу. Они на вечерние подготовительные курсы ездят, в июне поступать попробуют. Там филиал Саардского универа, факультет… этот… как его…
– Социологии, – буркнул Зейн, наматывая шарф.
– Точно. Господин Салигер их всю зиму натаскивает. Они с Бернардом решили, что нам нужны дипломированные чуваки, чтоб вели какие-то официальные исследования. Ну, про то, что без альф и омег никуда. В общем, не рублю я в этом. Отвезти-привезти могу. Повязать – всегда пожалуйста… Ладно, бывай, Дарайн.
Он не пожал руку, не хлопнул по плечу. Гаю хотелось избавиться от меня как можно скорее. Будто моя тоска заразна.
Бесцельное блуждание по лабиринту бункерных коридоров привело меня в холл с колоннами. Отсюда лестница вела наверх, в заброшенную библиотеку. В тусклом свете лампы я споткнулся о разбросанную детскую обувь. Метров за десять от меня, у дальней стены холла, покрытой какими-то надписями, стоял, знакомо вжав голову в плечи, чокнутый Нильс. Столик рядом с ним был заставлен яркими банками. Оттопырив пальцы, Нильс махал кистью, малюя чью-то голову краской прямо на стене. Двинутый художник в своей стихии?
– Папка?
Сынок ахнул неверяще, вышел из-за набитого шмотками аквариума, запахивая на груди вязаную кофточку. Вытянулся – не узнать, похудел, светлые прядки отросли – уже на плечи ложились. Глазищи – лазурь. Шесть годиков, скоро альф с ума сводить начнёт.
Я присел на корточки.
– Вайлин. Какой ты стал!
– Пап?.. Это ты?
Верный мой. Единственный, кто ждал моего возвращения не ради того, чтобы использовать меня в своих целях. А просто ради меня.
Жаль, сынок. Но это уже не я.
– Вайлин, прости. Я потерял твоего куклёнка.
Я всё потерял.
– Ничего, пап. – Он отмахнулся, шмыгнув носом. – Я уже большой с ними играть.
От него уже омегой пахло, по-детски нежно, но узнаваемо. Я помнил, что когда-то замирал от счастья, целуя эту пушистую макушку. Когда ещё мог чувствовать. А сейчас просто видел хрупкого ребёнка с моими глазами, который ждал от меня чего-то, чего я уже не мог дать.
– Ты скоро умрёшь, да, пап? – спросил он серьёзно. – Халлар сказал, ты захочешь к Риссу. Что тебе только с Риссом будет хорошо.
Свёрнутое в груди чудовище ужалило внезапно и яростно. С полминуты вдохнуть не мог, отворачивая морду, чтобы не напугать Вайлина. Вряд ли я выгляжу вменяемым, когда «очень дерьмово» грызёт сердце.
– Пап, я согласен, если так надо. – Дышать, просто дышать. – Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Халлар сказал, по-другому не получится.
– Иди сюда, малявка. – Я деревянно обнял сынка – так непривычно, что живое сопит близко. – Халлар попросил тебя сказать мне это, да?
– Ага. – В шею дохнуло теплом. – Сказал, тебе надо знать, что я хочу тебе добра. Конечно, я бы хотел, чтобы ты остался. Но раз по-другому не получится…
Ох, Халлар. «Иди, Дарайн, подумай». А сам мне уже дорожку выстлал до самого Саарда. Могилы на заднем дворе, скрытая до поры метка, которой больше нет, экскурсия по вилле, где мои близкие под надёжным крылом «вождя Берни». И вот Вайлин теперь – контрольный выстрел в ошмётки моей души…
Хотя нет, не разрешение Вайлина пойти и сдохнуть было контрольным.
Там, за колоннами, в дальнем конце холла, слышалось мелодичное:
На речке, на речке, на том бережо-о-очке
Моет омеженька белые но-о-ожки.
Под нелепое пение чокнутого Нильса стена холла, кажется, уже не первую неделю покрывалась красочными картинами. Белозубыми улыбками скалились с неё писанные мелкими мазками Раван и Шел – как живые. Я помнил такую фотку: лет по тринадцать нам было, мы тогда грабанули дальнобоя и случайно добыли наш первый фотоаппарат; Керис снимал весь клан.
Рядом смотрел искоса Арби, бывший координатор второй группы. Сам ошибся – сам исправил: остался прикрывать отход своих, когда за ними увязалась шакалья погоня. Прикрыл. Собой.
Здесь же улыбался со стены вечно молодой Сокол, тоже с фотки срисованный. Нильс не растерял таланта в коммунских клетках. Точно таким я Сокола и помнил. Надпись белым внизу: «погиб в **74».
Чуть выше Сокола задумался о чём-то Родерик, который сбежал из клетки лишь для того, чтобы умереть свободным.
«Вечная память» – сложными фигурными буквами гласила надпись поверх портретов. Как я раньше не заметил?
Под мелодичное бормотание из-под кисти Нильса возникало очередное лицо – вихры светлые, просинь глаз, вечно глупая умылка. Арона писали с позапрошлогодней фотки, тогда он ещё умел улыбаться. «Годы жизни 61-75».
Эх, малёк. Неудачная шутка Отца-Альфы. Небесный мудак всё просто устроил: хочешь похерить жизнь альфы – отними у него возможность любить. Если там, за облаками, взаправду кто-то есть, я ему под ноги плюну…
– А Рисс?.. – спросил я. – Как же Рисс?
– Ты что, пап? – удивился Вайлин; холодная ладошка уцепилась за мой палец. – Предателя – на памятник?
Это малыш-то предатель? Да он жизни своей не жалел! Загвоздка в том, что верен он был одному Тару. Который даже не оглянулся на него в благодарность за спасение.
– Все говорят, что ты тоже предатель, – доложил Вайлин. – А я – деть предателя. И Шани, и Сайдар, и Притт, и Марик, и остальные… Все нас дразнят. Ну и пусть дразнятся, да, пап? Ну предатель и предатель. Вот ещё.
Об этом я не подумал. Что злость на меня коснётся моих детей, и их начнут травить.
– Поэтому ты здесь один? – понял я. – Поэтому с остальными не играешь?
– Я с Шани играю. – Сынок поспешил успокоить меня. – А Притт с Сайдаром и Мариком. Ну, и с маленькими иногда.
Вайлин изо всех сил старался делать вид, что всё нормально. Козявочка моя, не хотел меня расстраивать.
Однажды в клане травили покойного Арби. Давно, за попытку изнасилования. Перемкнуло его, поначалу с самоконтролем вообще туго. Крил не пострадал ни капли, но всё равно Халлару нажаловался. И началось: игнор, презрение, пинки. Вторая группа ещё как-то держались за своего, остальные же только фыркали, встречая Арби в переходах. Несколько месяцев эта катавасия длилась. До того дня, когда вторая группа вернулась с вылазки без координатора. Крил громче всех рыдал.
А теперь Арби смотрит на них с картины на стене. Подвигу – вечная память, дерьму всякому, которое с каждым могло случиться – вечное забвение.
– Ничего, сынок. – Как же всё-таки странно было обнимать кого-то живого. – Подразнят и забудут.
Я постараюсь всё исправить. Да, убийство это не какая-то попытка изнасилования, и не с каждым могло такое случиться. Но и спасение четырёх альф из второй группы не сравнить со спасением двух сотен омег, которых Бернард готов принять в свои объятия.
Если бы Вайлин не сказал о травле, Халлару стоило бы научить его сказать. Контрольный выстрел.
Бдыщ-щ.
Коммуну «Надежда» укрывало чёрное небо с проблесками звёзд. «Как за занавеской», говорил Рисс. Он боялся неба, но ему пришлось туда уйти.
Иней скользил под ногами, искрился в свете вечерних фонарей, которыми был утыкан весь двор вокруг виллы. Голоса из полуразобранного флигеля я услышал издалека: Халлар знакомым тоном отдавал команды. Там жужжали дрели и пилы, стучали молотки.
Я скрипнул дверью флигеля и вошёл в тепло, заполненное светом ламп и ароматом опилок.
Несколько альф – из крыс, вероятно – собирали посреди флигеля какую-то конструкцию из фанеры и досок. Помост, на нём – резные ширмы, сиденья, посерёдке трибуна вроде.
Халлар оторвал взгляд от детали на токарном станке.
– А! Заходи, заходи.
Я обошёл конструкцию, пробираясь через обрезки досок, куски пенопласта и обрывки проводов, что валялись под ногами.
– Всё, – сказал Халлару. – Подумал.
Выключив станок, он раскрутил тиски и вытащил фигурную деталь сложной формы.
– Угу, – кивнул, придирчиво разглядывая деталь. – Тогда становись за станок. А мы с Шатуном ступени собирать начнём.
Он даже не поинтересовался, до чего я в итоге додумался. Будто это неважно.
– Что строите? – спросил я, указывая на кипящую за спиной работу.
Халлар поднял с пола шуруповёрт, включил на секунду, проверяя.
– Декорации для съёмок передачи «Самый умный», – ответил мне. – Наша подставная артель подрядилась изготовить их по эскизам и доставить в саардский телецентр к следующему вторнику.
Вот как. Здесь уже вовсю готовились к атаке, не дожидаясь моего решения. Халлару не нужно было произнесённое вслух «да». Он знал меня лучше, чем я сам.
– Надо выточить двести сорок штук таких. – Халлар положил мне в ладонь ещё тёплую деталь, похожую то ли на модель космического корабля, то ли на миниатюрный снаряд гранатомёта, полый внутри. – Говорят, телевизионщики на приёмке дотошные, каждый гвоздик пересчитывают.
– Кто говорит?
– Прикормыш Холлена, поделка Кройт. Он над ними начальником был. В телецентре работал, по хозчасти. Так что шевели булками и не косячь, Дарайн. Нам проблем при сдаче заказа не нужно.
Разминая шею, он зашагал вокруг помоста со своим шуруповёртом.
Я посмотрел на стоящий у станка ящик железных болванок и засучил рукава. Халлар сказал «надо», значит, надо.
вечер 3 марта **76 года
коммуна «Надежда», подземный бункер, зал для совещаний
Это оказался действительно зал для совещаний, а не бывшая массажная комната, бильярдная или какая-нибудь сауна для мажоров.
– Проходи, садись. – Халлар подтолкнул меня в спину. Старейшина – кажется, уже бывший – весь день не отходил от меня далеко. Будто стоит мне оказаться одному – и едва вернувшаяся крыша снова помашет ручкой.
Длинный стол на шестнадцать стульев захламляли бумажки и книги. На его дальнем конце разместились четверо. Ещё более усохший старик Салигер утопал в своём инвалидном кресле. Мелко тряслась голова на дрябло обвисшей шее – за прошедшие месяцы дед конкретно сдал.
Напротив него, опираясь локтями о стол, задумался невзрачный омега лет сорока с забинтованными ладонями и поджившими ссадинами на лысой блестящей голове. Серые глаза, застёгнутая под горло рубашка. Брови будто сбритые, не видны. Ну никакой, мыш безликий. Мало того, что с внешностью бедняге не повезло, так он ещё и вырядился, будто на вылазку, где придётся играть роль беты.
Бернард, наполовину загороженный стопками книг, восседал на директорском месте. Изучая заголовки и перелистывая содержание в конце, он перекладывал книги из одной кучи в другую. Рядом, сидя на столе к нам боком, болтал ногой черноволосый красавчик, которого я видел за плечом Бернарда там, на заднем дворе виллы.
Я выдвинул ближайший стул и приземлился с краю. Мои чистые, пахнущие свежестью штаны и свитер ощущались на теле чуждо. Гладко бритые щёки и стриженная под машинку голова – Халлар помог – зябли с непривычки: в бункере было совсем не жарко, прохладнее, чем в Гриарде.
Халлар прошёл дальше, заняв место в середине стола, несколько стульев отделяли его от Мыша. Салигер хмуро кивнул ему. А Мыш словно испугался: подобрал локти, скрестив руки на груди, как-то натянулся весь. Бросив на меня быстрый взгляд, смотреть на Халлара он избегал. Не поделили что-то?
Красавчик лениво оглянулся на нас и тут же равнодушно отвернулся. Мне показалось, что его висящая со стола нога заигрывающе потянулась к Бернарду. Ворот омежкиного свитера был кокетливо отвёрнут, на белой шее синела знакомая татуировка: №004-РИС-С/4. «Супер», четвёртый номер. Заметный, жгучий омега – на таком лице взгляд сам задерживается. Кожа бледная, контрастными пятнами на ней – чёрные глаза с яркими белками и пухлые алые губы. Пятнышко родинки на щеке – с горошинку. Загляденье.
Бернард не заглядывался. Перебирая книги, он приветственно кивнул нам и продолжил начатый до нашего прихода спор:
– …вы ещё бальные танцы и этикет в программу включите. Нам фермеры нужны. Строители. Слесари…
Старик возразил:
– Они должны научиться думать, господин Холлен. Анализировать. А не только выполнять приказы. Не может быть зрелой личности без знания литературы и философии, без понятий об основах логики…
– Излишества пока отложим, – раздражённо перебил Бернард, перекладывая книгу из стопки в стопку. – У нас первая посевная, а опыта ноль! У нас несколько месяцев, чтоб дом восстановить до следующих снегопадов! Им некогда лекции слушать про споры верующих и материалистов!
Отброшенная книга бахнула по столу.
Чума задолбался, понял я. В тот день, когда я вытащил его из «одиночки», он не выглядел таким усталым и заезженным. Иссушенное донельзя тело и раньше отличало его от прочих альф, теперь он и вовсе превратился в ходячее пособие по изучению мускульной системы. Закатанные рукава рубахи открывали сплошь перевитые жилами руки – аж страшно. Армейский жетон блестел во впадине между грудными мышцами. Щёки темнели трёхдневной щетиной.
Они все, кроме разве что красавчика, выглядели усохшими. Серые лица, потресканные губы, скулы, обтянутые кожей. В бункере для богачей этой зимой гостил – может, и не голод, но жёсткая диета.
За спиной Бернарда, на деревянной школьной доске в белых разводах, виднелся накорябанный мелом нумерованный список. Какие-то записи были перечёркнуты, какие-то – нет:
1. Безопасность!!!!!!!!!!!!!!!
2. Питание
4. Секс
5. Личное пространство
6. Финансы
7. Образование
Последней шла какая-то:
9. Невидимая интервенция
– Сейчас нет времени у них, господин Холлен. – Сильный голос старика остался прежним. – Боюсь, потом не будет времени у меня.
Бернард сочувствующе покосился на его трясущуюся бошку. Тут и медиком быть не надо, и так видно: дед долго не протянет, в нём душа на соплях держится.
– Расскажите всё «суперу», – прохрипел Бернард уже спокойно, будто извиняясь за резкость. – Любому. Вот Чету, например. – Он кивнул на красавчика, деликатно отодвигая его шаловливую ногу. – Потом, когда будет время, «супер» научит остальных.
Значит, Чет. Четвёрочка – Чет. Правильно, нафига морочиться с именем. Не звать же всех Риссами…
Не сейчас, «очень дерьмово», пожалуйста. Я отдамся тебе, когда буду один.
Молчавший до этого Мыш заговорил робко, глядя в стол:
– Если позволите, господин Холлен… Возможно, вам трудно понять… Разумеется, это не ваша вина…
– Опять виновато либидо? – устало вздохнул Бернард, перекладывая очередную книгу.
– Простите, но именно такой вывод напрашивается. – Мыш осмелел. – Иначе почему некоторые вещи из всей коммуны понятны только мне и господину Салигеру? Философия – это не текст, который можно прочитать и запомнить. Здесь необходим дискуссионный подход. Ведь задача не столько в том, чтобы поднять уровень эрудиции…
– В сраку засунь свой подход! – оборвал его Халлар.
Ого. Они серьёзно что-то не поделили.
Бернард заступился за Мыша:
– Господин Тэннэм! Мы с вами договорились!
– Его дрянная жизнь держится только на моём уважении к тебе, – отрезал Халлар. – Но какого хрена импотент учит тебя, как воспитывать моих детей?
Импотент?
Я уставился на Мыша, который, надменно поджав губы, хмурился под взглядом Халлара.
Коммун! Живой, сидит с нами за столом и принимает участие в наших делах.
Бета!
Халлара пробуравили зелёные лазеры.
– Думаю, хорошо, что у нас есть возможность узнать другое мнение, – примирительно сказал Бернард. – Кого-то более компетентного в некоторых вопросах, чем мы.
– И ничего, что в процессе на голову срут? – Халлар не унимался. – Он только что назвал тебя сексозависимым придурком.
– Что вы! – проблеял Мыш. – Я всего лишь озвучил своё заключение. Не ставя целью кого-то оскорбить.
– Ну коне-е-ечно! – Халлар откинулся на стуле. – Слушай, ты, обделённый. Я в свои тринадцать лет вовсю родителям помогал вести гимнастику для младших групп. Потому что есть такое понятие: «надо». И моим детям надо уметь взрывчатку готовить из того, что продают в «Хозтоварах». А не забивать мозги дурью, чем пейзаж от натюрморта отличается.
– Только мы всё-таки попробуем без взрывчатки, – нахмурился Бернард.
– Разумеется. – Халлар саркастически развёл руками. – Как скажешь.
– Альфы… – вздохнул Мыш. Явно читалось недосказанное: убогие, мол, что с них взять.
С ехидной миной к нему повернулся красавчик.
– Бросьте, товарищ Кройт. Это попахивает навязчивой идеей. Как только вы в чём-то с нами не согласны, у вас одно объяснение: половой инстинкт угнетает интеллект. Разницу в образовании и образе жизни вы почему-то не учитываете. Поверьте, в методичках, по которым вас учили, сильно преувеличили. О девяноста процентах наших мыслей, о наших приоритетах... Глупости.
Чет и разговаривал ярко. Ласкающий голос пробирал до нутра. Уверенно говорил, чётко, с выразительными паузами, будто заранее отрепетировал. Как диктор на радио.
Мыш оттянул кривую улыбку.
– Здесь я на каждом шагу встречаю подтверждение своей правоты. Лично вас, Чет, я не имею в виду. Ваш талант уникален. Но, наверно, даже вы испытывали бы сложности, если бы в процессе размышлений вас постоянно что-то отвлекало. Увы… я считаю, большинству омег – и особенно альф – некоторые вещи недоступны для понимания, как бы они ни старались. В этом причина их спонтанных непродуманных решений во многих ситуациях.
– Опять своё завёл, – недовольно вставил Халлар. Уж не он ли был причиной забинтованных рук коммуна и ссадин на лысой голове?
– Давайте конкретнее, товарищ Кройт, – попросил Чет. – Вы здесь пятьдесят третий день. Так приведите реальный пример. Скажите, какое решение Бернарда было продиктовано либидо, а не здравым смыслом и заботой о благе коммуны? Назовите хоть одно.
Чума продолжал сосредоточенно перебирать книги, будто не его поступки тут препарируют. Но по лицу видно было – ему льстило, что красавчик за него впрягается. Кому бы не польстило?
– Могу назвать… м-м-м… кажется, восемь таких решений, – ухмыльнулся Мыш. – Точно, восемь. Посудите сами. Господин Холлен принял на себя ответственность за эту коммуну. Каждый взрослый и ребёнок полагается на него. Притом коммуна находится в очень сложном положении. В любой момент может возникнуть опасная ситуация, и потребуется срочно на неё отреагировать. В таких условиях ни один староста коммуны – нашей коммуны, для бет – не позволил бы себе на двое суток запереться за дверью с табличкой «не беспокоить».
Бернард покачал головой и вернулся к страницам. Оправдываться он не собирался.
Мыш победно глянул на молчащего Чета:
– Туше?
Красавчик задумался. Неужто не хватало информации для возражений?
– Боюсь, вы ошибаетесь, мой друг, – вмешался дед. Коммун – «мой друг», кхарнэ! – Это тоже здравый смысл и забота об общем благе. Тот, кто взял на себя ответственность, просто обязан поддерживать своё здоровье и психику. Неужели ваши старосты на посту без отпусков? Не едят, не спят? Опасно как раз работать без перерывов. В сложный момент на нужное решение может не хватить сил.
– Староста не пойдёт в отпуск, когда коммуне грозит опасность! – настаивал Мыш.
Халлар не выдержал:
– Вы что, не въезжаете? Блёклая вошь над нами глумится! У него, видать, нехило свербит от зависти. Иначе с какого перепуга у него только и разговоров, что про член?
– Господин Тэннэм! – От возгласа Бернарда веяло прямо таки космическим холодом.
Халлар замялся. Глянул в потолок, почесал ухо. Наконец, не выдержал пресса и поднял руки, сдаваясь.
– Хал, правда. Не начинай опять… – Красавчик премило сморщил точёный нос.
Тот нисколечки не растаял.
– Для тебя – Халлар, малыш. Одна вязка не делает альфу и омегу настолько близкими.
Чет поднял ровные брови:
– Что ж ты там не протестовал?
– За пределами ложа я не позволяю на мне ездить.
Красавчик невозмутимо пожал плечами и отвернулся к Бернарду. Мол, больно нужен ты, грубиян, у меня сам великий Чума в процессе охмурения.
Отложив последнюю книгу, Бернард подвинул к Чету высокую стопку.
– Забирай. Пока это всё.
Красавчик скучающе скривил губы, проводя пальцем по корешкам.
– «Конструктивные системы зданий», «Принципы проектирования и типизация». Ох, Берни. – Он вздохнул. – Звучит ещё хуже, чем «Севооборот на подзолистых почвах».
– Когда я предлагал развлекательное чтиво? – «Берни», наконец, удостоил его взглядом. – Морт с Клейном поют в один голос, что без спеца по капстроительству мы рискуем разрушить несущие стены.
– Дом рухнет? – посерьёзнел Чет.
– Хорошо, если не привалит никого.
– Понял. – Красавчик спрыгнул со стола и поднял увесистую стопку – штук десять томов, толстых. – Дай пару дней, будет тебе спец… На ночь приходить или…
– Сегодня я в лазарете.
– А-а-а… – Чет посмурнел. – Ну, привет ему. Вы ещё помещаетесь на одной койке с его животом?
Халлар оборвал наглость:
– Полегче, дружок. Ты об Абире говоришь.
Судя по скорченной мине, наглец нисколько не раскаивался. Избаловали вконец. Ну, а фигли: красивый, талантливый.
– Иди, Чет. – Бернард вежливо спровадил его. – Спасибо за помощь.
Прижимая стопку к животу, красавчик проплыл к выходу, обдав меня сладким ароматом. Мёд, травы – что-то такое, приторно-манящее, как ядовитый цветок. Неправильное, чужое, поднимающее во мне новый приступ притихшей было тоски. Я нуждался в том, родном запахе, густом и пряном, безумно нуждался, до задушенного скулежа, до зубовного скрежета.
Никогда больше, кхарнэ, целую вечность…
– Господин Холлен, что касается обучения, – заикнулся Мыш, продолжая таращиться в стол. – Если к тому моменту, когда у детей появится свободное время, господин Салигер будет… м-м-м… плохо себя чувствовать… вы могли бы воспользоваться помощью другого педагога. Вам удалось наладить сотрудничество со мной, значит, удастся и с другими бетами. История знает примеры тысячелетий подобного сотрудничества.
Бернард устало потёр лоб.
– Останется найти тех, кто не забыл историю. Реальную историю. Или… возможно, вы сами захотите помочь? Вы бы точно справились.
Вот так. Чума без стеснения признавал интеллектуальное превосходство беты. Даже Халлара заставлял признать, хоть и безуспешно.
– Я готов пойти вам навстречу, но… – Мыш улыбнулся, будто извиняясь. – Вы же понимаете… Вам тоже придётся пойти навстречу. Немного… измениться. Для вас это может быть сложно. Прежде всего, перестаньте учить детей, что раз и навсегда мир поделён на врагов и друзей. Иначе учитель-бета не сможет заслужить среди них авторитет. И прекратите говорить им, что способность к размножению даёт какие-то преимущества. В нашем мире социальные преимущества заслуживаются, а не даются изначально.
– Не трынди, – скривился Халлар. – Хошь сказать, детей Холлена вместо военного училища пошлют кирпичи класть?
Бернард хмуро тронул шею, где синело несмываемое №045-РИС-ВА/3. Сколько же офицериков наклепали из его «биоматериала» за семнадцать лет?
– Выпускная категория – не приговор на всю жизнь. – Мыш заговорил тише: Халлара он боялся. Заметно, явно бздел, я через весь стол чуял. – Она носит рекомендательный характер. Указывает направление для наилучшего раскрытия потенциала ребёнка, чтобы потом взрослый мог принести максимальную пользу обществу. Но на любом месте придётся начинать с низов. Исключений не делается ни для кого, изначально все равны. Ваши дети должны быть готовы к этому. Конечно, если вы действительно собираетесь заявить Федерации о своих мирных намерениях.
Бернард утомлённо откинулся в кресле.
– Кхарнэ! – вздохнул. – Опять вернулись к тому же… Мы с вами не равны. И никогда не будем равны! Именно из-за способности к размножению. Альфа физически не может работать как семеро бет. Если, конечно, речь идёт о чём-то сложнее поднятия грузов. Но содержать семью альфа должен. И троих, и пятерых, и семерых. Воспитывать и уделять им время в ущерб саморазвитию. В отличие от свободных бет. Если, как вы говорите, уравнять возможности и отменить преимущества, через десяток поколений все вымрут. Альфа не заведёт семью, которую не сможет прокормить. Омеги прекратят рожать много детей. И всё, хана. Поэтому для альф, омег и бет всегда будут разные условия труда и разные уровни оплаты. В этом социальная справедливость!
– Вы снова это делаете, – обвиняюще заявил Мыш; зелёное пламя прекратило жечь его, переметнувшись на потолок. – Да, вот это…
Старик кашлянул, привлекая внимание:
– Разумеется, вы правы, господин Холлен. Но проблема в том, что подобные идеи вряд ли встретят широкую поддержку у современных бет. Привыкшим к равенству трудно будет принять, что есть кто-то… равнее. Сложно будет убедить их поступиться правами. Найдётся немало недовольных. А вы сами говорили – невозможно счастливое общество без счастливых бет.
– Верно! – подхватил ободрённый Мыш. – Вы игнорируете очевидное. Наше общество самодостаточно – без семей с детьми, вообще без альф и омег.
– Мне очевидно обратное! – Бернард выпрямился в кресле: слова Мыша задели за больное. – Оно не может быть самодостаточно. До тех пор, пока не научитесь саморепродукции – во-первых. И до тех пор, пока среди бет не начнут появляться хотя бы один на миллион такие, как Сорро. Гении с личностными качествами альфы. Да, размножаться в пробирках вы теоретически можете научиться. Но воспроизвести ещё хотя бы одного Сорро – это вряд ли!
Мыш пожал плечами – ему вообще, наверно, возражать Бернарду сродни подвигу – бекнул неуверенно:
– Если вы о лидерских качествах, то староста любой коммуны…
– …выполняет инструкции! – хрипел закусивший удила Чума. – Чтобы шагнуть от них влево или вправо, нужно чуть больше, чем просто воображение. В подавляющем большинстве бет нет достаточного уровня внутренней свободы. Как бы вы ни доказывали обратное. От природы нет! Вы даже законы нарушаете по заранее прописанным схемам! Сорро сделал то, чего за тысячелетия не мог сделать ни единый бета. Шагнул в сторону и заставил шагнуть остальных. Создал новую инструкцию.
– И на её основе возник жизнеспособный мир! – Мыш завёлся тоже. – Я не оправдываю жестокость по отношению к вам, но если взять в целом организацию деятельности… Разве плохо следовать инструкциям? Семнадцать лет мы процветаем!
Бернард сидел в другом конце зала, не орал и слюнями не брызгал, но от его сдержанного гнева захотелось сползти под стол.
– На стрельбе в спину вы процветаете! На предательстве, на костях! Что это за счастливый мир, где невиновных держат в клетках? Вас заставили наплевать на мораль и совесть! Стать бездушными убийцами и этим гордиться! И это ваше светлое будущее? Оно держится на привычке бет доверять тому, кто объявил себя главным. На лжи держится. Вам, товарищ Кройт, до встречи с нами не приходило в голову, что у вас в идеальном государстве что-то не так! Как думаете, почему вы это только сейчас поняли?
Дед Салигер цокнул, предостерегающе поднял палец:
– Господин Холлен, кажется, вы увлеклись. Не горячитесь.
Так вот оно что! Только теперь до меня дошло! Старый компьютерный колдун, с которого уже песок сыпался, продолжал вытворять свои фокусы!
Живой коммун в нашем клане. Коммун снисходительно предлагает помощь «гнусным подонкам с яйцами». Да, он слегка скован в общении. Но не юлит, не жополизствует в страхе рассердить «зверей» и быть разорванным на куски чьим-то членом. Разве в нашей реальности такое возможно? Ага, хрен там. А в той реальности, в которой дед Салигер и покойный Хит два года продержали в своей норе бету-минетчика в коротких шортиках – возможно? Вполне…
Значит, до встречи с нами мышиному товарищу Кройту и в голову не приходило, что в его государстве что-то не так…
Ну дед, ну голова!
Мыш покосился на Бернарда с какой-то – я бы сказал – жалостью:
– Понимаю, вам очень сложно это признать. И неприятно. Но вы преувеличиваете важность твёрдой альфьей руки для функционирования общества. Может, на заре цивилизации и была необходимость в правителях, склонных к риску и насильственным преобразованиям. Но теперь в мировой истории есть пример прогресса и благоденствия без необходимости постоянно против кого-то бороться. Наше общество связано единой целью – это равенство и качественное развитие, а не вечная экспансия. Семнадцать лет без войн! Вы можете себе представить, чтобы при альфах…
Коммун замолк, почуяв неладное. Бернард не пучил глаза, не скалил зубы злобно – он постукивал пальцем по пыльной обложке, глядя куда-то поверх меня. Но пришло чувство, будто в зале для совещаний сгустилось электричество: ещё чуть – и зелёные молнии начнут жечь тут всё к хренам собачьим. Наверно, что-то похожее чуют звери перед природной катастрофой. Со злым Бернардом хотелось не спорить, от него хотелось спасаться.
Мыш оспаривал то, что для Бернарда святое.
– Равенство будет, когда я смогу пройти по вашему Саарду и не получу пулю в лоб от первого же полицейского, – прохрипел Бернард. – Когда нас перестанут называть террористами. А вам не будет грозить расстрел за то, что вы предложили помощь в обучении наших детей. Но до тех пор это тирания. Вас обязали ненавидеть, и попробуйте не подчинитесь. Поэтому, когда вы хвалите этот ваш мир, я начинаю закипать!
Палец пристукнул обложку чуть сильнее, коммун вздрогнул.
– И знаете, что? – продолжил Бернард. – Пусть мой интеллект не так развит, как ваш. Но я хорошо знаю бет, а ещё лучше знаю альф. Хотите, скажу, чем закончится великое противостояние? Возвратом к началу. Не при нашей жизни, но всё вернётся на свои места. Ваше якобы самодостаточное общество – это песочный замок. Как только уйдёт Сорро – а он не вечен – вы станете стадом без пастуха… Да, кто-то вынужден будет принять эту роль и вымучивать из себя несвойственные своей натуре действия. Но удержать правду в кувшине другой бета не сможет. Нет других настолько сильных, амбициозных и смелых, как Сорро. Правда полезет наружу. Таких здравомыслящих, как вы, товарищ Кройт, станет больше и больше. И, наконец, коммунское общество будет вынуждено признать, что инструкция Сорро насквозь гнилая. Лживая, аморальная и вопиюще несправедливая. Беты поймут это, осознают, что натворили, и вернут нам право на жизнь. Остальное сделает природа. Мы не станем требовать ни репараций, ни возмездия. Не станем бороться за власть. Вы добровольно отдадите её тем, чья сила характера позволит тащить её на себе и не ломаться.
– Альфам, – смиренно кивнул Мыш.
– Альфам. Таков порядок вещей в нашем общем мире. И поверьте, альфы не позволят стереть из учебников истории ваш «период процветания», как это сделали вы с памятью о нас. Пройдут тысячи лет, а беты будут вспоминать правление Сорро со стыдом и раскаянием.
Бернард умолк. В гудящей лампами тишине над залом для совещаний зависла так и не разразившаяся гроза.
– Понимаю, это сложно признать. – Халлар издевательски глянул на Мыша. – И неприятно.
Со скрежетом отодвинув стул, Мыш поднялся. Встал перед столом, сцепив пальцы в замок, как ученик, отвечающий урок строгому Керису.
– Ох, господин Холлен, – промямлил он. – Я за эти годы забыл, какими… э-э-э… сложными могут быть альфы. Вы знаете, как я уважаю вас за принципиальность. Ваша настойчивость восхищает. Но в то же время пугает. Когда вы говорите, то кажется, что вы ни в коем случае не можете быть неправы. Но здесь-то и опасность. Да, вы можете заставить поверить во что угодно меня, господина Салигера, любого в этой коммуне с помощью вашей… не знаю – харизмы, ораторского таланта или ещё чего-то… как делаете это постоянно, даже не замечаете. Вы можете любого здесь прогнуть под себя. Но вы не настолько сильны, чтобы прогнуть под себя реальность. Простите…
Опустив глаза, Мыш зашаркал к выходу. Притормозил перед стулом, где сидел Халлар. Тот скривился презрительно:
– Не ссы. Пальцем не трону. Тебя не учили, что такое слово альфы?.. А, ну да, это было в том же учебнике, где про порядочность. А вы пожгли их все.
Мыш промолчал. Бочком протиснувшись между стеной и Халларом, прошмыгнул мимо меня. За ним захлопнулась дверь.
Значит, вот так просто коммун ходит по вилле, где живут мои дети…
Бернард растерянно повернулся к деду.
– Я что – кого-то прогнул?
Под непонятки закосил. Вряд ли в клане остался хоть один непрогнутый. Как там коммунский Эскулап говорил? Прирождённый доминант, десятая доля процента в популяции. Это вам не жук начхал.
– Бета, – отмахнулся дед. – Его даже старшенький господина Тэннэма прогнёт.
Халлар буркнул:
– Заки не старшенький. Он второй.
Все трое оглянулись на меня, будто вспомнив о моём присутствии. О том, что убийца старшенького сидит с ними за одним столом.
Старый Салигер смотрел с сочувствием. Грызло ли «очень дерьмово» его древнюю душу спустя пятьдесят лет? По крайней мере, эти укусы дед испытал на себе. А вот от Бернарда исходило то же осуждение, что и от большинства встреченных днём омег.
Я должен был хотя бы смутиться под его обвиняющим взглядом. Но похоже, во мне сломался тот орган, который отвечал за эмоции. Крякнул от перенапряжения. Я чувствовал только, как притихшее «очень дерьмово» точит зубы, готовясь впиться в то живое, что во мне осталось. Из его хватки не вырваться, только терпеть, мечтая сдохнуть – какое уж там смущение или сожаление.
И это как посмотреть. Может, я Арону ещё и услугу оказал. Ему не придётся кувыркаться в этом дерьме, которое называют жизнью. Да и остальным разве плохо? Будь Арон здесь, Бернард не зачеркнул бы на своей доске «секс» как решённую проблему.
– А вы, господин Тэннэм… – спохватился Салигер, прервав томительное молчание. – В самом деле, сколько можно? Оставьте в покое этот несчастный опытный образец!
Халлар ответил не ему, а Бернарду:
– Я терплю его здесь. Большего от меня не проси, Холлен. Манит тебя братание с импотентами – вперёд. Но без меня.
И дед, и Бернард глянули на него… будто виновато.
«Без меня»? То есть как это? Халлар не собирался со всеми в сладкую сказку, где мир-любовь-дружба? Но с кем он пойдёт воевать, если его – бывший его – клан дружно пляшет под дудку Бернарда?
Я очень многое пропустил.
– Вы настолько в нём уверены? – Я наконец, подал осипший от молчания голос.
– Товарищ Кройт? – Скрюченный дрожащий палец деда указал на дверь. – Он жизнь отдаст за любого из нас. Я настроил лояльность на максимум.
Я понимающе кивнул. Угадал, значит. Дедова компьютерная замудрень в действии. Стал бы бета ни с того ни с сего чуть не в любви Бернарду признаваться?
– А если он приятелям захочет рассказать, какие мы тут хорошие? – поинтересовался я.
Покачав головой, Бернард полез в нагрудный карман рубашки и вытащил чёрную хрень размером со спичечный коробок, похожую на пульт управления от автосигналки.
– Поводок. – Он показал мне хрень. – Мортон собрал.
– Товарищ Кройт добровольно надел браслет на ногу, – пояснил Салигер. – Чтобы доказать, что он на нашей стороне. Чтобы мы не беспокоились. Радиус действия – километр. Он до забора вокруг имения не дойдёт. Как только удалится на большее расстояние, в браслет будет подан электронный импульс.
– Приятного мало, – добавил Бернард, и я вспомнил нашу первую встречу в изоляторе, когда электрическая пытка сбила его с ног.
Риссу тогда оставалось жить неделю...
– Дарайн… даже не знаю. – Хмурый Бернард словно сомневался, стоит ли говорить. – В общем, хорошо, что ты, наконец...
«Стал вменяемым» – хотел он сказать. Не пускающим слюни пузырями, или чем я там занимался семь месяцев. Прежним стал. Можно больше не кормить с ложечки.
Только я не прежний.
– Не надо было останавливать их, когда меня хотели на вилы, – проскрипел я.
Ответил Халлар:
– Мы не можем позволить себе разбрасываться ресурсами.
Я – ресурс, значит.
Кхарнэ, конечно, ресурс. Дорогой притом. Столько лет меня Халлар пестовал, не выбрасывать же теперь коту под хвост. Но, кажется, зря он старался. Сейчас я как никогда был близок к тому, чтобы выброситься коту под хвост сам.
– Дело, значит, такое… – Халлар откинулся на стуле, сложив руки на груди. – О программе господина Салигера ты помнишь. В последние месяцы он ещё над ней поработал. Вот эта безликая гнида, что тут умничал, с первого сеанса возлюбил нас так, что готов в дёсны целовать. Простил нам похищение, согласился не покидать виллу, сколько потребуется. Хлам из комнат наравне с омегами разгребает. А всего-то минут десять смотрел этот фильм с программной начинкой. Ну, и потом каждый день ещё по сеансу. Он уже третий поделка, который переметнулся на нашу сторону, так что это не случайность. Программа работает.
– Там ещё двое ходят? – спросил я.
Халлар проворчал:
– Первые два отходились. Холлен взял с меня слово больше не убивать подопытных. Решил себе штат советников расширить. А то господин Салигер всё в делах.
Кто бы сомневался. Свободный от предубеждений Бернард запросто мог пользоваться советами «более компетентного» коммуна. И пофиг, что у того яиц нет, зато «эрудиция» на высоте.
– Может, он притворяется добреньким, чтоб не убили? – предположил я.
– Мы такое не исключали, но... – Дед покачал головой. – Пять дней назад Марик и Сайдар заперлись в сеннике и пожар устроили. Товарищ Кройт в огонь бросился детей вытаскивать. Все целы, альфы успели вовремя. Вытащили и его, и детей. Они сами не выползли бы, дыму наглотались. Товарищ Кройт мог пройти мимо или позвать на помощь. Но он рисковал собой ради детей, не раздумывая. Если и притворяется, то как-то очень самоотверженно.
Вот куда делись брови коммуна. Вот что за бинты на его руках и ссадины на лысой башке…
– Он хотел спасти моих сыновей? – Я обратился к Халлару, которого даже такая самоотвержденность Мыша не убедила.
– Под тряпкой на его руке наколка добровольческой дивизии, – злобно ответил Халлар. – Если б сдох в том сеннике, можно было бы считать, что расплатился. Но чёртовы крысы не дали ему сдохнуть.
Были вещи, которые Халлар не мог простить.
Старик заговорил:
– Благодаря товарищу Кройту и его предшественникам, мы проверили эффективность программы. И теперь господин Холлен считает, что мы готовы её использовать.
– Не то чтобы готовы, – прохрипел Бернард. – Но следующего шанса четыре года ждать. Я обещал омегам из РИС, что вернусь за ними. Пора выполнять обещание, хоть частями. Пару сотен новых жильцов коммуна выдержит. Думаю, пора ещё разок заставить этого левиафана разжать челюсти.
– Вернуться в РИС… – вздохнул я.
В тюрьму, взрастившую моего милого. Туда, где бесконечные стерильно-зеркальные коридоры помнили его шаги…
Какая мне разница, куда идти или ехать? Коту под хвост хоть немедленно.
– На этот раз нам не дадут уйти через канализацию, – сказал Бернард. – После вашего нападения полиция приняла меры, чтобы такого больше не случилось. Охрана усилена, любые ходы снизу на территорию перекрыты. У нас только один путь – через город. Программа господина Салигера должна помочь.
– Это сработает, – кивнул дед. – В Саарде поделок – девяносто процентов населения. Подверженных воздействию программы. В полиции и охранных структурах – все сто процентов. Туда не берут живорождённых, это мы выяснили наверняка. Если девяносто процентов города превратятся в товарищей Кройтов, остальные – живорождённые – не смогут нам помешать. Можно будет хоть всех пленных РИС вывозить, перед нами ещё и ковровые дорожки выстелят.
– Так уж и выстелят? – не поверил я.
Халлар странно переглянулся с дедом, улыбнулся недобро:
– Ты бы не сомневался, Дарайн, если бы слышал, как эти коммунские уроды сокрушаются о своём участии в зачистке. Про этого, последнего, я думал, что не выдюжит груза вины, на ремне своём повесится. Холлен убедил его пожить. Для нас.
– Понял. – Я не стал спорить. Раз Бернард уверен, что это возможно, значит, это возможно. – И как мы покажем заражённый фильм всему городу? Его же должны увидеть все девяносто процентов?
– Из телецентра и покажем. – Халлар пожал плечами. – Проберёмся вдвоём, ты и я, укроемся на территории. А в нужное время тихонько вырубим всех и запустим свой ролик в эфир. Подробности расскажу. Если согласишься.
– Зайдём и вырубим…
Да ещё вдвоём. Очередная авантюра.
Самое то. В предыдущей я потерял половину себя. Оставшаяся половина мне нахрен не сдалась.
– Постараемся без убийств, – подчеркнул Бернард.
Халлар фыркнул:
– Заладил… пацифист. Я же обещал, что больше не выпущу по коммунам ни единой пули! Вырубим парализатором, Дарайн. У нас свой эксперт по химоружию. Из «суперов», назвали его Лив. Холлен решил завязать с убийствами, и мы поняли, что без парализатора не обойтись. Лив изучил всё, что мы нашли на эту тему. Потом – пара визитов на химсклады, и теперь… В общем, технически мы оснащены.
Халлар выглядел честным, как младенец. Ни единой пули по коммунам обещал… Бернард не знал его так хорошо, как я. Халлар не мог отказаться от мести. Это для него всё равно что отказаться от самого себя, от смысла жизни. Зачеркнуть память о Мио… Дал слово не стрелять – значит, будет душить.
– Сколько длится этот наш ролик? – уточнил я. – Нам его сутки крутить надо, чтобы все увидели?
Дед довольно улыбнулся:
– Ролик длится чуть больше десяти минут. Но ни одну передачу коммуны не будут смотреть так единодушно, как эту. Потому что программу я добавил не в какие-нибудь агроновости. Десятого марта в прямом эфире должны передавать речь президента во время церемонии инаугурации. На этот раз трансляция из саардского телецентра будет… с неожиданным эффектом.
– О как.
Халлар ехидно прищурился:
– Угадай, кто позавчера победил на «честных» выборах?
– Я осторожно расспросил двух предыдущих подопытных и товарища Кройта, – продолжал дед. – Все трое говорят одно и то же. Вступление президента в должность – всегда большой праздник. Трудящиеся выходят на площади, церемонию транслируют на больших экранах. Даже в круглосуточно работающих учреждениях, таких, как РИС, приостанавливают работу. Большинство сотрудников бежит к телевизорам, чтобы быть свидетелями судьбоносного события. Ни единая передача не собирает столько зрителей, как речь Сорро. Это наш шанс. Следующие выборы только через четыре года.
– Беты даже подмены не заметят. – Халлар хмыкнул. – Господин Салигер взял запись церемонии восьмилетней давности. Ублюдок каждый раз чешет одни и те же лозунги, только ширина залысин меняется.
Дед кивнул.
– Эффект особенно сильный в первые часы после просмотра. В течение трёх суток сходит на нет. Через полчаса после показа ролика ещё одна группа начнёт штурм РИС.
– Бескровный штурм, – подчеркнул Бернард. – Эту группу поведу я. Никто не знает Институт лучше.
Получается, клан давно подготовился к этому. Придумали план, разработали кино-оружие и парализатор – это не одна неделя работы. Ждали только, когда пройдут выборы, и почему-то… меня. Халлар говорил, что беспокоился, успею ли я очнуться к нужному времени. Зачем ему именно я?
Я подытожил:
– Короче, заходим, всех вырубаем, включаем ролик. И потом уходим через центральные ворота по ковровой дорожке?
Бернард хмуро опустил взгляд. Дед смущённо потёр кнопку управления на подлокотнике инвалидного кресла. Вот и подвох пожаловал.
– Не совсем, Дарайн, – ответил Халлар. – Телецентр – стратегический объект, он охраняется. Когда охрана почует неладное, они нажмут тревожную кнопку. Наряд полиции приедет по вызову в течение пяти минут. Два экипажа, двенадцать бойцов. Они не увидят наш ролик. А когда прибудут на место и поймут, что в здании чужие, сразу вызовут подмогу. Тех, кто будет на дежурстве и, скорее всего, тоже не увидит наш ролик. Так что войти в телецентр мы с тобой сможем. Но вот выйти…
Он покачал головой. Где-то глубоко, на дне синей бездны его глаз, мелькнуло ликование.
Кхарнэ! Халлар не собирался с остальными в сказочный мир, где Бернард будет заставлять всех любить бет.
Халлар собрался слинять!
– Но… как же… клан? – не мог поверить я. – Дети? Омеги?
– Дарайн… – Халлар улыбнулся грустно. – Они больше не подростки с одним ржавым ПЛ на десятерых. У нас есть медики, инженеры, учитель. Есть и повара, и строители, и эти… как их? Хакеры компьютерные.
– Ещё маникюрщик, флорист и дизайнер одежды для собак, – добавил дед.
Халлар закивал:
– В Хасте наше финансовое отделение. Ты бы знал, как лихо Наиль научился облигациями спекулировать на электронных торгах! Я в этом ни бельмеса не смыслю, но Тилан от своего ученика в восторге. А ещё у нас «суперы», им доступно любое знание, какое только беты придумают! Понимаешь? Этому клану больше не нужен старейшина. Их не надо учить жизни. Им нужен вождь. И он у них тоже есть.
Почуявший свободу Халлар сиял. Сбросил с хребта ненужную ему ответственность за клан, больше не тащил её на себе, рискуя сломаться под грузом. Вызволение двух сотен омег лишь достойный повод. Наш Халлар, наш общий отец, собрался плюнуть на всё и отдаться неумолимому «очень дерьмово», которое толкало его под коммунские пули.
Он хотел умереть.
– Мы не требуем, чтобы ты пошёл туда, Дарайн. – Повеяло холодом: я чуял, что «вождь Берни» кривит душой: на самом деле он считал, что для меня сдохнуть ради жизни других будет лучшим искуплением. – Если откажешься, никто не будет осуждать тебя за это.
Ощутимое тяжёлое «но» зависло в воздухе.
Халлар не приболтал бы Бернарда выхаживать меня семь месяцев, если бы не был уверен, что я соглашусь. Халлар тоже знал меня слишком хорошо. Я трусливый слабак, и когда выбор стоит между жизнью в постоянной боли и небытием…
– Не отвечай прямо сейчас. – Халлар остановил меня, когда я уже открыл рот. – Подумай. Время ещё есть. Подумай как следует. А потом найди меня и скажи, что решил… Иди, Дарайн, подумай. Иди, иди.
Он отпускал меня теперь, после того, как весь день опекал, чтоб я не сиганул с крыши в отчаянии и не расшмякался об асфальт. Он дал мне надежду на скорое избавление и мог быть спокоен. В самом деле – зачем об асфальт, если можно с пользой?
В дверях я оглянулся на старого Салигера. Голова его тряслась беспрерывно, будто на мелкой пружине.
Дед сам требовал сказать, всё ездил ко мне, выспрашивал. Хотя, если честно, мне просто захотелось поделиться болью.
– Его подвесили за руки и отрезали причиндалы, – сказал я ему. – Он кричал, пока не истёк кровью.
Дед умел желтеть в одно мгновение – внезапно, будто на него опрокинули ведро тусклой краски.
Боли после делёжки меньше не стало.
***
Куда тут было идти?
По коридору мимо меня бородатые альфы тащили вглубь бункера ящики с пивом. Видно, у «некусайки» появился солидный конкурент, пиво-то подешевле будет.
Идущий навстречу альфам незнакомый омега на ходу убеждал в чём-то грустного Анхеля:
– …тебе ничего писать не придётся! Нужна только твоя внешность. Я был известен, меня могут узнать. Вступишь в ассоциацию журналистов и устроишься на удалённую должность в «Биншаардский вестник». Съездишь и подашь два заявления – всё! Писать статьи будем мы с Альмором. Бернард согласен, что пора просачивать в прессу идею возврата наших прав…
Анхель угрюмо отвернулся, вдавился в собеседника, лишь бы не коснуться меня плечом в узком коридоре.
«Они не простят»…
В большом зале с камином и мозаичными стенами на кожаном диване сидели двое, оттуда же слышалось детское кряхтенье. Я узнал Гая – по торчащей из-за спинки дивана голове: у кого ещё дома причёска как на вылазке, показушная – волосок к волоску лежит? Вторая голова принадлежала Кайси, его голос я тоже узнал:
– Он мой шестой ребёнок! Думаешь, я не знаю, как должны выглядеть ножки? Они всегда такие. Ступня ещё не сформировалась. Какое, нафиг, плоскостопие в три месяца?
– Всё равно Абиру покажи, – волновался Гай. – Пока он не родил.
Заслышав мои шаги, оба обернулись. Гай подскочил с дивана с младенцем на руках, замотанным в пелёнки.
Заколебался, пряча взгляд. Ещё не решил, догадался я. Гай так и не понял, присоединится ли к тем, кто мечтает меня на вилы, или почти двадцать лет дружбы чего-то стоят. Как и я, откладывал неприятное на самое дальнее «потом», и вот дооткладывался до того, что теперь оставалось лишь несколько секунд на решение…
– Здорово.
Победила дружба.
– Угу… – проскрипел я.
– Вот, познакомься. – Он с гордостью кивнул на шевелящиеся пелёнки. – Игнис. Мой старшенький.
Сдвинув брови, Кайси отобрал омежку у Гая и, не взглянув на меня, молча зашагал по исшарканному паркету вон из зала. Кайси не испытывал сомнений, как относиться к изгою.
Окончательно решивший Гай остановил бы Кайси, который грубо прервал моё знакомство со старшеньким. Но Гай его не остановил. Стоял и неловко молчал, не зная, куда деть руки.
Что ж, и на том спасибо.
Стопэ.
Почему сын Кайси – старшенький? Первым, кто забеременел от Гая, был Зейн. Они повязались в тот самый день, когда мы привезли Рисса…
потом, «очень дерьмово», не сейчас, прошу тебя
…привезли спящего малыша в Гриард. Значит…
– Как остальные дети? – поинтересовался я. Надо же хоть что-то сказать.
– Растут оба. Нормально.
Оба. Вроде от Гая были беременны четверо.
– А... сын Зейна?
Он покачал головой.
Не повезло. Первенец Гая тоже родился бетой.
– Халлар его?..
Это должен был сделать я как координатор, как старший в группе. Которой больше нет.
– В хастинский детдом подбросили, – ответил Гай. – Бернард слышать не хочет об убийствах бет.
– Так он жив?
– Думаю, да. – Гай грустно усмехнулся. – Может, пойдёт в опры и меня же прикончит…
Прикончит, конечно. С удовольствием. Да ещё Игниса с остальными братьями. Коммуны быстро научат ненавидеть сексозависимых, которые его высрали и отнесли чужим дядькам.
Кувырнули всё с ног на голову. Бернард, Бернард. Если он скажет им жрать говно, все дружно достанут ложки.
– Готовы? – Гай спохватился, увидев кого-то за моей спиной.
Одетый в шерстяное пальто, в дверях зала стоял Зейн. Медные кудряшки выглядывали из-под шапки с помпоном. Со мной он здороваться не собирался. Ясно. Тоже вилы.
– Мне надо ехать, – сообщил мне, извиняясь, Гай. – Зейна и Линаса в Анду отвезу. Они на вечерние подготовительные курсы ездят, в июне поступать попробуют. Там филиал Саардского универа, факультет… этот… как его…
– Социологии, – буркнул Зейн, наматывая шарф.
– Точно. Господин Салигер их всю зиму натаскивает. Они с Бернардом решили, что нам нужны дипломированные чуваки, чтоб вели какие-то официальные исследования. Ну, про то, что без альф и омег никуда. В общем, не рублю я в этом. Отвезти-привезти могу. Повязать – всегда пожалуйста… Ладно, бывай, Дарайн.
Он не пожал руку, не хлопнул по плечу. Гаю хотелось избавиться от меня как можно скорее. Будто моя тоска заразна.
Бесцельное блуждание по лабиринту бункерных коридоров привело меня в холл с колоннами. Отсюда лестница вела наверх, в заброшенную библиотеку. В тусклом свете лампы я споткнулся о разбросанную детскую обувь. Метров за десять от меня, у дальней стены холла, покрытой какими-то надписями, стоял, знакомо вжав голову в плечи, чокнутый Нильс. Столик рядом с ним был заставлен яркими банками. Оттопырив пальцы, Нильс махал кистью, малюя чью-то голову краской прямо на стене. Двинутый художник в своей стихии?
– Папка?
Сынок ахнул неверяще, вышел из-за набитого шмотками аквариума, запахивая на груди вязаную кофточку. Вытянулся – не узнать, похудел, светлые прядки отросли – уже на плечи ложились. Глазищи – лазурь. Шесть годиков, скоро альф с ума сводить начнёт.
Я присел на корточки.
– Вайлин. Какой ты стал!
– Пап?.. Это ты?
Верный мой. Единственный, кто ждал моего возвращения не ради того, чтобы использовать меня в своих целях. А просто ради меня.
Жаль, сынок. Но это уже не я.
– Вайлин, прости. Я потерял твоего куклёнка.
Я всё потерял.
– Ничего, пап. – Он отмахнулся, шмыгнув носом. – Я уже большой с ними играть.
От него уже омегой пахло, по-детски нежно, но узнаваемо. Я помнил, что когда-то замирал от счастья, целуя эту пушистую макушку. Когда ещё мог чувствовать. А сейчас просто видел хрупкого ребёнка с моими глазами, который ждал от меня чего-то, чего я уже не мог дать.
– Ты скоро умрёшь, да, пап? – спросил он серьёзно. – Халлар сказал, ты захочешь к Риссу. Что тебе только с Риссом будет хорошо.
Свёрнутое в груди чудовище ужалило внезапно и яростно. С полминуты вдохнуть не мог, отворачивая морду, чтобы не напугать Вайлина. Вряд ли я выгляжу вменяемым, когда «очень дерьмово» грызёт сердце.
– Пап, я согласен, если так надо. – Дышать, просто дышать. – Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Халлар сказал, по-другому не получится.
– Иди сюда, малявка. – Я деревянно обнял сынка – так непривычно, что живое сопит близко. – Халлар попросил тебя сказать мне это, да?
– Ага. – В шею дохнуло теплом. – Сказал, тебе надо знать, что я хочу тебе добра. Конечно, я бы хотел, чтобы ты остался. Но раз по-другому не получится…
Ох, Халлар. «Иди, Дарайн, подумай». А сам мне уже дорожку выстлал до самого Саарда. Могилы на заднем дворе, скрытая до поры метка, которой больше нет, экскурсия по вилле, где мои близкие под надёжным крылом «вождя Берни». И вот Вайлин теперь – контрольный выстрел в ошмётки моей души…
Хотя нет, не разрешение Вайлина пойти и сдохнуть было контрольным.
Там, за колоннами, в дальнем конце холла, слышалось мелодичное:
На речке, на речке, на том бережо-о-очке
Моет омеженька белые но-о-ожки.
Под нелепое пение чокнутого Нильса стена холла, кажется, уже не первую неделю покрывалась красочными картинами. Белозубыми улыбками скалились с неё писанные мелкими мазками Раван и Шел – как живые. Я помнил такую фотку: лет по тринадцать нам было, мы тогда грабанули дальнобоя и случайно добыли наш первый фотоаппарат; Керис снимал весь клан.
Рядом смотрел искоса Арби, бывший координатор второй группы. Сам ошибся – сам исправил: остался прикрывать отход своих, когда за ними увязалась шакалья погоня. Прикрыл. Собой.
Здесь же улыбался со стены вечно молодой Сокол, тоже с фотки срисованный. Нильс не растерял таланта в коммунских клетках. Точно таким я Сокола и помнил. Надпись белым внизу: «погиб в **74».
Чуть выше Сокола задумался о чём-то Родерик, который сбежал из клетки лишь для того, чтобы умереть свободным.
«Вечная память» – сложными фигурными буквами гласила надпись поверх портретов. Как я раньше не заметил?
Под мелодичное бормотание из-под кисти Нильса возникало очередное лицо – вихры светлые, просинь глаз, вечно глупая умылка. Арона писали с позапрошлогодней фотки, тогда он ещё умел улыбаться. «Годы жизни 61-75».
Эх, малёк. Неудачная шутка Отца-Альфы. Небесный мудак всё просто устроил: хочешь похерить жизнь альфы – отними у него возможность любить. Если там, за облаками, взаправду кто-то есть, я ему под ноги плюну…
– А Рисс?.. – спросил я. – Как же Рисс?
– Ты что, пап? – удивился Вайлин; холодная ладошка уцепилась за мой палец. – Предателя – на памятник?
Это малыш-то предатель? Да он жизни своей не жалел! Загвоздка в том, что верен он был одному Тару. Который даже не оглянулся на него в благодарность за спасение.
– Все говорят, что ты тоже предатель, – доложил Вайлин. – А я – деть предателя. И Шани, и Сайдар, и Притт, и Марик, и остальные… Все нас дразнят. Ну и пусть дразнятся, да, пап? Ну предатель и предатель. Вот ещё.
Об этом я не подумал. Что злость на меня коснётся моих детей, и их начнут травить.
– Поэтому ты здесь один? – понял я. – Поэтому с остальными не играешь?
– Я с Шани играю. – Сынок поспешил успокоить меня. – А Притт с Сайдаром и Мариком. Ну, и с маленькими иногда.
Вайлин изо всех сил старался делать вид, что всё нормально. Козявочка моя, не хотел меня расстраивать.
Однажды в клане травили покойного Арби. Давно, за попытку изнасилования. Перемкнуло его, поначалу с самоконтролем вообще туго. Крил не пострадал ни капли, но всё равно Халлару нажаловался. И началось: игнор, презрение, пинки. Вторая группа ещё как-то держались за своего, остальные же только фыркали, встречая Арби в переходах. Несколько месяцев эта катавасия длилась. До того дня, когда вторая группа вернулась с вылазки без координатора. Крил громче всех рыдал.
А теперь Арби смотрит на них с картины на стене. Подвигу – вечная память, дерьму всякому, которое с каждым могло случиться – вечное забвение.
– Ничего, сынок. – Как же всё-таки странно было обнимать кого-то живого. – Подразнят и забудут.
Я постараюсь всё исправить. Да, убийство это не какая-то попытка изнасилования, и не с каждым могло такое случиться. Но и спасение четырёх альф из второй группы не сравнить со спасением двух сотен омег, которых Бернард готов принять в свои объятия.
Если бы Вайлин не сказал о травле, Халлару стоило бы научить его сказать. Контрольный выстрел.
Бдыщ-щ.
Коммуну «Надежда» укрывало чёрное небо с проблесками звёзд. «Как за занавеской», говорил Рисс. Он боялся неба, но ему пришлось туда уйти.
Иней скользил под ногами, искрился в свете вечерних фонарей, которыми был утыкан весь двор вокруг виллы. Голоса из полуразобранного флигеля я услышал издалека: Халлар знакомым тоном отдавал команды. Там жужжали дрели и пилы, стучали молотки.
Я скрипнул дверью флигеля и вошёл в тепло, заполненное светом ламп и ароматом опилок.
Несколько альф – из крыс, вероятно – собирали посреди флигеля какую-то конструкцию из фанеры и досок. Помост, на нём – резные ширмы, сиденья, посерёдке трибуна вроде.
Халлар оторвал взгляд от детали на токарном станке.
– А! Заходи, заходи.
Я обошёл конструкцию, пробираясь через обрезки досок, куски пенопласта и обрывки проводов, что валялись под ногами.
– Всё, – сказал Халлару. – Подумал.
Выключив станок, он раскрутил тиски и вытащил фигурную деталь сложной формы.
– Угу, – кивнул, придирчиво разглядывая деталь. – Тогда становись за станок. А мы с Шатуном ступени собирать начнём.
Он даже не поинтересовался, до чего я в итоге додумался. Будто это неважно.
– Что строите? – спросил я, указывая на кипящую за спиной работу.
Халлар поднял с пола шуруповёрт, включил на секунду, проверяя.
– Декорации для съёмок передачи «Самый умный», – ответил мне. – Наша подставная артель подрядилась изготовить их по эскизам и доставить в саардский телецентр к следующему вторнику.
Вот как. Здесь уже вовсю готовились к атаке, не дожидаясь моего решения. Халлару не нужно было произнесённое вслух «да». Он знал меня лучше, чем я сам.
– Надо выточить двести сорок штук таких. – Халлар положил мне в ладонь ещё тёплую деталь, похожую то ли на модель космического корабля, то ли на миниатюрный снаряд гранатомёта, полый внутри. – Говорят, телевизионщики на приёмке дотошные, каждый гвоздик пересчитывают.
– Кто говорит?
– Прикормыш Холлена, поделка Кройт. Он над ними начальником был. В телецентре работал, по хозчасти. Так что шевели булками и не косячь, Дарайн. Нам проблем при сдаче заказа не нужно.
Разминая шею, он зашагал вокруг помоста со своим шуруповёртом.
Я посмотрел на стоящий у станка ящик железных болванок и засучил рукава. Халлар сказал «надо», значит, надо.
воскресенье, 17 ноября 2019
Глава 34
– Папка… папуля-я-я… Ты меня слышишь, да?
– Абир, Шани на ушко жалуется, посмотри.
– Абир, я об штырёк поранился, уй-ой, не дави!
– Абир, у тебя есть что-то от зуба?
– Абир…
– Я знаю, вы меня слышите, Дарайн. Когда-то я тоже пережил такое. И это не то, что хочется вспоминать. У меня к вам только одна просьба. Скажите, как погиб мой внук. Мне очень важно знать.
– Папка-а-а… ты живой? Братья со мной разговаривать не хотят из-за Арона. Говорят, тебя надо на вилы. Пап, я не хочу, чтоб тебя на вилы…
– Я просил не курить в моём лазарете!
– Тушу, тушу, не шуми. Как он?
– Не ест до сих пор. Синтетику колю… Он сдался, Хал. Что, если он не оправится? Ты тоже не разговаривал, но хотя бы делал что-то… А он… совсем…
– Эй… Прекрати, не надо. Иди ко мне.
– Что с ним будет?
– Я не знаю, мой милый. Всё по-другому. У Дарайна не было взаимности. А сейчас у него нет цели. Всё совсем не так, как у меня. Будем ждать.
– Чего ждать?
– Пока его тело не потребует жить дальше.
– Папулечка-а-а.
Папки нет, сынок. Кончился весь.
– Не хочешь со мной говорить? Тогда давай я расскажу что-нибудь? Мне Альвир фенечку сплёл, смотри. А Наиль вот такую рыбку из бисера. Наиль завтра уезжает с Тиланом в Хасту учиться. А ещё Эйден, Шенти и Вегард с Занниром. Омеги будут притворяться бетами, а альфы их охранять. Снимут дом на окраине и попробуют заработать нам денег. Халлар им разрешил. Они возьмут те деньги, что Тар в Сите на ярмарке украл, и куда-то вложат, и денег станет больше. Тилан сказал, что деньги как картошка. Посадил ведро, а через какое-то время выкопал пять вёдер. Он так сажал чужие деньги до войны и был богатый-пребогатый.
– А-а-а-а-а-а, вылезай уже! А он хоть бы голову повернул, лось тифозный! Я, между прочим, его сына рожаю! Сраный гнойный потрох! Всю жизнь мне пересрал! Козёл вислоухий!
– Поменьше трындел бы, дыхание сбиваешь. Тужься, уже головку видно.
– Сино! Ты здесь! Мы не знали, что началось! Нам Эргил сказал только что, и мы бегом…
– Райдон, руки вымыл немедленно! Куда лезешь?! Айсор, дверь закрой!
– Райдон… вы чего здесь?
– Кхарнэ, давно надо было сказать это… Мы все вели себя, как идиоты. Прости, Сино. Нам тебя очень не хватает.
– А-а-й-а-а-а! Да когда ж он вылезет! А-а-ах-м-м-м!
– Порядок! Ронник, обрезай тут… Лэй, бери ковш, поливать будешь. Райдон, а ты проверь, чтоб пелёнка была не горячая, а чуть тёплая… Омежка у тебя, смотри, крупненький какой.
– На это Дарайну везёт.
– Точняк. Ни одного беты.
– Чего он синий-то такой?
– Нормальный он. Поливай.
– Пап, Халлар хороший, но я теперь – угадай, кого люблю? Он самый и-и-и-и-и-клёвый-клёвый! У него глазья, как травка. А пахнет так, что у меня вот туточки что-то аж болеть начинает. Линас и Анхель поспорили, кому первому его в бокс приглашать. У Линаса царапина на шее вот отсюда досюда. А он всё равно их приглашения не принял. Взял и уехал с Гертом и папой за какими-то у-че-ре-дительными документами и стройматериалами… Папка-а-а, может, он ждёт, когда вырасту я?
– Успокойся, Абир, держи ровней. У тебя руки дрожат.
– Боже… У него всё такое крохотное.
– Эту операцию и новорождённым делают. Вот слепая кишка, видишь? Аккуратно выводим аппендикс…
– Что бы мы без тебя делали, Тормод?
– Хоронили бы Гери, который умер бы от перитонита. Теперь накладываем зажим.
– …мог бы сделать над собой усилие и хоть пять минут сыну уделить! Отец, называется. Астро совсем от рук отбился. Керис мне всё: «Крил, ты его разбаловал». А ребёнку просто нужен отцовский пример! Какой с тебя пример, Дарайн? Наворотил, а нам расхлёбывать? Ты о нас подумал, когда столько омег освобождал? Почему я должен за Гаем бегать и под его график вязок подстраиваться? Может, мне тоже в боях за альф участвовать? А меня потом ещё и кинут, как этот Бернард Анхеля? Не пойму, что все в этом Бернарде нашли? Бернард то, Бернард сё. У него вкусы нездоровые, только на старых да на страшных залезает, на которых у нормального альфы и не встанет. И член у него маленький! Я нарочно на минет подбил, чтоб глянуть, от чего там столько шуму. А там пшик, почти как у Сароса! Так он ещё и двинутый, как и остальные эти, с Института. Им когда минет делаешь, все, как один, руки по швам вытянут и до самого конца вообще не шевелятся, как привязанные. Дебилизм!..
Привет, Красавчик Летти.
– Вернись уже, а?.. Ты нужен нам. Мне. И Астро.
– Я должен знать, как он погиб, Дарайн. Поймите, пока я не узнаю, я не смогу… двигаться дальше... А вы… вам повезло. Не нужно искать смысл жизни. У вас семнадцать чудесных детей. Они способны вытащить вас, поверьте старому альфе. Только дайте им эту возможность. Повернитесь к ним. Не к прошлому, а к будущему… И, знаете... Не ждите, что станет легче. Никогда не станет. Зато и хуже не станет.
– …это стало серьёзной проблемой. Омеги нервничают, ссорятся. Их можно понять. Я спрашивал Тормода, но это не его профиль. Возможно, вы сможете помочь, Абир. Всё-таки вопрос ближе к вашей специализации.
– Я… извините, Бернард, не ожидал. У меня не прибрано.
– Не страшно, я на минуту. Я тут подумал, что нам помогло бы… временно… какое-то средство, чтобы предотвратить течку у омег. Или сгладить симптомы. Да, они не жалуются, но мы же видим, что они мучаются. Раньше ведь было что-то такое. Помню, мой брат принимал.
– Сейчас нам только одно средство доступно. Но на него нельзя полагаться. Оно сделало меня бесплодным. Я не могу забеременеть много лет.
– Великий Отец-Альфа! Простите.
– Я уже смирился.
– В таком случае, я найду другое решение. Ещё раз извините.
– Бернард, постойте. У меня тоже вопрос. Скажите, вы случайно не планировали ничего срочного на ближайшие пару дней? Я представляю, как вы заняты, затыкаете все эти бесконечные пробоины. Это, наверно, нагло с моей стороны: предлагать вам отдать мне предпочтение, когда столько омег страдают. Я совсем не обижусь, если вы…
– Я свободен. Да. Свободен. Господи, конечно. В котором часу прийти?
– Надо было наварить им полы-ы-ыни-и-и! Это я винова-а-а-ат, Кери-и-ис!
– Сейчас же вытирай сопли! На, выпей воды. Да что с тобой?
– Он сказал, что найдёт другое решение-е-е. Если б я знал, что такое решение, я бы ни за что не отпустил его! Я бы добыл средство, перерыл бы все справочники-и-и!
– Абир, перестань, я тебя не узнаю! Держи платок.
– Он не вернётся! Это конец! Его не коммуны, так сами крысы и убью-у-ут!
– Что за настрой? В конце концов, он служил в морской пехоте, его так просто не убить. Я больше за Райдона с Айсором беспокоюсь. Почему Бернард взял всего двоих?
– Я его больше не увижу-у-у-у!
– Друг мой, погоди-ка... Да ты влюбился!
– Какая теперь разница-а-а-а?
– Эх, Абир. Послушай моего совета. Не надейся. Этот альфа разобьёт тебе сердце. Не потому, что он подонок, нет. Просто такие, как он, полигамны по своей сути. Такие не для себя живут, для всех. Он принадлежит всем омегам сразу. И в твоей ситуации… думаю, он дал себя тому, кому это было нужнее. В смысле, молодых, которые сами на шею вешаются, и так возьмут.
– Я и не думал на что-то надеяться. Только бы живым вернулся. Мне больше ничего не нада-а-а-а.
– Мне тоже не нравится его авантюра. Ригар Салигер считает, что крыс нельзя окультурить. Не знаю, как Бернард собрался держать их под контролем? Но это не значит, что надо хоронить его раньше времени. Чего ты раскис? В жизни не видел, чтоб ты так убивался.
– Керис, я беременный. И как мой ребёнок без отца-а-а-а?
– Силы небесные! Ты уверен?
– Абсолютно. Все признаки…
Вот тебе и индекс фертильности девяносто два.
– Тс-с-с… Абир, у тебя кто тут?
– У меня Дарайн. За ширмой.
– Он ещё здесь? И по-прежнему?..
– По-прежнему… Керис… Может, всё-таки попробуешь? Ты всегда умел находить нужные слова. Я уже не знаю, что ему поможет.
– Прости, но я пока не готов. Может, когда-нибудь позже. Но сейчас – нет. Я не готов с ним разговаривать. Даже видеть его не могу. Даже рядом находиться. Лучше я пойду. Ты знаешь, где меня найти. А реветь прекращай, вредно для ребёнка.
– Папулечка! У нас такое! Такое! Пришли страшные, грязные, много. Пол-ящика мыла смылили, пока отмылись. Места нет, они прямо в холле ложатся. Теперь по ночам люки не открываем, чтоб их не сносило. Течных омег снова не хватает, а эти ругаются и за них дерутся и за еду у папы на кухне. Берничка придёт, как рявкнет, они сразу шёлковые. А как он отвернётся – опять дерутся. Халлар запретил омежкам по территории одним шастать. Пап, мне страшно. И я есть хочу.
– Привет. Ох, жутко выглядишь, Хал. Ты когда-нибудь спишь?
– …
– Боже! Посмотри на себя!
– Чего звал-то?
– И не ешь опять, да? Ждёшь, пока в обморок рухнешь? Я сколько раз говорил? Сначала ты, потом остальные. На тебе всё держится, Хал!
– Держалось.
– Угу… Ты и рад… Легче?
– Не представляешь, как.
– Я… он почему-то…
– Доложили ему про тебя, не волнуйся. Придёт. Ему за эти три дня, как они приехали, посрать некогда спокойно. Главарь дикарей, кхарнэ. Его хоть как-то слушают, остальные для них пустое место.
– Это правда, что он убил четверых?
– Райдон сказал, не все вожаки согласились подчиняться. Холлен из-за них грузится конкретно. Заставил крыс похоронить их там, под Саардом… Остальные боятся его. Но на страхе клан не выстроишь. На запретах и наказаниях… Пришлось течных просить, чтоб в залы не выходили. Кухню от столовой сегодня на замок отгородим, выдача через окошко. Жрут, как не в себя. Из Хасты говорят, первые дивиденды только через четыре месяца ждать. С едой совсем плохо. Пайки ещё урезать придётся. Нас теперь три с половиной сотни.
– Как?
– Их там не сорок было, как насчитал Салигер. Они, как услыхали об омегах, изо всех нор повылезали. Холлен восемь десятков привёл… С местом тоже жопа.
– Да, я видел холл.
– И с течными омегами жопа. И вообще… Лучше без надобности не выходи. Безопаснее будет.
– Как же теперь?
– Керис сейчас омег собрал, беседует с ними. Холлен не справляется, ему нужна помощь. Хотели альф, пусть теперь их развлекают. Керис считает, ласковые омеги скорее их успокоят, чем ор и зуботычины. Простые альфы – простые желания. Чтоб ни один ни на минуту без внимания не остался. Потому что если начнутся голодные бунты, мы их не сдержим.
– Керис умница. Это может помочь.
– Надеюсь. Тогда Холлен сможет заняться… проблемой нехватки места.
– Хал… неужели ты веришь, что такое возможно?
– Он горит этим. Он верит. И я, знаешь… верю ему… Так ты меня звал расспросить про Холлена?
– Я… насчёт Дарайна. Понимаю, там и так тесно. Но ты не мог бы найти ему другое место? Он давно сам ест, ходит в туалет, даже моется иногда. Он больше не нуждается в уходе. А мне нужна эта койка. Зейн, Эргил и Кайси родят вот-вот… Халлар!
– М-м?
– Так, знаешь, что… Ложись. Ложись прямо здесь, вот одеяло. Давай. Обойдутся без тебя. Небо не упадёт на землю за несколько часов.
– Нет, не вечером. Сейчас… Давай, оближи, детка.
– Руст! Руст, не на ходу же! Садись сюда.
– Тихо! Здесь кто-то есть. Вон там.
– А-а-а… Местного дурачка тут держат. Говорят, убил кого-то из своих. А Бернард оставил ему жизнь за былые заслуги. Ещё и наказал кормить со всеми наравне.
– Ах ты ж грёбаный стыд! И где справедливость? Это что за заслуги такие? Он в Институте у Бернарда отсасывал?
– Нет, он из клана Халлара. Тебе не пофиг, Руст? Забей, он всё равно овощ… иди сюда.
…
– …о, великие небеса… и яйца тоже… о, да-а-а-а…
– Почему тревога?
– Что случилось?
– Айсор сказал, межевальщики из Саарда приехали наш участок обмерять.
– Это надолго.
– Блин, я собирался бельё вынести, пока солнце.
– Ага, к вечеру по телику снег обещали.
– Да выноси, вот проблема. Тебя «некусайкой» набрызгать или пивом?
– Пап, папа, а что жуют «жевальщики»?
– Керис с ними там, наверху?
– Да. И Герт. Они же учредители.
– Притта видели? Он спустился? С утра у теплиц играл.
– Он только что возле памятника был.
– Спасибо! Проказник мелкий!
– Ой! Шатун, ты чего подкрадываешься? Не смешно! Кстати, почему всё Шатун да Шатун? У тебя имя есть?
– Родители когда-то звали Файниром.
– Как ми-и-ило. Тогда ты больше не Шатун.
Мягкие губы прижались к моим губам. Провели на сухую, изучая. Кончик языка сунулся внутрь, коснулся зубов, будто спрашивая разрешения.
Я вспыхнул в два счёта, аж заискрился. Мои ладони сжали оседлавшие меня бёдра, скользнули вверх по выступам омежьих позвонков, придавили, наклоняя ближе. Целовать, целовать хищно и жадно, лизать солоноватую кожу: щёки, плечи, шею с бьющейся жилкой…
В жизни не заводился так быстро, так сильно. Ни мыслей, ни памяти – звериная похоть. Отдал бы, что угодно, только бы погрузиться сейчас в горячее тело. Всё, что угодно. Мне нужно. Очень. Очень.
Искусная рука скользнула вниз и потёрла у меня в паху прямо через одежду. Я понял, что кончу ещё до того, как стащу с себя трусы – уже подступило… боже, кончу ведь… И в тот же миг рассыпался от удовольствия на мелкую-мелкую пыль.
Воздуха не хватало. Я вытер выступивший на лбу пот, собирая себя обратно в кучу, и открыл глаза. Влажная кожа Рисса будто светилась изнутри в луче фонаря, что стоял на сундуке. Под его коленями пружинило старое доброе ложе из натурлатекса. Обычные гриардские шорохи доносились из-за приоткрытой двери: кто-то шёл мимо, где-то капала вода. Рисс дразняще улыбался; игривая ладонь легонько гладила поверх моих штанов раскрывающийся узел.
Нахрена какой-то рай, когда у меня есть это?..
Малыш что-то хотел сказать. Уже набрал воздуха, уже раскрылись влажно блестящие губы… Как вдруг в самом центре его лица возникло и расширилось пятно копоти. Будто на фотографии, к которой поднесли свечу. Пятно в момент разрослось, облетая горелыми краями, и поглотило дразнящую улыбку и смоляные кудри, и смуглые плечи, и... вспыхнув, Рисс исчез. Я поднял ладони, на которые плавно оседал пепел. И открыл глаза уже по-настоящему…
…на засаленном тюфяке в тесном, огороженном серыми ширмами закутке с тусклым электрическим светом с потолка. Между ног липло, там расползлось остывающее пятно спермы. Я услышал тихий говор за ширмой и вспомнил.
Рисса нет.
Рисса.
Нет.
И больше никогда не будет.
Осознание атаковало меня с размаху, захлестнуло, вышибло дух. Сон, что казался таким реальным, будто вытащил меня из обжитой скорлупки. Вывернул наизнанку, обнажая всё, что я затолкал в себе на самое дно.
Мы были сращены с Риссом, как два куста, посаженных в один горшок, сплетаются корнями. От меня оторвали половину; в месте разрыва болтались незажившие лохмотья души и задевали всё подряд, посылая волны боли от каждого касания: звуки, запахи, воспоминания…
Это было больше, намного больше, чем я мог вынести. Спасаясь, я попытался вернуться обратно, к тому шаткому балансу, к которому уже привык, но ничего не выходило. Я дышал, чувствовал собственную вонь и затхлость тюфяка, касание колючего свитера и гладкого пола к босым ногам, я не хотел видеть, но видел, я мечтал не слышать, но слышал...
– Что с ним?
– Чего он орёт?
– Небо всемогущее, позовите кого-нибудь!
– Где Халлар?
– Уведите детей!
Меня обдало горечью табака, сильные руки заставили подняться с пола и толкнули обратно на тюфяк.
– Дарайн! Эй! Послушай. Крик не поможет. Постарайся заплакать. На сухую оно из тебя не выйдет. Ты же умел когда-то… в детстве. Вспоминай. Давай. Ты сможешь… Вот так, хорошо. Давай, плачь… А вы чего уставились? Своих дел нет?
– Как, получше? Жёстко тебя прополоскало. – Халлар протягивал мне дымящую фарфоровую чашку, от которой пахло заваренными травами. – Пустырник, липа и капелька синтоседативов. На ближайшее время твой любимый напиток.
Я шмыгнул носом и понял, что не прочь глотнуть этой бурды.
Испытывать жажду было странно. Видимо, я так долго просидел в своей скорлупе, что теперь обычные бытовые чувства возникали с натугой, со скрипом, будто разгибались коленки у старого-старого деда. И только одно чувство шло легко и охотно. Я хотел обратно в скорлупу. Где можно ничего не чувствовать.
– Бери, бери. – Халлар вставил чашку мне в руку. Фигурную, дорогую чашку, вовсе не привычную алюминиевую из Гриарда. – Не отстану, уж извини, Дарайн. Всё равно уже не вернёшься в этот свой… анабиоз.
– Куда?
Скрипучий голос был чужой: то ли сорванный криком, то ли заскорузлый от неупотребления. Моя правая кисть вместе с запястьем оказалась замотана грязной тряпкой, совсем как у Тара когда-то.
– Туда, где ты семь месяцев прятался… Погоди, не развязывай! Сначала поговори со мной.
Я послушно оставил в покое тряпку на руке.
В закуток доносились омежьи голоса, отдалённый детский визг. Халлар перекинул на ширму принесённые откуда-то штаны и уселся на пол, на светлое лакированное дерево. Мы встречали такое в богатых домах, когда лазали по заброшенным посёлкам. Ровный узор годовых колец, знакомый. Что за порода? Дуб? Орех? Халлар когда-то говорил, как различать…
– Сегодня третье марта, – сообщил он. – Я беспокоился, что ты не успеешь очнуться к нужному времени. Уже хотел использовать вспомогательные средства. Но ничего, твоя тушка не подвела.
Я глотнул из чашки сладковатого отвара. До меня стало доходить: за пределами скорлупки бывает или дерьмово, или очень дерьмово. Сейчас «очень дерьмово» опять подкралось совсем близко, в спину дышало.
Мысли шевелились неповоротливые, по нескольку тонн каждая. Берёза? Нет, не берёза.
– Пей… – приказал Халлар. – Тебе кажется, что ты состоишь из одной душевной боли. Но на самом деле у тебя есть ещё и тело здоровенного молодого бугая. И оно будет требовать. Свежего воздуха, жратвы, движения… секса. Оно готово жить дальше. Больше не получится забивать на его требования.
Я снова ощутил, как липнут к коже пропитанные спермой штаны. Взгляд скользнул по плотно пригнанным доскам пола с ровным рисунком прожилок. Ясень это. Ясень.
Память вытащила новый хлыст: смуглая рука, сжимающая ПЛ, отводит нависающие серёжки ясеня. Полуобнажённый Рисс шагает на поляну, чтобы продать себя ради истинного альфы…
Чесануло по лохмотьям души – остро, нестерпимо. Хрустнуло в руке, осколки чашки разлетелись Халлару под ноги. Мои колени обожгло – чай пролился на тюфяк.
– Кхарнэ, Дарайн!
Рисс больше не дышал, так как же мне дышать? От меня остался пепел.
От него даже пепла не осталось.
– Я не могу, – вырвалось у меня жалобное. – Не могу, Халлар! Я не…
Моё «очень дерьмово» непобедимо. От него не сбежишь, не спрячешься, уткнувшись лицом в колени Кериса, не забудешься на сцепке, не утопишь его в бухле. Я, может, хорошо притворялся, но на самом деле никогда не был сильным. И видел только один способ избавиться от пытки.
– Я тебя сейчас не буду лечить про совесть и долг. – Халлар сгрёб расписные черепки в кучку. – Бесполезно. Только ты сам можешь найти для себя то, за что зацепишься. Или найдёшь – или не найдёшь. И если не найдёшь… исполни мою просьбу. Подожди неделю. Ты нужен мне, Дарайн. Я не справлюсь один, и всё будет напрасно. Потерпи одну неделю. Ради меня.
Я столько раз видел, как били Халлара его воспоминания. И сейчас – на исхудалом лице узнал знакомое выражение спрятанного страдания. Чёрт его знает: то ли мы, брошенные дети войны, и были тем, за что он зацепился, то ли вмешались совесть и долг. Какая, нафиг, разница? Халлар терпел свою пытку ради нас. Терпел семнадцать лет. Всё равно что несколько сотен вечностей.
У меня он просил неделю.
Я разжал судорожно стиснутый кулак – черепок выскользнул на пол. Благодаря намотанной тряпке ладонь осталась целой.
Стянув с ширмы висящие там штаны, Халлар бросил их на тюфяк. Ногой придвинул ко мне стоящие в углу стоптанные сапоги.
– Переоденься. Покажу тебе «Надежду».
В мародёрских рейдах мы повидали дофигища богатых домов. Но убранство нового убежища затмевало всё, что я встречал до сих пор. Точнее, изначально здесь всё было убрано на уровне каких-нибудь хеттанских князей. А сейчас убежище представляло собой чокнутое сочетание кричащей роскоши и… родного Гриарда.
За ширмой открылся длинный высокий коридор. Облицованные камнем колонны, деревянный пол: по краям ещё лакированный, в центре – исшарканный ногами. К блестящим панелям стен грубыми болтами были прикручены ремни. Ими крепились смотанные в рулоны матрасы. Знакомые, гриардские, набитые свалявшейся ватой. Ряды матрасов тянулись по обе стороны, между ними – сдвинутые к стенам самодельные ширмы из картона. Коробки от товаров раздербанили и слепили клейкой лентой – вот и ширмы.
– Элитный бункер для параноиков, – сказал шагающий впереди Халлар. – Он бы и ядерный удар выдержал. Хозяева в случае глобального замута очень не хотели помирать с остальным миром. Да не тут-то было… Здесь с комфортом разместились бы десять членов хозяйской семьи и двадцать душ обслуги. У нас, как видишь, с комфортом сложности.
Матрасы были смотаны не везде. Где-то на расстеленных тряпках меня встречали удивлённые лица. Затихали шепотки, прекращалось шебуршание. Смотрели осуждающе и настороженно, словно не знали, чего от меня ждать.
Двое омег из институтовских беглецов раскладывали пасьянс. За ними переодевающий младенца Линас зыркнул на меня презрительно, как на вошь, и, не поприветствовав, отвернулся к пелёнкам. Тот самый Линас, который мне всю шею и плечи разукрасил засосами, когда я трахал его в гриардском боксе…
Незнакомый бородатый громила дрых на спине, похрапывая; ноги в вонючих дырявых носках торчали в проход. Дальше с десяток матрасов снова висели, прикреплённые ремнями к стене.
– Здесь стояли системы регенерации воздуха, как на подлодках, – рассказывал Халлар. – За семнадцать лет бездействия навернулись, конечно. Клейн с Мортоном пытались с ними поколдовать. Насчитали, что надо на шесть тыщ солдо новых запчастей для ремонта. Не судьба, короче. Пробили люк в другом конце бункера; открываем утром и вечером – и дверь, и люк. Сквозняк с ног сбивает. Всё, что не привязано, сносит к чертям. Вот и вся вентиляция.
Широкий коридор закончился просторным залом. Три стены украшали мозаичные узоры; четвёртую занимал огромный экран, как в кинотеатре. Потолки расписные, разноцветная подсветка по периметру… Вся эта чуждая вычурность напоминала переходы Саардского института, где нам тоже было не место. Но массивные кожаные диваны уже были заляпаны засохшей детской кашей и затёрты мелкими задницами. А на исцарапанном паркете по-хозяйски развалился плюшевый слон с надорванным хоботом.
Здесь же, в зале, располагался обложенный камнем камин. Вместо дров за его решёткой виднелась пёстрая гора игрушек.
– Где они? – спросил я. – Где все?
– Наверху работают, – отозвался Халлар. – Омеги старших на прогулку вывели. Идём.
За кинотеатром открылся зал ещё больше. Мы миновали обложенный голубым мрамором просторный бассейн метров десять на десять. Без воды: дно устилали матрасы и тряпьё. Простыни, подушки, смотанные куртки, вязаные покрывала… По углам ютились совершенно нелепые здесь сбитые из неошкуренных досок двухэтажные нары, которые тоже служили кому-то кроватями.
Вокруг бассейна стояли такие же захламлённые барахлом плетёные шезлонги. Большинство пустые; но на некоторых лежали или сидели. Знакомые лица – Зейн, Анхель, Наиль – отворачивались, прятали взгляд, опускали головы. Подбирали ноги с моего пути, прижимая к себе детей.
Новость о моём возвращении уже разнеслась по бункеру. Да только, кажется, никто не был этому рад. Значит, теперь я у них не Большой Дарайн. Я пария. Изгой.
– Водопровод мы наладили. – Халлар свернул в коридор поуже, облицованный светлым камнем. – Был автономный, так на его основе и сделали. Наверху вилла, спустили трубу оттуда. Замаскировали – не подкопаешься. Насосы тут изначально стояли не из дешёвых. Так что с водой и канализацией перебоев нет. Электричество тоже сверху, без ограничений, как видишь. Ну, и отопление по последнему слову техники… тогдашней. Я в нём не рублю, инженеры наши возились. Зиму пережили без проблем.
Коридор привёл в очередной зал, обложенный всё теми же матрасами. Они покрывали даже бильярдный стол, придвинутый к стене. Справа тянулся ряд богато украшенных золотом дверей, на которых висели кривые, накорябанные от руки картонные таблички. На большинстве табличек значилось: «не беспокоить». Где-то было написано: «свободно», на одной впереди я прочитал: «занято».
Навстречу качающейся «хозяйской» походкой приближался незнакомый альфа. Широченные плечи загораживали проход. Я издали почуял: этот тип не привык ни сдаваться, ни делиться своим. Хотя, я мог бы заставить, если захотел бы. И сдаться, и поделиться. Только что нам делить?
Остановившись у двери с надписью «занято», альфа зыркнул на нас исподлобья. Будто волчара над куском мяса, который грозятся отнять. Я знал: он тоже почуял, что я заставить могу. Вот и встал в защитную стойку.
– Мы не претендуем. – Халлар поднял ладони в примиряющем жесте.
Расслабленно опустив плечи, альфа перевернул картонку на двери и, потянув за ручку, вошёл внутрь. Оттуда густо пахнуло концентратом приманки. У омеги за дверью течка была в самом разгаре.
Болтающаяся картонка на захлопнутой двери теперь гласила «не беспокоить».
– Это Грот, – вздохнул Халлар, направляясь дальше. – Самый приятный из крыс… Не смотри, что они с виду грозные. Все-е-е на крючке. Попробовали жизни – не в канавах своих, а на земле. С целью, с каким-то будущим, с омегами вон. Сильно не бузят. Ну, а мы стараемся не провоцировать. Керис порядок завёл. Течным запретили в залах показываться. Кто чует, что время подходит – идёт в свободную комнату и ждёт, когда придут к нему. Альфы строго по очереди ходят, чтоб никаких драк. Иногда забудутся, борзеют. Холлен им тогда напоминает, кто тут у кого в гостях… Они не так его кулака боятся, как загреметь в конец очереди.
В следующем зале однообразие матрасов на полу дополнила пара низких столов со стеклянными столешницами. На одном стоял огромный прозрачный аквариум, забитый детскими шмотками.
Сбоку, за толстыми колоннами, виднелась стена с какими-то надписями и картинами в рамах. Халлар заторопил меня:
– Ты… лучше потом туда заглянешь. Пошли, выход здесь.
Я следовал за ним на автомате: пошли так пошли.
Из горы тряпья, что лежала у подножия винтовой лестницы, Халлар вытащил мешковатую куртку, сунул мне:
– Надень, – сказал. – Весной ещё не пахнет.
Куртка воняла лаком, краской – какой-то строительной химией. Вслед за Халларом я поднялся наверх, держась за хромированные перила. Лестница заканчивалась железной дверью с металлическим колесом вместо ручки. Халлар крутнул – где-то в глубине затрещал запорный механизм. Открытая дверь оказалась толщиной с две ладони, на стыке торчал уплотнитель. Такая точно ядерный удар выдержит.
Навстречу дунуло морозной свежестью. Я вышел в просторную комнату, залитую солнечным светом.
Похоже, когда-то здесь находилась библиотека. Но с тех пор по ней прошлись толпы мародёров. Большую часть огромных окон выбили; в узорные рамы влетал ветер. Откуда-то доносился детский смех и… лирические звуки рояля.
Пустые книжные полки вдоль стен, сделанные из тёмного дерева, перекосило от сырости; торчали старые сколы, словно давным-давно здесь нарочно всё крушили. Лепные потолки украшали чёрные пятна плесени. Только кованая люстра осталась целой.
Сдвинутая в угол и накрытая грязными тряпками, стояла какая-то мебель. Обшарпанный паркет, однако, был чисто выметен. А по центру библиотеки от выхода из бункера до резной двери напротив лежала ковровая дорожка, затоптанная грязными следами до потери цвета.
– На пол не ступай! – предупредил Халлар. – Только по застеленному. Если вдруг тревога – все спустятся вниз. Ковёр смотают и заберут в бункер. А в этой комнате – чтоб никаких следов.
Я оглянулся. Захлопнутая дверь бункера с этой стороны оказалась замаскирована под такую же пострадавшую от погрома книжную полку. Поднятая сейчас вверх коцаная плашка открывала цифровую панель для набора кода.
Запароленный вход? Ни у кого из нас не хватило бы умений взломать его.
– Как вы сумели подобрать пароль? – спросил я. – Как вообще нашли этот бункер?
– Я его не терял. – Халлар задумчиво смотрел в окно. – Эту виллу построил Аркелл Азари. Тот самый, который основал концерн «Шеро». Дед Льена.
Вилла в лесу, вспомнил я… Вилла… о которой в детстве говорил Льен. Где-то во дворе виллы семнадцать лет назад повесили его семью.
Так вот какое убежище выбрал для клана Халлар.
Его муж был братом Льена Азари фон Саброна Старшего. Значит, когда Сорро захватил Саард, семья Азари позвала Мио и Халлара, чтобы укрыться в этом самом бункере. Но спрятаться от войны не успел никто.
– Ты знал пароль, – догадался я.
Халлар хмуро кивнул.
– Керис рассказал? – спросил он меня. Сам Халлар никогда не говорил нам о том, какое отношение он имеет к семье Льена.
– Керис.
– Никогда не думал, что придётся сюда вернуться. – Скрестив руки на груди, Халлар продолжал пялиться за окно. – А вот пришлось… Знаешь, я считал, Гриард идеальное место для клана. Безопасно и без тесноты. Ничто не мешало нам расти. А в бункере, внизу – ты сам видел… Мы ограничены этими антиядерными стенами. Куда тут расти? Я и сразу не собирался тут оставаться. Думал, перекантуемся, да надо что-то просторнее искать. А тут ещё полторы сотни омег, да крысы эти… Развернуться негде стало, не то что расти. А потом… – Он ухмыльнулся. – Холлен слез с очередного омеги. И дал понять, что я мыслю как баран. Привык ходить по одной и той же тропе без шага в сторону. Что никакие стены нас не ограничивают. Понимаешь, Дарайн? У Холлена нет границ. Он в них не верит.
Я проследил за взглядом Халлара. За пустыми рамами библиотечных окон расстилался выложенный плиткой двор. Поодаль серела полоса по-зимнему лысых деревьев, чуть ближе – за распахнутыми коваными воротами лежала асфальтированная дорога.
Снег, видимо, выпал уже давно, и его сгребли со двора на клумбы. Теперь он лежал там оплывающими сугробами. А между ними по просохшей плитке под проникновенную музыку рояля носились, хохоча, фигурки в ярких курточках.
Осколок стекла чудом сохранился в раме. В нём отразилось серое лицо с запавшими глазами и замусоленной бородой. Криво стриженные лохмы торчали неопрятными сосульками. Измученный дед равнодушно смотрел с осколка моими голубыми глазами из-под опухших век.
За окном мои сыновья, дети пещеры, играли в догонялки под скупым мартовским солнцем.
– А если увидит кто? – не понял я. – Забредут туристы какие-нибудь? Или полиция? Или операция «грабли»?
– Не забредут. – Халлар покачал головой. – Территория обнесена забором на сигналке. Мы его в первую очередь поставили, типа как защита от повстанцев. Угрохали адову кучу денег. Въезд далеко, вон за тем лесом. За периметром дежурные следят. Так что посторонним сюда не попасть. А полиция не сунется без веского повода и ордера от судьи. Это частная собственность. – Он посмотрел на меня так, словно сам не мог поверить в то, что говорит. – Заброшенная вилла и прилегающие тысяча шестьсот гектаров земли взяты в аренду на пятьдесят лет у Залесского округа. И теперь принадлежат коммуне для живорождённых «Надежда». Мы – коммуна, Дарайн.
Я заблымал глазами. Пустырник и капелька синтоседативов сделали меня совсем заторможенным.
– Идём. – Халлар зашагал к выходу из библиотеки и отворил резную дверь.
В отличие от бункера, куда не добрались мародёры, в самом доме от былого великолепия мало что осталось. Пустой холл первого этажа встретил нас драными стенами и обшарпанным потолком, с которого обвалилась половина лепнины. Гудел ветер в выбитых окнах. Из колонок под потолком лились звуки рояля.
Треснутые и выщербленные плиты пола были тщательно выметены. Пара омег в тёплых куртках и шапках орудовали мётлами. На меня косились настороженно, как и там, в бункере.
Следуя за Халларом, я прошёл мимо открытой двери, за которой виднелось заколоченное фанерой окно и несколько узких заправленных кроватей. Электрообогреватель стоял на полу у недавно крашенной стены.
– По документам в коммуне числится девятнадцать членов, – рассказывал Халлар. – Учредители – Керис, он же товарищ Сильва, и Герт из институтских омег. Легенда такая, что эти два живорождённых приятеля полжизни сталкивались с дискриминацией по способу рождения. Ну, знаешь, если бета не инкубаторский, его не возьмут ни на госслужбу, ни в органы. Неблагонадёжный, в общем. Альфой воспитанный… Ну, и решили эти двое организовать свою коммуну для таких же обиженных. А остальные типа как приблуды со всего округа. Арендовали эти развалины, землю. Зарегистрировали виды деятельности. Пока только сельское хозяйство: производство и реализация. Уже в очередь встали на льготную технику. Сколько возни с документами, ты не представляешь! Но чем больше бумажек, тем меньше внимания к каждой. Подписывают не глядя. А если ещё с подарочком в кабинет зайти…
Вымытая лестница из белого мрамора вела на второй этаж. Нам спускались навстречу: кто-то тащил ведро и швабру, другой омега прошёл, волоча по ступенькам тряпичный мешок, набитый содранными обоями: краешек с потускневшей позолотой торчал из мешка. Сверху доносились шаги по хрустящему, грохот молотков, звон сгребаемых стёкол. Дом полнился бодрыми голосами, а развешанные над потолком динамики играли успокаивающую мелодию.
– Правое крыло чистим, – объяснял Халлар. – Хлам вывозим по мере возможностей. Восстанавливать, конечно, долго придётся. Крыша дырявая, сыпется всё, гниёт. Пару комнат более-менее для жилья приспособили. Кухня пока полевая, удобств нет. А надо хотя бы сотню омег наверх поднять. К осени, может, получится. Документы всем сделаем, как новым членам коммуны, чтоб не подкопались. Местность дикая, сюда вряд ли кто левый заявится. Пожарники уже были, на лапу взяли и свинтили. Налоговикам рано. Мы всё равно, конечно, начеку – фиг знает, откуда дубиной прилетит. Если что – дежурные предупредят с помощью этих динамиков. Пока гости от главных ворот до дома доедут, все, кроме членов коммуны, должны уйти в бункер.
Через череду пустых ободранных залов Халлар вывел меня на другую сторону дома. Впереди засияло солнце; холодный ветер колыхнул мои слипшиеся от грязи колтуны. Мы вышли на открытую площадку. Над головой возвышался ажурный купол, когда-то застеклённый, теперь лишь кое-где держались осколки. По периметру площадки стояли мраморные вазы с землёй, в них кудрявился довольный мох. Жухлые стебли прошлогодней травы свисали до пола. Похоже, здесь когда-то зеленела оранжерея.
С высоты второго этажа открывался вид на задний двор виллы и несколько ветхих пристроек с раскрытыми воротами. Внизу кипела работа. В одной из пристроек стоял ржавый трактор, его морда с разобранным движком торчала в воротах. Вокруг суетились несколько альф. По крыше второй пристройки под звуки рояля из динамиков ползали плечистые фигуры в куртках и шапках. Грохотали молотки, басили голоса. Кто-то тащил через мощёный двор проеденные ржой кровельные листы, кто-то – обратно – трухлявые доски. В стороне над газовыми горелками дымились котлы; омеги помешивали поварёшками. Под ногами работающих важно вышагивали петухи.
– Сегодня решили разобрать флигель, – сказал Халлар. – На доме крыша дырявая. С флигеля целые листы снимаем и дом латаем. Хоть одно крыло протекать не будет.
Вдали, за узкой стеной леса, расстилались ровные квадраты серой земли, разделённые стенами кустарника. Поля, много лет зарастающие сором, снова ждали, когда в них лягут зёрна.
– Трактор в соседней агрокоммуне за так отдали, – продолжал Халлар. – На запчасти списанный. До посевной надо починить. Нам без него плохо придётся. Охотиться не рискуем – слишком много шакалья на дорогах. А коммуна из девятнадцати членов не может постоянно закупать жрачку фурами. Да и с деньгами туго. Клан должна прокормить земля. Часть урожая придётся и на продажу свезти, для вида…
Халлар ждал от меня чего-то. Может, вопросов, может, одобрения. А я не находил в себе сил ни на какую реакцию. Стоял, зябко кутаясь в куртку, и щурил слезящиеся, отвыкшие от яркого света глаза. Это место было чужим. Я тут был чужой. На земле больше не было ни одного места, где я мог бы почувствовать себя хорошо.
– Это всё… круто, – выдавил я, наконец. – Как ты вообще решился на такое?
– Я решился? – Халлар поднял брови и кивнул вниз.
Между двумя пристройками стоял самодельный, сбитый из хлама стол. Вокруг него склонились альфы, разглядывая большой развёрнутый лист с каким-то планом. Я узнал беглеца из Института – Мортона, кажется. Второго звали, если я не ошибался, Клейн. Рыжее из-под шапки выдавало Карвела – живого и здорового, только заметно отощавшего на лицо. Тут же стоял, скрестив руки, бычара Райдон с чёрной повязкой на глазу. Рядом – кто-то, видимо, из крыс, с мордой, стянутой старым шрамом через всю щёку.
Тыкая пальцем в план, что-то доказывал им Бернард. С голой грудью в распахнутой на морозе куртке и расстёгнутой до пупа рубахе, с непокрытой головой, на которой ветер вихрил отросшие пряди. Он эмоционально чесал им что-то, подтверждая слова размашистыми жестами. Придавленный зелёным прессом, молчал, склонив голову набок, Клейн; задумчиво чесал бороду Мортон; Райдон согласно кивал одноглазой башкой. За плечом Бернарда юный омега редкой красоты с завязанным на затылке пучком чёрных волос внимал каждому слову.
И почему-то не осталось сомнений в том, кто решился вытащить клан из бункерного заточения под облака. Кто тут не ходит бараньими тропами, а протаптывает свои, кто долгих семнадцать лет, проведённых в клетке, каждый день верил, что непреодолимых границ и препятствий не существует.
В фальшивой «коммуне для живорождённых» рулил неугомонный Чума Холлен. А Халлар, стоявший у истоков, основатель клана, который всю жизнь положил на воспитание «армии мстителей», безучастно смотрел на это с разгромленной оранжереи. Не достигнув цели, не отомстив, не довоспитав свою армию, он позволял другому распоряжаться его деньгами, бойцами, омегами и детьми.
Я знал Халлара слишком долго. Тот старейшина, который меня вырастил, не мог просто взять и отказаться от своей мечты. Предвкушение мести было единственным, что вообще заставляло Халлара шевелиться. Неужели идеи Бернарда о будущем мире с бетами, подкреплённые зелёным гипнозом, заставили Халлара пересмотреть свои взгляды? Чума, конечно, мощный тип, но, кхарнэ, не настолько…
Повернувшись, я обнаружил, что Халлар больше не стоит рядом. Он спускался по каменной лестнице, ведущей с оранжереи во двор. Сунув ледяные пальцы глубже в карманы, я поплёлся следом.
Колючий воздух пронизывал холодом – солнце ничуть не грело. Вблизи мощёный двор оказался покрыт белёсым инеем, на котором не оставалось следов. Обойдя работающих у пристроек, Халлар медленно направился по промёрзлой тропинке за дом. Там возвышался ржавый каркас длинной теплицы с выбитыми стёклами, окружённый столетними стволами деревьев в два обхвата. Умиротворяющая мелодия рояля доносилась и сюда.
Я догнал Халлара под толстыми ветками, что склонялись над входом в теплицу.
– Здесь висели… – сказал он, задрав голову. – Все трое.
Я тоже поднял голову к веткам. Это место до сих пор снилось Льену в кошмарах. Уютный вид на виллу в весеннем пестроцветье, алеющие от тюльпанов клумбы, ухоженные дорожки. И его родители, дёргающиеся рядом с ним в петлях.
Эх, Льен… Не знал я омеги надёжнее. Свойский насквозь до печёнок – хоть в бой с ним, хоть на пьянку, хоть… на ложе не пришлось. Он как никто достоин был лучшего. Но его наследным концерном «Шеро» управляли коммуны, а в семейных владениях хозяйничали Чума Холлен и компания. А сам Льен…
– О них с Таром что-то известно? – спросил я.
Халлар с невидящим взглядом замер у входа в теплицу. На земле под ржавыми арочными сводами среди обледенелых листьев поблёскивали крупные стеклянные осколки. Следы далёкой битвы, с которой начался путь мести.
Мио погиб здесь. От этого самого стекла из теплицы.
Старый Ригар Салигер сказал, что легче никогда не станет. Значит, спустя семнадцать лет лохмотья души так же отзывались болью от каждого касания, а «очень дерьмово» накрывало без предупреждения.
– Халлар…
– Известно? – Он очнулся. – Нет… Нет. Мы не смогли найти их… Биншаардский снайпер по-прежнему в розыске. Коммуны тоже не смогли.
Он смотрел в сторону, где за стеной разросшегося самшита виднелось что-то оранжевое… Я обошёл вольно торчащие без заботы садовника кусты. За зелёными зарослями неподалёку от треснутой чаши фонтана возвышались четыре холмика покрытой инеем земли. Три из них осели и расползлись с годами, размытые дождём и снегом. Ветер трепал воткнутые в землю искусственные оранжевые лилии поверх буро-жёлтой прошлогодней травы.
Старые безымянные могилы. Когда-то Абир и Халлар похоронили здесь родителей Льена. И Мио.
Четвёртый холм был свежим. Выделялся чернотой вскопанной земли, высоко подсыпанными, ещё не оплывшими склонами. В макушку холма воткнули железный прут с прикреплённой к нему табличкой. Ни имени, ни прощальных слов. Несмываемой краской мелкими штрихами на табличке была намалёвана единица. Будто вышитая. Точно такая единица была вышита на стираной-перестиранной футболке Арона.
Синее лахтинское небо в стекленеющих глазах.
Вечно взъерошенные на макушке вихры, пальцы в цыпках.
«Тебе в сердце могло».
– Они не простят… – Халлар присел на корточки у крайней могилы, бережно поправляя завёрнутую ветром лилию. – Даже если объяснить им, что для Арона так лучше. Они всё равно не смогут относиться к тебе, как раньше. Особенно Керис…
Я должен был почувствовать хоть что-то, стоя у могилы убитого моими руками почти ребёнка. Но я не мог. Ни сожалеть о потерянном доверии близких, ни ненавидеть Арона за то, что он сделал, ни корить себя. Я ощущал только резкие порывы ледяного ветра и онемение в замерзающих пальцах. Ничего больше. Выгорел.
Сидя на корточках, Халлар заботливо убирал с крайней могилы жухлую траву. Единственный, кто мог понять, почему я убил его сына. Мы прекрасно могли понять друг друга – двое осиротевших альф, которые потеряли центр гравитации и способность испытывать что-то, кроме тоски.
Халлар отбросил пучок сухой травы в сторону.
– Когда метил его, – сказал он, – был уверен, что у меня никогда не будет детей.
Да, и вот как повернулось. С той стороны виллы сейчас бегали наперегонки оставшиеся двадцать его сыновей…
Стоп.
«Когда метил»…
Я поднял замотанную тряпкой ладонь, и внутри сжалось от паршивого предчувствия. Свёрнутая клубком боль завозилась, заёрзала, готовясь к атаке. Задубевшими пальцами я потянул кончик тряпки.
Халлар поднялся, шагнул ко мне.
– Дарайн… – Его ладонь легла поверх моей, останавливая. – Приходи вечером в зал для совещаний. Когда Холлен освободится. Это внизу. Спросишь, тебе покажут. Есть разговор.
Он убрал руку и, развернувшись, заторопился прочь вокруг самшитовых зарослей к дому. Словно не хотел присутствовать, когда…
Боже, нет…
Непослушная тряпка не хотела разматываться, я судорожно срывал её слой за слоем. Отбросив лоскут, закусил пальцы, чтоб заглушить рвущийся скулёж. На открывшемся запястье, где раньше яркой царапиной краснела метка, осталась лишь тонкая белая полоса. И та почти слилась с кожей.
Ударила по коленям промёрзлая земля; я склонился у могил. «Очень дерьмово» снова впилось когтями в душу. У меня ничего не осталось. Ни звуков его голоса, ни аромата его тела, ни даже могилы, чтобы я мог принести на неё пластиковые цветы. А пока я семь месяцев прятался в скорлупе, Рисс, не спросив моего согласия, освободил моё тело. Отнял единственное осязаемое воспоминание о том, что в моих объятиях был идеальный омега. Будто его и не было.
– Папка… папуля-я-я… Ты меня слышишь, да?
***
– Абир, Шани на ушко жалуется, посмотри.
***
– Абир, я об штырёк поранился, уй-ой, не дави!
***
– Абир, у тебя есть что-то от зуба?
***
– Абир…
***
– Я знаю, вы меня слышите, Дарайн. Когда-то я тоже пережил такое. И это не то, что хочется вспоминать. У меня к вам только одна просьба. Скажите, как погиб мой внук. Мне очень важно знать.
***
– Папка-а-а… ты живой? Братья со мной разговаривать не хотят из-за Арона. Говорят, тебя надо на вилы. Пап, я не хочу, чтоб тебя на вилы…
***
– Я просил не курить в моём лазарете!
– Тушу, тушу, не шуми. Как он?
– Не ест до сих пор. Синтетику колю… Он сдался, Хал. Что, если он не оправится? Ты тоже не разговаривал, но хотя бы делал что-то… А он… совсем…
– Эй… Прекрати, не надо. Иди ко мне.
– Что с ним будет?
– Я не знаю, мой милый. Всё по-другому. У Дарайна не было взаимности. А сейчас у него нет цели. Всё совсем не так, как у меня. Будем ждать.
– Чего ждать?
– Пока его тело не потребует жить дальше.
***
– Папулечка-а-а.
Папки нет, сынок. Кончился весь.
– Не хочешь со мной говорить? Тогда давай я расскажу что-нибудь? Мне Альвир фенечку сплёл, смотри. А Наиль вот такую рыбку из бисера. Наиль завтра уезжает с Тиланом в Хасту учиться. А ещё Эйден, Шенти и Вегард с Занниром. Омеги будут притворяться бетами, а альфы их охранять. Снимут дом на окраине и попробуют заработать нам денег. Халлар им разрешил. Они возьмут те деньги, что Тар в Сите на ярмарке украл, и куда-то вложат, и денег станет больше. Тилан сказал, что деньги как картошка. Посадил ведро, а через какое-то время выкопал пять вёдер. Он так сажал чужие деньги до войны и был богатый-пребогатый.
***
– А-а-а-а-а-а, вылезай уже! А он хоть бы голову повернул, лось тифозный! Я, между прочим, его сына рожаю! Сраный гнойный потрох! Всю жизнь мне пересрал! Козёл вислоухий!
– Поменьше трындел бы, дыхание сбиваешь. Тужься, уже головку видно.
– Сино! Ты здесь! Мы не знали, что началось! Нам Эргил сказал только что, и мы бегом…
– Райдон, руки вымыл немедленно! Куда лезешь?! Айсор, дверь закрой!
– Райдон… вы чего здесь?
– Кхарнэ, давно надо было сказать это… Мы все вели себя, как идиоты. Прости, Сино. Нам тебя очень не хватает.
– А-а-й-а-а-а! Да когда ж он вылезет! А-а-ах-м-м-м!
– Порядок! Ронник, обрезай тут… Лэй, бери ковш, поливать будешь. Райдон, а ты проверь, чтоб пелёнка была не горячая, а чуть тёплая… Омежка у тебя, смотри, крупненький какой.
– На это Дарайну везёт.
– Точняк. Ни одного беты.
– Чего он синий-то такой?
– Нормальный он. Поливай.
***
– Пап, Халлар хороший, но я теперь – угадай, кого люблю? Он самый и-и-и-и-и-клёвый-клёвый! У него глазья, как травка. А пахнет так, что у меня вот туточки что-то аж болеть начинает. Линас и Анхель поспорили, кому первому его в бокс приглашать. У Линаса царапина на шее вот отсюда досюда. А он всё равно их приглашения не принял. Взял и уехал с Гертом и папой за какими-то у-че-ре-дительными документами и стройматериалами… Папка-а-а, может, он ждёт, когда вырасту я?
***
– Успокойся, Абир, держи ровней. У тебя руки дрожат.
– Боже… У него всё такое крохотное.
– Эту операцию и новорождённым делают. Вот слепая кишка, видишь? Аккуратно выводим аппендикс…
– Что бы мы без тебя делали, Тормод?
– Хоронили бы Гери, который умер бы от перитонита. Теперь накладываем зажим.
***
– …мог бы сделать над собой усилие и хоть пять минут сыну уделить! Отец, называется. Астро совсем от рук отбился. Керис мне всё: «Крил, ты его разбаловал». А ребёнку просто нужен отцовский пример! Какой с тебя пример, Дарайн? Наворотил, а нам расхлёбывать? Ты о нас подумал, когда столько омег освобождал? Почему я должен за Гаем бегать и под его график вязок подстраиваться? Может, мне тоже в боях за альф участвовать? А меня потом ещё и кинут, как этот Бернард Анхеля? Не пойму, что все в этом Бернарде нашли? Бернард то, Бернард сё. У него вкусы нездоровые, только на старых да на страшных залезает, на которых у нормального альфы и не встанет. И член у него маленький! Я нарочно на минет подбил, чтоб глянуть, от чего там столько шуму. А там пшик, почти как у Сароса! Так он ещё и двинутый, как и остальные эти, с Института. Им когда минет делаешь, все, как один, руки по швам вытянут и до самого конца вообще не шевелятся, как привязанные. Дебилизм!..
Привет, Красавчик Летти.
– Вернись уже, а?.. Ты нужен нам. Мне. И Астро.
***
– Я должен знать, как он погиб, Дарайн. Поймите, пока я не узнаю, я не смогу… двигаться дальше... А вы… вам повезло. Не нужно искать смысл жизни. У вас семнадцать чудесных детей. Они способны вытащить вас, поверьте старому альфе. Только дайте им эту возможность. Повернитесь к ним. Не к прошлому, а к будущему… И, знаете... Не ждите, что станет легче. Никогда не станет. Зато и хуже не станет.
***
– …это стало серьёзной проблемой. Омеги нервничают, ссорятся. Их можно понять. Я спрашивал Тормода, но это не его профиль. Возможно, вы сможете помочь, Абир. Всё-таки вопрос ближе к вашей специализации.
– Я… извините, Бернард, не ожидал. У меня не прибрано.
– Не страшно, я на минуту. Я тут подумал, что нам помогло бы… временно… какое-то средство, чтобы предотвратить течку у омег. Или сгладить симптомы. Да, они не жалуются, но мы же видим, что они мучаются. Раньше ведь было что-то такое. Помню, мой брат принимал.
– Сейчас нам только одно средство доступно. Но на него нельзя полагаться. Оно сделало меня бесплодным. Я не могу забеременеть много лет.
– Великий Отец-Альфа! Простите.
– Я уже смирился.
– В таком случае, я найду другое решение. Ещё раз извините.
– Бернард, постойте. У меня тоже вопрос. Скажите, вы случайно не планировали ничего срочного на ближайшие пару дней? Я представляю, как вы заняты, затыкаете все эти бесконечные пробоины. Это, наверно, нагло с моей стороны: предлагать вам отдать мне предпочтение, когда столько омег страдают. Я совсем не обижусь, если вы…
– Я свободен. Да. Свободен. Господи, конечно. В котором часу прийти?
***
– Надо было наварить им полы-ы-ыни-и-и! Это я винова-а-а-ат, Кери-и-ис!
– Сейчас же вытирай сопли! На, выпей воды. Да что с тобой?
– Он сказал, что найдёт другое решение-е-е. Если б я знал, что такое решение, я бы ни за что не отпустил его! Я бы добыл средство, перерыл бы все справочники-и-и!
– Абир, перестань, я тебя не узнаю! Держи платок.
– Он не вернётся! Это конец! Его не коммуны, так сами крысы и убью-у-ут!
– Что за настрой? В конце концов, он служил в морской пехоте, его так просто не убить. Я больше за Райдона с Айсором беспокоюсь. Почему Бернард взял всего двоих?
– Я его больше не увижу-у-у-у!
– Друг мой, погоди-ка... Да ты влюбился!
– Какая теперь разница-а-а-а?
– Эх, Абир. Послушай моего совета. Не надейся. Этот альфа разобьёт тебе сердце. Не потому, что он подонок, нет. Просто такие, как он, полигамны по своей сути. Такие не для себя живут, для всех. Он принадлежит всем омегам сразу. И в твоей ситуации… думаю, он дал себя тому, кому это было нужнее. В смысле, молодых, которые сами на шею вешаются, и так возьмут.
– Я и не думал на что-то надеяться. Только бы живым вернулся. Мне больше ничего не нада-а-а-а.
– Мне тоже не нравится его авантюра. Ригар Салигер считает, что крыс нельзя окультурить. Не знаю, как Бернард собрался держать их под контролем? Но это не значит, что надо хоронить его раньше времени. Чего ты раскис? В жизни не видел, чтоб ты так убивался.
– Керис, я беременный. И как мой ребёнок без отца-а-а-а?
– Силы небесные! Ты уверен?
– Абсолютно. Все признаки…
Вот тебе и индекс фертильности девяносто два.
– Тс-с-с… Абир, у тебя кто тут?
– У меня Дарайн. За ширмой.
– Он ещё здесь? И по-прежнему?..
– По-прежнему… Керис… Может, всё-таки попробуешь? Ты всегда умел находить нужные слова. Я уже не знаю, что ему поможет.
– Прости, но я пока не готов. Может, когда-нибудь позже. Но сейчас – нет. Я не готов с ним разговаривать. Даже видеть его не могу. Даже рядом находиться. Лучше я пойду. Ты знаешь, где меня найти. А реветь прекращай, вредно для ребёнка.
***
– Папулечка! У нас такое! Такое! Пришли страшные, грязные, много. Пол-ящика мыла смылили, пока отмылись. Места нет, они прямо в холле ложатся. Теперь по ночам люки не открываем, чтоб их не сносило. Течных омег снова не хватает, а эти ругаются и за них дерутся и за еду у папы на кухне. Берничка придёт, как рявкнет, они сразу шёлковые. А как он отвернётся – опять дерутся. Халлар запретил омежкам по территории одним шастать. Пап, мне страшно. И я есть хочу.
***
– Привет. Ох, жутко выглядишь, Хал. Ты когда-нибудь спишь?
– …
– Боже! Посмотри на себя!
– Чего звал-то?
– И не ешь опять, да? Ждёшь, пока в обморок рухнешь? Я сколько раз говорил? Сначала ты, потом остальные. На тебе всё держится, Хал!
– Держалось.
– Угу… Ты и рад… Легче?
– Не представляешь, как.
– Я… он почему-то…
– Доложили ему про тебя, не волнуйся. Придёт. Ему за эти три дня, как они приехали, посрать некогда спокойно. Главарь дикарей, кхарнэ. Его хоть как-то слушают, остальные для них пустое место.
– Это правда, что он убил четверых?
– Райдон сказал, не все вожаки согласились подчиняться. Холлен из-за них грузится конкретно. Заставил крыс похоронить их там, под Саардом… Остальные боятся его. Но на страхе клан не выстроишь. На запретах и наказаниях… Пришлось течных просить, чтоб в залы не выходили. Кухню от столовой сегодня на замок отгородим, выдача через окошко. Жрут, как не в себя. Из Хасты говорят, первые дивиденды только через четыре месяца ждать. С едой совсем плохо. Пайки ещё урезать придётся. Нас теперь три с половиной сотни.
– Как?
– Их там не сорок было, как насчитал Салигер. Они, как услыхали об омегах, изо всех нор повылезали. Холлен восемь десятков привёл… С местом тоже жопа.
– Да, я видел холл.
– И с течными омегами жопа. И вообще… Лучше без надобности не выходи. Безопаснее будет.
– Как же теперь?
– Керис сейчас омег собрал, беседует с ними. Холлен не справляется, ему нужна помощь. Хотели альф, пусть теперь их развлекают. Керис считает, ласковые омеги скорее их успокоят, чем ор и зуботычины. Простые альфы – простые желания. Чтоб ни один ни на минуту без внимания не остался. Потому что если начнутся голодные бунты, мы их не сдержим.
– Керис умница. Это может помочь.
– Надеюсь. Тогда Холлен сможет заняться… проблемой нехватки места.
– Хал… неужели ты веришь, что такое возможно?
– Он горит этим. Он верит. И я, знаешь… верю ему… Так ты меня звал расспросить про Холлена?
– Я… насчёт Дарайна. Понимаю, там и так тесно. Но ты не мог бы найти ему другое место? Он давно сам ест, ходит в туалет, даже моется иногда. Он больше не нуждается в уходе. А мне нужна эта койка. Зейн, Эргил и Кайси родят вот-вот… Халлар!
– М-м?
– Так, знаешь, что… Ложись. Ложись прямо здесь, вот одеяло. Давай. Обойдутся без тебя. Небо не упадёт на землю за несколько часов.
***
– Нет, не вечером. Сейчас… Давай, оближи, детка.
– Руст! Руст, не на ходу же! Садись сюда.
– Тихо! Здесь кто-то есть. Вон там.
– А-а-а… Местного дурачка тут держат. Говорят, убил кого-то из своих. А Бернард оставил ему жизнь за былые заслуги. Ещё и наказал кормить со всеми наравне.
– Ах ты ж грёбаный стыд! И где справедливость? Это что за заслуги такие? Он в Институте у Бернарда отсасывал?
– Нет, он из клана Халлара. Тебе не пофиг, Руст? Забей, он всё равно овощ… иди сюда.
…
– …о, великие небеса… и яйца тоже… о, да-а-а-а…
***
– Почему тревога?
– Что случилось?
– Айсор сказал, межевальщики из Саарда приехали наш участок обмерять.
– Это надолго.
– Блин, я собирался бельё вынести, пока солнце.
– Ага, к вечеру по телику снег обещали.
– Да выноси, вот проблема. Тебя «некусайкой» набрызгать или пивом?
– Пап, папа, а что жуют «жевальщики»?
– Керис с ними там, наверху?
– Да. И Герт. Они же учредители.
– Притта видели? Он спустился? С утра у теплиц играл.
– Он только что возле памятника был.
– Спасибо! Проказник мелкий!
– Ой! Шатун, ты чего подкрадываешься? Не смешно! Кстати, почему всё Шатун да Шатун? У тебя имя есть?
– Родители когда-то звали Файниром.
– Как ми-и-ило. Тогда ты больше не Шатун.
***
Мягкие губы прижались к моим губам. Провели на сухую, изучая. Кончик языка сунулся внутрь, коснулся зубов, будто спрашивая разрешения.
Я вспыхнул в два счёта, аж заискрился. Мои ладони сжали оседлавшие меня бёдра, скользнули вверх по выступам омежьих позвонков, придавили, наклоняя ближе. Целовать, целовать хищно и жадно, лизать солоноватую кожу: щёки, плечи, шею с бьющейся жилкой…
В жизни не заводился так быстро, так сильно. Ни мыслей, ни памяти – звериная похоть. Отдал бы, что угодно, только бы погрузиться сейчас в горячее тело. Всё, что угодно. Мне нужно. Очень. Очень.
Искусная рука скользнула вниз и потёрла у меня в паху прямо через одежду. Я понял, что кончу ещё до того, как стащу с себя трусы – уже подступило… боже, кончу ведь… И в тот же миг рассыпался от удовольствия на мелкую-мелкую пыль.
Воздуха не хватало. Я вытер выступивший на лбу пот, собирая себя обратно в кучу, и открыл глаза. Влажная кожа Рисса будто светилась изнутри в луче фонаря, что стоял на сундуке. Под его коленями пружинило старое доброе ложе из натурлатекса. Обычные гриардские шорохи доносились из-за приоткрытой двери: кто-то шёл мимо, где-то капала вода. Рисс дразняще улыбался; игривая ладонь легонько гладила поверх моих штанов раскрывающийся узел.
Нахрена какой-то рай, когда у меня есть это?..
Малыш что-то хотел сказать. Уже набрал воздуха, уже раскрылись влажно блестящие губы… Как вдруг в самом центре его лица возникло и расширилось пятно копоти. Будто на фотографии, к которой поднесли свечу. Пятно в момент разрослось, облетая горелыми краями, и поглотило дразнящую улыбку и смоляные кудри, и смуглые плечи, и... вспыхнув, Рисс исчез. Я поднял ладони, на которые плавно оседал пепел. И открыл глаза уже по-настоящему…
…на засаленном тюфяке в тесном, огороженном серыми ширмами закутке с тусклым электрическим светом с потолка. Между ног липло, там расползлось остывающее пятно спермы. Я услышал тихий говор за ширмой и вспомнил.
Рисса нет.
Рисса.
Нет.
И больше никогда не будет.
Осознание атаковало меня с размаху, захлестнуло, вышибло дух. Сон, что казался таким реальным, будто вытащил меня из обжитой скорлупки. Вывернул наизнанку, обнажая всё, что я затолкал в себе на самое дно.
Мы были сращены с Риссом, как два куста, посаженных в один горшок, сплетаются корнями. От меня оторвали половину; в месте разрыва болтались незажившие лохмотья души и задевали всё подряд, посылая волны боли от каждого касания: звуки, запахи, воспоминания…
Это было больше, намного больше, чем я мог вынести. Спасаясь, я попытался вернуться обратно, к тому шаткому балансу, к которому уже привык, но ничего не выходило. Я дышал, чувствовал собственную вонь и затхлость тюфяка, касание колючего свитера и гладкого пола к босым ногам, я не хотел видеть, но видел, я мечтал не слышать, но слышал...
– Что с ним?
– Чего он орёт?
– Небо всемогущее, позовите кого-нибудь!
– Где Халлар?
– Уведите детей!
Меня обдало горечью табака, сильные руки заставили подняться с пола и толкнули обратно на тюфяк.
– Дарайн! Эй! Послушай. Крик не поможет. Постарайся заплакать. На сухую оно из тебя не выйдет. Ты же умел когда-то… в детстве. Вспоминай. Давай. Ты сможешь… Вот так, хорошо. Давай, плачь… А вы чего уставились? Своих дел нет?
***
– Как, получше? Жёстко тебя прополоскало. – Халлар протягивал мне дымящую фарфоровую чашку, от которой пахло заваренными травами. – Пустырник, липа и капелька синтоседативов. На ближайшее время твой любимый напиток.
Я шмыгнул носом и понял, что не прочь глотнуть этой бурды.
Испытывать жажду было странно. Видимо, я так долго просидел в своей скорлупе, что теперь обычные бытовые чувства возникали с натугой, со скрипом, будто разгибались коленки у старого-старого деда. И только одно чувство шло легко и охотно. Я хотел обратно в скорлупу. Где можно ничего не чувствовать.
– Бери, бери. – Халлар вставил чашку мне в руку. Фигурную, дорогую чашку, вовсе не привычную алюминиевую из Гриарда. – Не отстану, уж извини, Дарайн. Всё равно уже не вернёшься в этот свой… анабиоз.
– Куда?
Скрипучий голос был чужой: то ли сорванный криком, то ли заскорузлый от неупотребления. Моя правая кисть вместе с запястьем оказалась замотана грязной тряпкой, совсем как у Тара когда-то.
– Туда, где ты семь месяцев прятался… Погоди, не развязывай! Сначала поговори со мной.
Я послушно оставил в покое тряпку на руке.
В закуток доносились омежьи голоса, отдалённый детский визг. Халлар перекинул на ширму принесённые откуда-то штаны и уселся на пол, на светлое лакированное дерево. Мы встречали такое в богатых домах, когда лазали по заброшенным посёлкам. Ровный узор годовых колец, знакомый. Что за порода? Дуб? Орех? Халлар когда-то говорил, как различать…
– Сегодня третье марта, – сообщил он. – Я беспокоился, что ты не успеешь очнуться к нужному времени. Уже хотел использовать вспомогательные средства. Но ничего, твоя тушка не подвела.
Я глотнул из чашки сладковатого отвара. До меня стало доходить: за пределами скорлупки бывает или дерьмово, или очень дерьмово. Сейчас «очень дерьмово» опять подкралось совсем близко, в спину дышало.
Мысли шевелились неповоротливые, по нескольку тонн каждая. Берёза? Нет, не берёза.
– Пей… – приказал Халлар. – Тебе кажется, что ты состоишь из одной душевной боли. Но на самом деле у тебя есть ещё и тело здоровенного молодого бугая. И оно будет требовать. Свежего воздуха, жратвы, движения… секса. Оно готово жить дальше. Больше не получится забивать на его требования.
Я снова ощутил, как липнут к коже пропитанные спермой штаны. Взгляд скользнул по плотно пригнанным доскам пола с ровным рисунком прожилок. Ясень это. Ясень.
Память вытащила новый хлыст: смуглая рука, сжимающая ПЛ, отводит нависающие серёжки ясеня. Полуобнажённый Рисс шагает на поляну, чтобы продать себя ради истинного альфы…
Чесануло по лохмотьям души – остро, нестерпимо. Хрустнуло в руке, осколки чашки разлетелись Халлару под ноги. Мои колени обожгло – чай пролился на тюфяк.
– Кхарнэ, Дарайн!
Рисс больше не дышал, так как же мне дышать? От меня остался пепел.
От него даже пепла не осталось.
– Я не могу, – вырвалось у меня жалобное. – Не могу, Халлар! Я не…
Моё «очень дерьмово» непобедимо. От него не сбежишь, не спрячешься, уткнувшись лицом в колени Кериса, не забудешься на сцепке, не утопишь его в бухле. Я, может, хорошо притворялся, но на самом деле никогда не был сильным. И видел только один способ избавиться от пытки.
– Я тебя сейчас не буду лечить про совесть и долг. – Халлар сгрёб расписные черепки в кучку. – Бесполезно. Только ты сам можешь найти для себя то, за что зацепишься. Или найдёшь – или не найдёшь. И если не найдёшь… исполни мою просьбу. Подожди неделю. Ты нужен мне, Дарайн. Я не справлюсь один, и всё будет напрасно. Потерпи одну неделю. Ради меня.
Я столько раз видел, как били Халлара его воспоминания. И сейчас – на исхудалом лице узнал знакомое выражение спрятанного страдания. Чёрт его знает: то ли мы, брошенные дети войны, и были тем, за что он зацепился, то ли вмешались совесть и долг. Какая, нафиг, разница? Халлар терпел свою пытку ради нас. Терпел семнадцать лет. Всё равно что несколько сотен вечностей.
У меня он просил неделю.
Я разжал судорожно стиснутый кулак – черепок выскользнул на пол. Благодаря намотанной тряпке ладонь осталась целой.
Стянув с ширмы висящие там штаны, Халлар бросил их на тюфяк. Ногой придвинул ко мне стоящие в углу стоптанные сапоги.
– Переоденься. Покажу тебе «Надежду».
***
В мародёрских рейдах мы повидали дофигища богатых домов. Но убранство нового убежища затмевало всё, что я встречал до сих пор. Точнее, изначально здесь всё было убрано на уровне каких-нибудь хеттанских князей. А сейчас убежище представляло собой чокнутое сочетание кричащей роскоши и… родного Гриарда.
За ширмой открылся длинный высокий коридор. Облицованные камнем колонны, деревянный пол: по краям ещё лакированный, в центре – исшарканный ногами. К блестящим панелям стен грубыми болтами были прикручены ремни. Ими крепились смотанные в рулоны матрасы. Знакомые, гриардские, набитые свалявшейся ватой. Ряды матрасов тянулись по обе стороны, между ними – сдвинутые к стенам самодельные ширмы из картона. Коробки от товаров раздербанили и слепили клейкой лентой – вот и ширмы.
– Элитный бункер для параноиков, – сказал шагающий впереди Халлар. – Он бы и ядерный удар выдержал. Хозяева в случае глобального замута очень не хотели помирать с остальным миром. Да не тут-то было… Здесь с комфортом разместились бы десять членов хозяйской семьи и двадцать душ обслуги. У нас, как видишь, с комфортом сложности.
Матрасы были смотаны не везде. Где-то на расстеленных тряпках меня встречали удивлённые лица. Затихали шепотки, прекращалось шебуршание. Смотрели осуждающе и настороженно, словно не знали, чего от меня ждать.
Двое омег из институтовских беглецов раскладывали пасьянс. За ними переодевающий младенца Линас зыркнул на меня презрительно, как на вошь, и, не поприветствовав, отвернулся к пелёнкам. Тот самый Линас, который мне всю шею и плечи разукрасил засосами, когда я трахал его в гриардском боксе…
Незнакомый бородатый громила дрых на спине, похрапывая; ноги в вонючих дырявых носках торчали в проход. Дальше с десяток матрасов снова висели, прикреплённые ремнями к стене.
– Здесь стояли системы регенерации воздуха, как на подлодках, – рассказывал Халлар. – За семнадцать лет бездействия навернулись, конечно. Клейн с Мортоном пытались с ними поколдовать. Насчитали, что надо на шесть тыщ солдо новых запчастей для ремонта. Не судьба, короче. Пробили люк в другом конце бункера; открываем утром и вечером – и дверь, и люк. Сквозняк с ног сбивает. Всё, что не привязано, сносит к чертям. Вот и вся вентиляция.
Широкий коридор закончился просторным залом. Три стены украшали мозаичные узоры; четвёртую занимал огромный экран, как в кинотеатре. Потолки расписные, разноцветная подсветка по периметру… Вся эта чуждая вычурность напоминала переходы Саардского института, где нам тоже было не место. Но массивные кожаные диваны уже были заляпаны засохшей детской кашей и затёрты мелкими задницами. А на исцарапанном паркете по-хозяйски развалился плюшевый слон с надорванным хоботом.
Здесь же, в зале, располагался обложенный камнем камин. Вместо дров за его решёткой виднелась пёстрая гора игрушек.
– Где они? – спросил я. – Где все?
– Наверху работают, – отозвался Халлар. – Омеги старших на прогулку вывели. Идём.
За кинотеатром открылся зал ещё больше. Мы миновали обложенный голубым мрамором просторный бассейн метров десять на десять. Без воды: дно устилали матрасы и тряпьё. Простыни, подушки, смотанные куртки, вязаные покрывала… По углам ютились совершенно нелепые здесь сбитые из неошкуренных досок двухэтажные нары, которые тоже служили кому-то кроватями.
Вокруг бассейна стояли такие же захламлённые барахлом плетёные шезлонги. Большинство пустые; но на некоторых лежали или сидели. Знакомые лица – Зейн, Анхель, Наиль – отворачивались, прятали взгляд, опускали головы. Подбирали ноги с моего пути, прижимая к себе детей.
Новость о моём возвращении уже разнеслась по бункеру. Да только, кажется, никто не был этому рад. Значит, теперь я у них не Большой Дарайн. Я пария. Изгой.
– Водопровод мы наладили. – Халлар свернул в коридор поуже, облицованный светлым камнем. – Был автономный, так на его основе и сделали. Наверху вилла, спустили трубу оттуда. Замаскировали – не подкопаешься. Насосы тут изначально стояли не из дешёвых. Так что с водой и канализацией перебоев нет. Электричество тоже сверху, без ограничений, как видишь. Ну, и отопление по последнему слову техники… тогдашней. Я в нём не рублю, инженеры наши возились. Зиму пережили без проблем.
Коридор привёл в очередной зал, обложенный всё теми же матрасами. Они покрывали даже бильярдный стол, придвинутый к стене. Справа тянулся ряд богато украшенных золотом дверей, на которых висели кривые, накорябанные от руки картонные таблички. На большинстве табличек значилось: «не беспокоить». Где-то было написано: «свободно», на одной впереди я прочитал: «занято».
Навстречу качающейся «хозяйской» походкой приближался незнакомый альфа. Широченные плечи загораживали проход. Я издали почуял: этот тип не привык ни сдаваться, ни делиться своим. Хотя, я мог бы заставить, если захотел бы. И сдаться, и поделиться. Только что нам делить?
Остановившись у двери с надписью «занято», альфа зыркнул на нас исподлобья. Будто волчара над куском мяса, который грозятся отнять. Я знал: он тоже почуял, что я заставить могу. Вот и встал в защитную стойку.
– Мы не претендуем. – Халлар поднял ладони в примиряющем жесте.
Расслабленно опустив плечи, альфа перевернул картонку на двери и, потянув за ручку, вошёл внутрь. Оттуда густо пахнуло концентратом приманки. У омеги за дверью течка была в самом разгаре.
Болтающаяся картонка на захлопнутой двери теперь гласила «не беспокоить».
– Это Грот, – вздохнул Халлар, направляясь дальше. – Самый приятный из крыс… Не смотри, что они с виду грозные. Все-е-е на крючке. Попробовали жизни – не в канавах своих, а на земле. С целью, с каким-то будущим, с омегами вон. Сильно не бузят. Ну, а мы стараемся не провоцировать. Керис порядок завёл. Течным запретили в залах показываться. Кто чует, что время подходит – идёт в свободную комнату и ждёт, когда придут к нему. Альфы строго по очереди ходят, чтоб никаких драк. Иногда забудутся, борзеют. Холлен им тогда напоминает, кто тут у кого в гостях… Они не так его кулака боятся, как загреметь в конец очереди.
В следующем зале однообразие матрасов на полу дополнила пара низких столов со стеклянными столешницами. На одном стоял огромный прозрачный аквариум, забитый детскими шмотками.
Сбоку, за толстыми колоннами, виднелась стена с какими-то надписями и картинами в рамах. Халлар заторопил меня:
– Ты… лучше потом туда заглянешь. Пошли, выход здесь.
Я следовал за ним на автомате: пошли так пошли.
Из горы тряпья, что лежала у подножия винтовой лестницы, Халлар вытащил мешковатую куртку, сунул мне:
– Надень, – сказал. – Весной ещё не пахнет.
Куртка воняла лаком, краской – какой-то строительной химией. Вслед за Халларом я поднялся наверх, держась за хромированные перила. Лестница заканчивалась железной дверью с металлическим колесом вместо ручки. Халлар крутнул – где-то в глубине затрещал запорный механизм. Открытая дверь оказалась толщиной с две ладони, на стыке торчал уплотнитель. Такая точно ядерный удар выдержит.
Навстречу дунуло морозной свежестью. Я вышел в просторную комнату, залитую солнечным светом.
Похоже, когда-то здесь находилась библиотека. Но с тех пор по ней прошлись толпы мародёров. Большую часть огромных окон выбили; в узорные рамы влетал ветер. Откуда-то доносился детский смех и… лирические звуки рояля.
Пустые книжные полки вдоль стен, сделанные из тёмного дерева, перекосило от сырости; торчали старые сколы, словно давным-давно здесь нарочно всё крушили. Лепные потолки украшали чёрные пятна плесени. Только кованая люстра осталась целой.
Сдвинутая в угол и накрытая грязными тряпками, стояла какая-то мебель. Обшарпанный паркет, однако, был чисто выметен. А по центру библиотеки от выхода из бункера до резной двери напротив лежала ковровая дорожка, затоптанная грязными следами до потери цвета.
– На пол не ступай! – предупредил Халлар. – Только по застеленному. Если вдруг тревога – все спустятся вниз. Ковёр смотают и заберут в бункер. А в этой комнате – чтоб никаких следов.
Я оглянулся. Захлопнутая дверь бункера с этой стороны оказалась замаскирована под такую же пострадавшую от погрома книжную полку. Поднятая сейчас вверх коцаная плашка открывала цифровую панель для набора кода.
Запароленный вход? Ни у кого из нас не хватило бы умений взломать его.
– Как вы сумели подобрать пароль? – спросил я. – Как вообще нашли этот бункер?
– Я его не терял. – Халлар задумчиво смотрел в окно. – Эту виллу построил Аркелл Азари. Тот самый, который основал концерн «Шеро». Дед Льена.
Вилла в лесу, вспомнил я… Вилла… о которой в детстве говорил Льен. Где-то во дворе виллы семнадцать лет назад повесили его семью.
Так вот какое убежище выбрал для клана Халлар.
Его муж был братом Льена Азари фон Саброна Старшего. Значит, когда Сорро захватил Саард, семья Азари позвала Мио и Халлара, чтобы укрыться в этом самом бункере. Но спрятаться от войны не успел никто.
– Ты знал пароль, – догадался я.
Халлар хмуро кивнул.
– Керис рассказал? – спросил он меня. Сам Халлар никогда не говорил нам о том, какое отношение он имеет к семье Льена.
– Керис.
– Никогда не думал, что придётся сюда вернуться. – Скрестив руки на груди, Халлар продолжал пялиться за окно. – А вот пришлось… Знаешь, я считал, Гриард идеальное место для клана. Безопасно и без тесноты. Ничто не мешало нам расти. А в бункере, внизу – ты сам видел… Мы ограничены этими антиядерными стенами. Куда тут расти? Я и сразу не собирался тут оставаться. Думал, перекантуемся, да надо что-то просторнее искать. А тут ещё полторы сотни омег, да крысы эти… Развернуться негде стало, не то что расти. А потом… – Он ухмыльнулся. – Холлен слез с очередного омеги. И дал понять, что я мыслю как баран. Привык ходить по одной и той же тропе без шага в сторону. Что никакие стены нас не ограничивают. Понимаешь, Дарайн? У Холлена нет границ. Он в них не верит.
Я проследил за взглядом Халлара. За пустыми рамами библиотечных окон расстилался выложенный плиткой двор. Поодаль серела полоса по-зимнему лысых деревьев, чуть ближе – за распахнутыми коваными воротами лежала асфальтированная дорога.
Снег, видимо, выпал уже давно, и его сгребли со двора на клумбы. Теперь он лежал там оплывающими сугробами. А между ними по просохшей плитке под проникновенную музыку рояля носились, хохоча, фигурки в ярких курточках.
Осколок стекла чудом сохранился в раме. В нём отразилось серое лицо с запавшими глазами и замусоленной бородой. Криво стриженные лохмы торчали неопрятными сосульками. Измученный дед равнодушно смотрел с осколка моими голубыми глазами из-под опухших век.
За окном мои сыновья, дети пещеры, играли в догонялки под скупым мартовским солнцем.
– А если увидит кто? – не понял я. – Забредут туристы какие-нибудь? Или полиция? Или операция «грабли»?
– Не забредут. – Халлар покачал головой. – Территория обнесена забором на сигналке. Мы его в первую очередь поставили, типа как защита от повстанцев. Угрохали адову кучу денег. Въезд далеко, вон за тем лесом. За периметром дежурные следят. Так что посторонним сюда не попасть. А полиция не сунется без веского повода и ордера от судьи. Это частная собственность. – Он посмотрел на меня так, словно сам не мог поверить в то, что говорит. – Заброшенная вилла и прилегающие тысяча шестьсот гектаров земли взяты в аренду на пятьдесят лет у Залесского округа. И теперь принадлежат коммуне для живорождённых «Надежда». Мы – коммуна, Дарайн.
Я заблымал глазами. Пустырник и капелька синтоседативов сделали меня совсем заторможенным.
– Идём. – Халлар зашагал к выходу из библиотеки и отворил резную дверь.
В отличие от бункера, куда не добрались мародёры, в самом доме от былого великолепия мало что осталось. Пустой холл первого этажа встретил нас драными стенами и обшарпанным потолком, с которого обвалилась половина лепнины. Гудел ветер в выбитых окнах. Из колонок под потолком лились звуки рояля.
Треснутые и выщербленные плиты пола были тщательно выметены. Пара омег в тёплых куртках и шапках орудовали мётлами. На меня косились настороженно, как и там, в бункере.
Следуя за Халларом, я прошёл мимо открытой двери, за которой виднелось заколоченное фанерой окно и несколько узких заправленных кроватей. Электрообогреватель стоял на полу у недавно крашенной стены.
– По документам в коммуне числится девятнадцать членов, – рассказывал Халлар. – Учредители – Керис, он же товарищ Сильва, и Герт из институтских омег. Легенда такая, что эти два живорождённых приятеля полжизни сталкивались с дискриминацией по способу рождения. Ну, знаешь, если бета не инкубаторский, его не возьмут ни на госслужбу, ни в органы. Неблагонадёжный, в общем. Альфой воспитанный… Ну, и решили эти двое организовать свою коммуну для таких же обиженных. А остальные типа как приблуды со всего округа. Арендовали эти развалины, землю. Зарегистрировали виды деятельности. Пока только сельское хозяйство: производство и реализация. Уже в очередь встали на льготную технику. Сколько возни с документами, ты не представляешь! Но чем больше бумажек, тем меньше внимания к каждой. Подписывают не глядя. А если ещё с подарочком в кабинет зайти…
Вымытая лестница из белого мрамора вела на второй этаж. Нам спускались навстречу: кто-то тащил ведро и швабру, другой омега прошёл, волоча по ступенькам тряпичный мешок, набитый содранными обоями: краешек с потускневшей позолотой торчал из мешка. Сверху доносились шаги по хрустящему, грохот молотков, звон сгребаемых стёкол. Дом полнился бодрыми голосами, а развешанные над потолком динамики играли успокаивающую мелодию.
– Правое крыло чистим, – объяснял Халлар. – Хлам вывозим по мере возможностей. Восстанавливать, конечно, долго придётся. Крыша дырявая, сыпется всё, гниёт. Пару комнат более-менее для жилья приспособили. Кухня пока полевая, удобств нет. А надо хотя бы сотню омег наверх поднять. К осени, может, получится. Документы всем сделаем, как новым членам коммуны, чтоб не подкопались. Местность дикая, сюда вряд ли кто левый заявится. Пожарники уже были, на лапу взяли и свинтили. Налоговикам рано. Мы всё равно, конечно, начеку – фиг знает, откуда дубиной прилетит. Если что – дежурные предупредят с помощью этих динамиков. Пока гости от главных ворот до дома доедут, все, кроме членов коммуны, должны уйти в бункер.
Через череду пустых ободранных залов Халлар вывел меня на другую сторону дома. Впереди засияло солнце; холодный ветер колыхнул мои слипшиеся от грязи колтуны. Мы вышли на открытую площадку. Над головой возвышался ажурный купол, когда-то застеклённый, теперь лишь кое-где держались осколки. По периметру площадки стояли мраморные вазы с землёй, в них кудрявился довольный мох. Жухлые стебли прошлогодней травы свисали до пола. Похоже, здесь когда-то зеленела оранжерея.
С высоты второго этажа открывался вид на задний двор виллы и несколько ветхих пристроек с раскрытыми воротами. Внизу кипела работа. В одной из пристроек стоял ржавый трактор, его морда с разобранным движком торчала в воротах. Вокруг суетились несколько альф. По крыше второй пристройки под звуки рояля из динамиков ползали плечистые фигуры в куртках и шапках. Грохотали молотки, басили голоса. Кто-то тащил через мощёный двор проеденные ржой кровельные листы, кто-то – обратно – трухлявые доски. В стороне над газовыми горелками дымились котлы; омеги помешивали поварёшками. Под ногами работающих важно вышагивали петухи.
– Сегодня решили разобрать флигель, – сказал Халлар. – На доме крыша дырявая. С флигеля целые листы снимаем и дом латаем. Хоть одно крыло протекать не будет.
Вдали, за узкой стеной леса, расстилались ровные квадраты серой земли, разделённые стенами кустарника. Поля, много лет зарастающие сором, снова ждали, когда в них лягут зёрна.
– Трактор в соседней агрокоммуне за так отдали, – продолжал Халлар. – На запчасти списанный. До посевной надо починить. Нам без него плохо придётся. Охотиться не рискуем – слишком много шакалья на дорогах. А коммуна из девятнадцати членов не может постоянно закупать жрачку фурами. Да и с деньгами туго. Клан должна прокормить земля. Часть урожая придётся и на продажу свезти, для вида…
Халлар ждал от меня чего-то. Может, вопросов, может, одобрения. А я не находил в себе сил ни на какую реакцию. Стоял, зябко кутаясь в куртку, и щурил слезящиеся, отвыкшие от яркого света глаза. Это место было чужим. Я тут был чужой. На земле больше не было ни одного места, где я мог бы почувствовать себя хорошо.
– Это всё… круто, – выдавил я, наконец. – Как ты вообще решился на такое?
– Я решился? – Халлар поднял брови и кивнул вниз.
Между двумя пристройками стоял самодельный, сбитый из хлама стол. Вокруг него склонились альфы, разглядывая большой развёрнутый лист с каким-то планом. Я узнал беглеца из Института – Мортона, кажется. Второго звали, если я не ошибался, Клейн. Рыжее из-под шапки выдавало Карвела – живого и здорового, только заметно отощавшего на лицо. Тут же стоял, скрестив руки, бычара Райдон с чёрной повязкой на глазу. Рядом – кто-то, видимо, из крыс, с мордой, стянутой старым шрамом через всю щёку.
Тыкая пальцем в план, что-то доказывал им Бернард. С голой грудью в распахнутой на морозе куртке и расстёгнутой до пупа рубахе, с непокрытой головой, на которой ветер вихрил отросшие пряди. Он эмоционально чесал им что-то, подтверждая слова размашистыми жестами. Придавленный зелёным прессом, молчал, склонив голову набок, Клейн; задумчиво чесал бороду Мортон; Райдон согласно кивал одноглазой башкой. За плечом Бернарда юный омега редкой красоты с завязанным на затылке пучком чёрных волос внимал каждому слову.
И почему-то не осталось сомнений в том, кто решился вытащить клан из бункерного заточения под облака. Кто тут не ходит бараньими тропами, а протаптывает свои, кто долгих семнадцать лет, проведённых в клетке, каждый день верил, что непреодолимых границ и препятствий не существует.
В фальшивой «коммуне для живорождённых» рулил неугомонный Чума Холлен. А Халлар, стоявший у истоков, основатель клана, который всю жизнь положил на воспитание «армии мстителей», безучастно смотрел на это с разгромленной оранжереи. Не достигнув цели, не отомстив, не довоспитав свою армию, он позволял другому распоряжаться его деньгами, бойцами, омегами и детьми.
Я знал Халлара слишком долго. Тот старейшина, который меня вырастил, не мог просто взять и отказаться от своей мечты. Предвкушение мести было единственным, что вообще заставляло Халлара шевелиться. Неужели идеи Бернарда о будущем мире с бетами, подкреплённые зелёным гипнозом, заставили Халлара пересмотреть свои взгляды? Чума, конечно, мощный тип, но, кхарнэ, не настолько…
Повернувшись, я обнаружил, что Халлар больше не стоит рядом. Он спускался по каменной лестнице, ведущей с оранжереи во двор. Сунув ледяные пальцы глубже в карманы, я поплёлся следом.
Колючий воздух пронизывал холодом – солнце ничуть не грело. Вблизи мощёный двор оказался покрыт белёсым инеем, на котором не оставалось следов. Обойдя работающих у пристроек, Халлар медленно направился по промёрзлой тропинке за дом. Там возвышался ржавый каркас длинной теплицы с выбитыми стёклами, окружённый столетними стволами деревьев в два обхвата. Умиротворяющая мелодия рояля доносилась и сюда.
Я догнал Халлара под толстыми ветками, что склонялись над входом в теплицу.
– Здесь висели… – сказал он, задрав голову. – Все трое.
Я тоже поднял голову к веткам. Это место до сих пор снилось Льену в кошмарах. Уютный вид на виллу в весеннем пестроцветье, алеющие от тюльпанов клумбы, ухоженные дорожки. И его родители, дёргающиеся рядом с ним в петлях.
Эх, Льен… Не знал я омеги надёжнее. Свойский насквозь до печёнок – хоть в бой с ним, хоть на пьянку, хоть… на ложе не пришлось. Он как никто достоин был лучшего. Но его наследным концерном «Шеро» управляли коммуны, а в семейных владениях хозяйничали Чума Холлен и компания. А сам Льен…
– О них с Таром что-то известно? – спросил я.
Халлар с невидящим взглядом замер у входа в теплицу. На земле под ржавыми арочными сводами среди обледенелых листьев поблёскивали крупные стеклянные осколки. Следы далёкой битвы, с которой начался путь мести.
Мио погиб здесь. От этого самого стекла из теплицы.
Старый Ригар Салигер сказал, что легче никогда не станет. Значит, спустя семнадцать лет лохмотья души так же отзывались болью от каждого касания, а «очень дерьмово» накрывало без предупреждения.
– Халлар…
– Известно? – Он очнулся. – Нет… Нет. Мы не смогли найти их… Биншаардский снайпер по-прежнему в розыске. Коммуны тоже не смогли.
Он смотрел в сторону, где за стеной разросшегося самшита виднелось что-то оранжевое… Я обошёл вольно торчащие без заботы садовника кусты. За зелёными зарослями неподалёку от треснутой чаши фонтана возвышались четыре холмика покрытой инеем земли. Три из них осели и расползлись с годами, размытые дождём и снегом. Ветер трепал воткнутые в землю искусственные оранжевые лилии поверх буро-жёлтой прошлогодней травы.
Старые безымянные могилы. Когда-то Абир и Халлар похоронили здесь родителей Льена. И Мио.
Четвёртый холм был свежим. Выделялся чернотой вскопанной земли, высоко подсыпанными, ещё не оплывшими склонами. В макушку холма воткнули железный прут с прикреплённой к нему табличкой. Ни имени, ни прощальных слов. Несмываемой краской мелкими штрихами на табличке была намалёвана единица. Будто вышитая. Точно такая единица была вышита на стираной-перестиранной футболке Арона.
Синее лахтинское небо в стекленеющих глазах.
Вечно взъерошенные на макушке вихры, пальцы в цыпках.
«Тебе в сердце могло».
– Они не простят… – Халлар присел на корточки у крайней могилы, бережно поправляя завёрнутую ветром лилию. – Даже если объяснить им, что для Арона так лучше. Они всё равно не смогут относиться к тебе, как раньше. Особенно Керис…
Я должен был почувствовать хоть что-то, стоя у могилы убитого моими руками почти ребёнка. Но я не мог. Ни сожалеть о потерянном доверии близких, ни ненавидеть Арона за то, что он сделал, ни корить себя. Я ощущал только резкие порывы ледяного ветра и онемение в замерзающих пальцах. Ничего больше. Выгорел.
Сидя на корточках, Халлар заботливо убирал с крайней могилы жухлую траву. Единственный, кто мог понять, почему я убил его сына. Мы прекрасно могли понять друг друга – двое осиротевших альф, которые потеряли центр гравитации и способность испытывать что-то, кроме тоски.
Халлар отбросил пучок сухой травы в сторону.
– Когда метил его, – сказал он, – был уверен, что у меня никогда не будет детей.
Да, и вот как повернулось. С той стороны виллы сейчас бегали наперегонки оставшиеся двадцать его сыновей…
Стоп.
«Когда метил»…
Я поднял замотанную тряпкой ладонь, и внутри сжалось от паршивого предчувствия. Свёрнутая клубком боль завозилась, заёрзала, готовясь к атаке. Задубевшими пальцами я потянул кончик тряпки.
Халлар поднялся, шагнул ко мне.
– Дарайн… – Его ладонь легла поверх моей, останавливая. – Приходи вечером в зал для совещаний. Когда Холлен освободится. Это внизу. Спросишь, тебе покажут. Есть разговор.
Он убрал руку и, развернувшись, заторопился прочь вокруг самшитовых зарослей к дому. Словно не хотел присутствовать, когда…
Боже, нет…
Непослушная тряпка не хотела разматываться, я судорожно срывал её слой за слоем. Отбросив лоскут, закусил пальцы, чтоб заглушить рвущийся скулёж. На открывшемся запястье, где раньше яркой царапиной краснела метка, осталась лишь тонкая белая полоса. И та почти слилась с кожей.
Ударила по коленям промёрзлая земля; я склонился у могил. «Очень дерьмово» снова впилось когтями в душу. У меня ничего не осталось. Ни звуков его голоса, ни аромата его тела, ни даже могилы, чтобы я мог принести на неё пластиковые цветы. А пока я семь месяцев прятался в скорлупе, Рисс, не спросив моего согласия, освободил моё тело. Отнял единственное осязаемое воспоминание о том, что в моих объятиях был идеальный омега. Будто его и не было.
Глава 33
Лахтинский лес застыл в ожидании. Притихли чирикалки в ветках; горячее солнце молча вползало в гору над нашими макушками. Туз и Гай шушукались поодаль, не желая принимать участия в нашем дерьме. Мы же растерянно переглядывались, рассевшись на ещё сырые от росы папоротники.
В метре от меня – даже не рядом – больше не мой Рисс теребил на шее кончик синего шарфа, что дал ему Халлар. Малыш сидел, одуревший от непривычных чувств: для него открылся новый мир, чтоб тут же перед носом схлопнуться.
– Дарайн, хватит, пожалуйста. – Еле слышный шёпот.
Вот и всё. Я больше не Дар.
Интересный Рисс, конечно. Пырнул в душу и требует, чтобы кровь не шла.
Льен нервно бил по верхушкам папоротников и задирал морду, матерясь в облака:
– Они что там – совсем охренели?
Надо признать, «они» несколько раз намекали, что у Рисса с Таром больше общего, чем с любым из нас. У меня изначально не было шансов. Оказывается, чтобы подойти Риссу, надо было родиться со сдвигами. Всего-то.
Я вспомнил, как мы с Таром мёрзли в карцере после Ласау. Рисс пришёл туда за мной, и, когда я выбрался наверх по верёвке, бросился мне на шею. В тот миг – да, именно тогда – я отразил его чувство почти привлечённого омеги. Думал, мечта сбылась, малыш всё-таки узнал меня… Не меня он узнал тогда, а частицы аромата истинного альфы, что остались на мне после драки с Таром…
…с дебилоидом, который сидел теперь в бурьяне в одних трусах и прятался от проблемы, увлечённо раскручивая на запчасти ПЛ. Будто его наши тёрки не касаются.
Солнце вспарывало лучами кроны и бликало на таровской башке: половина недельной щетиной темнело, на другой половине уже ничто никогда не вырастет. Дранные ногтями плечи краснели подсохшими царапинами поверх узорчатых рубцов. Кхарнэ, чем вот это лучше меня? Как красножопое убожество, которое порет дикую пургу, едва открывает рот, может быть ровней идеальному омеге? Его не должно быть рядом с Риссом. За километр не должно быть! Даже в одном округе! На одной планете!
Бесстрастная харя дурня просила пинка – нос расквасить о дерево, чтоб алые брызги по бугристой коре, чтоб хрустело и чмякало смачно, и снова, снова…
Взгляд Рисса обжёг, прерывая мои кровавые грёзы. Взгляд угрожал: «только попробуй». Малыш защищал истинного, который даже не знал, что взглядом можно говорить.
Прикосновение чёрных лазеров заставило мои кулаки разжаться. Перед волей Рисса я был бессилен: хошь – верёвки из меня вей, хошь – кружева плети. Прихвостень. Стандартный.
Будто почуяв угрозу, Льен пересел на другое место, загородив от меня своего альфу. Я без особых сложностей уничтожил бы дурика. Подстроить несчастный случай – фигня вопрос. Гай вон справился, просто передумал в процессе. Но вместе с Таром пришлось бы уничтожить Льена. Может, не физически, но такие потери бесследно не проходят.
Арон, бегающий с ведром между подвалом и ручьём, оглядывался на меня сочувственно. Брякнул нелепое:
– Дарайн, ты хоть ел чего-нибудь?
Одного меня спросил, будто только я на заброшке почти неделю проторчал. Совсем не палился, ничуть. Да всем не до него было. Тем более не до еды.
– Вижу только один выход… – Хриплый голос, наконец, прервал молчание. Во мне зародилась надежда, что сейчас Чума – р-р-раз – и всё порешает. Ведь он может, да? Пожалуйста, пусть может. – Раньше, как я помню… – сказал он. – В такой ситуации разъезжались подальше. В глушь куда-нибудь. Ни адресов, ни концов. Чтоб не искать. Чтоб не найти, если всё-таки сорвёшься на поиски. Рядом останетесь – это обязательно плохо кончится. Для всех.
Пожимая плечами, Льен поглядел на меня: да фиг его знает. Надежда проклюнулась, неуверенно подняла голову. Ни живого Тара, ни мёртвого? Совсем никакого? Так правда можно?
Рисс поёжился несчастно: Бернард предлагал самое сложное. Отпустить. Отказаться. Позволить истинному альфе быть счастливым без него – с тем, кто близок.
– Уехать?! – всполошился проходящий мимо Арон; брошенное ведро опрокинулось, разливая воду. – Вдвоём, без помощи? Рисс не умеет ни черта! А я много чего могу. И еды куплю. И водить умею. Можем с Риссом по очереди…
– Арон! – прервал я его глупости.
Он возмущённо фыркнул:
– Даже не думай, что я буду стоять и смотреть, как ты уезжаешь!
Вот кому бы не помешало умение отпускать и отказываться. Его отчаянный выпад без внимания не остался: Бернард смерил Арона проницательным взглядом. Льен только головой покачал.
– Как ему ехать? – буркнул он. – У него дети.
– Рисс знает, где убежище, – подал голос Тар. – Мы с Льеном – нет. – Он защёлкнул магазин в собранный ПЛ и поднялся. – Одежду дадите?
Вмешался Гай, подбежал испуганно:
– Вы всерьёз?! Но… как же…
– Рисс нужнее клану, чем мы, – вздохнул Льен, вставая. – Я всего лишь водила. Любой научится. Новеньких подключайте.
Путаясь в ремнях, Арон спешно стащил свою разгрузку, бросил дурику, торопливо потянул с себя штаны. Я должен был открыть рот и положить конец их дурацким сборам. Но вместо этого боялся дыхнуть, чтоб не спугнуть удачу. Неужто Тара правда не будет? Вот так просто?
– Постойте! – Рисс подскочил, глядя, как Тар застёгивает ремень – молния коммунских штанов на нём не сошлась, штанины не доставали до лодыжек в оковах. – Вы… прямо сейчас?
– Лучше не ждать, пока ты надумаешь меня растереть, – ответил Льен. – Мокрого места не останется.
Малыш захлебнулся возмущением:
– Нет! Я не стану делать тебе что-то плохое! Я не хочу стать созвездием, как тот Аша!
– Хто? – не понял Льен.
Рисс с его феноменальной памятью помнил ту легенду, что я рассказывал ему на вершине Циренского пика. Об омеге, что соперника приговорил. Ну, хоть тут он выводы сделал правильные. Льену вредить не станет. А то ведь и правда… растёр бы.
– Чем скорей он уедет, тем быстрей это пройдёт, Рисс, – утешил его Бернард.
Рисс огрызнулся:
– А может, я не хочу, чтоб это проходило!
Он ещё не понял, что с нами происходит в основном то, чего мы не хотим.
Всё скомканно, несуразно, сумбурно. Пожатие ладоней, хлопок по плечу.
– Ты это… – сказал мне Льен с неловкостью. – Халлару скажи и Керису с Абиром… Скажи, мы очень благодарны за всё. И я, и Тар... Тар тоже, ты не смотри, что он… Короче, сам знаешь.
– Угу, – кивнул я. – Скажу.
Льен обнял Гая, пожал руки Тузу и Бернарду, подмигнул Арону, сияющему пещерно-бледным пузом. Да, мне надо было топнуть тогда ногой и придумать лучшее решение. Группа моя, мы на вылазке, я за всё в ответе. Какой нафиг отъезд в неизвестность?
Но было страшно шевелиться: только бы всё не отменили. Хотелось рвануть вперёд, чтобы завести для них движок «Листанга». Думал, кхарнэ, сколько можно возиться с этим оружием? Тар, все стволы забирай, мы себе ещё найдём, только вали! Подальше, чтоб ни адресов, ни концов. Увози нахрен с собой мою личную катастрофу!
Ещё бы и Арона с ними отправить – было бы совсем прекрасно. Но это значит объяснять всем причину, пихать малька в машину силой – он ведь от меня не отвяжется, не отлипнет. Целая эпопея начнётся, а вдруг Тар и Льен за это время передумают уезжать?
Тар взял только АМУ, со вздохом оставив «танатос» прислонённым к дереву у ручья. Я ожидал от Рисса чего угодно. Вдруг с ними рванёт? В истерике забьётся? Он спокойно сидел в траве, разрывая гроздь ясеневых серёжек на кусочки. Истинный альфа не сказал ему ни единого слова. Ни разу.
Я опасался безумств брошенного омеги, когда загудел мотором «Листанг», и Арон пробормотал за моим плечом: «Куда же они?» Я был готов ловить Рисса, когда он побежит догонять джип по следу из примятых папоротников. Гудели от напряжения и тело, и душа: не верилось, что судьба просто возвращает мне малыша обратно – вон он, сидит и даже не смотрит джипу вслед!
И только когда жужжание движка растворилось в лесной чаще, до меня дошло.
Они действительно уехали.
Вдвоём против целого мира коммун. Без припасов, без убежища, с одним АМУ и в штанах не по размеру. Омега, который ради группы и чужих детей себя не жалел. Альфа, который столько раз спасал мне жизнь, что пальцев не хватит сосчитать. Я не попрощался толком, не сказал глубокомысленных слов напоследок, как пишут в книгах.
Тварь неблагодарная.
Всё начало разваливаться с того момента, как Льен сорвался на Тара в лазарете после родов. Нет, я не привык, чтобы судьба баловала меня пряниками. Но к тому моменту я был вполне всем доволен, и жизнь катилась паровозиком приятных дней. Да ещё привалил даже не пряник – целый караваище в виде Рисса. Но в тот день, когда Льен родил бету, мой довольно пыхтящий паровозик пошёл под откос.
От самой успешной в клане первой группы остался огрызок. От нашего дома – только память. От репутации хорошего отца, наверно, и памяти не останется: кто будет гордиться папашей – омежьим прихвостнем? Да и хорошим координатором меня уже не назовут. И теперь я потерял лучшего снайпера Федерации и вместе с ним друга, каких больше не будет. Никто не поприветствует меня лихим: «Здорово, альфятины кусок!» и не примет мою сторону в любом споре. А ещё немного – и должен буду кинуть Арона. Похоже, единственного, кто в этой жизни меня любит… просто так, за то, что я есть.
Всё развалилось и продолжало разваливаться, а я так и сидел в паре метров от Рисса, не в силах оторвать глаз.
Боже, как же он был красив! Солнце играет в кудрях; грациозные, но сильные пальцы теребят пучок травинок. Под нежным ушком темнеет краешек татухи из-под синего шарфа – «…С/4». Бронзовое изваяние – и взгляд в пустоту.
В охапку и валить его прямо на эти папоротники, футболку эту коммунскую – долой. Подмять, распять под собой, в губы впиться, чтоб унесло его моей бурей похоти, чтоб забыл, где он, и всё, что было, и башку в шрамах, и даже имя его чтоб забыл…
Да только недостаточно было теперь моей бури, чтобы Рисс забыл.
– Не надо, Дарайн… – Он поморщился. – Не сейчас… Не хочу, ты понимаешь? Зачем ты вообще сделал это со мной?
Я столько раз отхватывал в драках, в меня несколько раз даже стреляли, но никогда не было так больно, чтоб захотелось выть. Теперь хотелось.
Здесь развалилось тоже. Собирай, не собирай, склеивай, не склеивай – уже будет не целое. Вот и выла, вопила, бесновалась внутри моя система безопасности, которая чуяла необратимое: что я теряю его, теряю, теряю… И вместо первого пришедшего в голову, гордого: «Недоволен? Ну и шуруй на все четыре стороны!» я проблеял униженно:
– Жалеешь?
Грациозные пальцы сунулись под синий шарф – туда, где зацеловано было мильён раз. Сморщив нос, Рисс раздражённо потёр шею, даже ногтями чесанул, будто хотел стереть, содрать вместе с кожей, отбросить всё, что меня с ним связывало. Метку.
Ему не нужна была моя душа нараспашку и сердце на ладони. Не нужна моя забота и навязчивое обожание, и всё, что я мог ему дать. Я бы отдал больше, да не было у меня ни хрена. Ни глазомера волшебного, ни таланта попадать в любую цель. Ни фамилии даже.
Рисс ничего не ответил, но я и так знал. Жалел он. Жалел.
Уже и солнце над Лахтой взобралось в зенит, и проезжающие грузовики, что виднелись с нашего холма в просветах кустов, поплыли рябью от разогретой трассы. А мы с Риссом так и зависли, сидя в паре метров друг от друга – не договорив, не решив, не сумев определиться, как же мы теперь будем, и есть ли вообще «мы».
Туз и Гай переговаривались в сторонке. Судя по доносившимся отрывкам беседы – грезили об омегах из подвала. Тихо, почти шёпотом, словно у постели тяжелобольного. Наверно, то, что произошло с Риссом, и есть вид болезни. Вон Халлар сумел стащить своего омегу с иглы. Возможно, и у меня получится освободить малыша от разрушающей зависимости – тоски по истинному? Когда-нибудь…
В какой-то момент я ощутил, что меня уже долго и настойчиво толкают в локоть. Арон, понуря зашитую морду, протягивал мне пластинку вяленого мяса и огурец. Несчастный малёк, который через несколько часов всё-таки будет стоять и смотреть, как я уезжаю. Ещё один альфа, любовь которого нахрен никому не всралась, ей даже не подотрёшься.
Огурец я взял.
Плюхнувшись в траву рядом со мной, Арон косился туда, где поднималась над бурьяном и пряталась обратно полосатая спина Бернарда. Заглянув на пару секунд в подвал к омегам – просто поставить полное ведро у входа – Чума вернулся красный и нервный и затеял отжиматься. Голый торс блестел от пота, побликивал приколотый к поясу микрофон.
– Он вчера по триста раз на каждой руке отжался, – с благоговением поведал мне Арон. – Семьдесят пять… Семьдесят шесть…
– Нафига? – Я равнодушно пожал плечами.
Малёк подсел ближе, наклонился доверительно.
– Он сказал, в «одиночке» упражнения были любимым развлечением… Восемьдесят… Он там только и делал, что спал, жрал и нагружал мышцы… Восемьдесят один… Если резко теперь бросить, поплохеть может… Восемьдесят два…
Он так и залип с мечтательной рожей, забыв прожевать откусанный огурец. Стриженая бошка кивала в такт отжиманиям.
Отец-Альфа точно раздавал нашему клану симпатии под мухой. Хоть бы одна попалась к добру. И ладно бы речь шла о том, кто с кем вязку проведёт – разобрались бы. Но в нашем случае проклятые симпатии определяли слишком многое. Всё наше будущее.
Самый томительный в моей жизни день тянулся бесконечной резиной. Наверно, так себя чувствуют типы, которые попадают в чистилище. Вечное ожидание: ни туда, ни сюда. Уже бы хоть куда-нибудь. Нет, правда, уже сказал бы Рисс: шагай ты лесом, Дар… то есть Дарайн – больше мы не пара. Я бы хоть знал, от чего отталкиваться.
Но малыш так ничего и не сказал.
А когда солнце коснулось горизонта, залив закатным багрянцем далёкую, виднеющуюся с холма авторазвязку на Сигат, появились они.
Отдалённое гудение донеслось из леса, с той стороны, куда уехал утром «Листанг». Там умолкли пичуги, порхнули всполошённо с кустов, шелестя крыльями. Заткнулись Гай и Туз; мокрый Бернард спрыгнул с ветки, где он висел, зацепившись ногами, и качал подъёмами мышцы на брюхе. Арон прервал счёт на третьей сотне.
– Халлар? – Гай цапнул за кобуру, с вопросом глядя на Бернарда.
Звук приближался подозрительный. Слишком лёгкий, слишком тихий. Халлар должен был добираться на фырчащем фургоне, а к нам ехало что-то поменьше.
– Господин Тэннэм? – Бернард поправил наушник и покачал мне головой.
Сердце взяло разгон; я машинально потянулся к автомату.
Не наши.
Гая и Туза оставили охранять омег у подвала. Пригибаясь в зарослях, остальные двинули навстречу звуку. Неужели каким-то коммунским туристам вздумалось устроить пикник на развалинах?
На соседней поляне среди руин остановился белый минивэн с затемнёнными окнами, не доехав до подвала полсотни метров. Мы подползли поближе. Арон сопел мне в плечо, выглядывая на гостей из-за веток. За ним притаился Бернард, сжимая АМУ.
С другой стороны от меня, прижавшись к стволу, присел напряжённый Рисс. Бледный, капля пота струилась по щеке. Раньше я не замечал за ним страха перед коммунами, но сейчас малыш был реально напуган. Что-то изменилось в нём сегодня.
Несколько мгновений было слышно лишь перекличку кригачей над головами. А потом боковая дверь минивэна отъехала в сторону. И на поляну вышел – нет, выпал, был вытолкнут изнутри в спину…
…Тар.
Он неуклюже рухнул в бурьян на колени, опираясь на руки, скованные впереди наручниками. Подбитый глаз заплыл синевой, морда темнела кровоподтёками. Болтались на груди разрезанные ремни ароновой разгрузки; под ними виднелись бинты. За Таром из минивэна тянулась прикреплённая к наручникам цепь.
На меня обрушился страх Рисса. Вот что изменилось в нём сегодня. Малыш боялся не за себя. И не за меня, конечно.
Подняв голову, Тар крикнул сипло:
– Дарайн!.. Рисс!.. Это ловцы… Пожалуйста…
Выходит, мы не оторвались от хвоста в каныге! Выходит, Тара они всё-таки выследили! Но как?
Из минивэна раздался отчаянный вопль. Хриплый, пронизывающий, от которого волосы зашевелились. Льен не мог так орать. Боже, он не мог…
Тар зажмурился, скорчился, проскулил умоляюще:
– Пожалуйста… Дарайн…
Сдал нас дурик. Сдал бетам, не выдержав пыток Льена. Да кто мы ему? Те, кто всё детство над ним издевался. Он же сам себе старейшина из клана жмуров!
Жужжа мотором, из чащи выкатил ещё один минивэн, размалёванный яркой рекламой «Пирогов товарища Волле». Смяв колёсами хворост, остановился тут же, на поляне.
Приторможенная страхом соображалка зашевелилась. Почему Тар позвал меня и Рисса? Почему не Бернарда – ведь он здесь за старшего? Может, потому что ловцы не знают об остальных? О Бернарде, омегах в подвале, об Ароне, Гае с Тузом? Они знают обо мне, Льене, Таре и моём омеге, чью метку нашёл Эскулап на моём запястье! Вот почему Тар привёл бет не на поляну с подвалом, а сюда. Он давал остальным шанс.
Всем, кроме меня. Похоже, ловцы приехали сюда за мной.
Некогда было раздумывать.
– Кажется, про вас им не известно, – шепнул я Бернарду и в последний раз заглянул в чёрную пропасть глаз Рисса. – Беги, – сказал ему.
Прощай.
Рисс отодвинулся, я подтолкнул его: шевелись, ну же!
Лишь бы спорить не стал!
Он не стал. Не обнял, не начал протестовать, мол, Дар, не бросай меня. На секунду показалось, что он хотя бы шепнёт что-то на прощание. Но нет. С тихим шуршанием листья сомкнулись за уходящим Риссом. Пусть, не нужно ничего. Только бы жив был. Только бы свободен.
Мой автомат лёг в траву. Сдавленно замычал Арон, которого Бернард прижал к себе спиной, закрыв ладонью рот. Чума всё правильно понял. Он не даст Арону уйти за мной.
Отодвинув ветки ясеня, я вышел к минивэну с поднятыми руками. Голый, босый, одна рубаха на бёдрах повязана. Берите.
Если я ошибся, и Тар сдал остальных тоже, ловцы попытаются взять и омег из подвала. Правда, сначала придётся положить четырёх альф. Но до Рисса они не должны добраться в любом случае. Пусть попробуют догнать омегу суперкатегории.
Я остановился за несколько метров от минивэна, напротив стоящего на коленях Тара. Дурик шумно сопел расквашенным носом, пялясь в ветки. И куда делась моя утренняя ненависть? Да, он предал нас. Но позволить коммунам мучить истинного омегу значит предать самого себя.
Из двери минивэна вылетела связка чего-то металлически-блестящего, дзынкнула мне под ноги. Чей-то голос приказал:
– Надень.
Я медленно поднял кандалы, ещё медленнее защёлкнул браслеты на своих лодыжках чуть выше старых оков. Каждая секунда промедления расширяла площадь поисков Рисса и снижала шансы коммун найти его.
Теперь мои ноги сковывала короткая цепь толщиной с палец – идти будет напряжно, про бег можно забыть. Подобрав валявшиеся там же, в траве, наручники, я отодвинул выше старые браслеты, что растёрли кожу до крови, и сковал свои руки. От наручников цепь тянулась обратно во тьму минивэна – привязал сам себя, как пса.
– На колени! – приказал тот же голос.
Я послушно опустился напротив Тара.
Скрипнув, раскрылась пассажирская дверь. На поляну шагнул, тыча на меня автоматом, знакомый очкарик с Саардской пластмассовой фабрики. Яйца испуганно сжались, будто на жаркой поляне повеяло затхлостью подвала, где остался висеть на цепях обескровленный Хит Салигер.
Коммуны в бронниках и с автоматами наперевес высыпали из минивэнов. Обступили нас, настороженно вглядываясь в чащу. Семь… Десять… Я насчитал четырнадцать. Всего лишь. Либо остальные окружают сейчас Лахту сплошной цепью, и Риссу сложно будет прорваться, либо… здесь все, кто вышел на охоту.
Последним важно шагнул в траву Эскулап, промакивая носовым платком потную лысину. Как и тогда, в светлой рубахе с мокрыми кругами на подмышках.
– Поздравляю, Шейл, – произнёс он с издёвкой.
Без опаски подойдя к Тару, Эскулап покровительственно похлопал его по башке. Как ручного тигра. А чего им опасаться? Пока Льен у них, Тар им и спляшет, и на дудочке сыграет. Может, и меня убьёт, если прикажут.
– Шейл, ищем? – спросил один из коммун. – Вдруг дальше есть целые дома?
Другой – видимо, тот самый Шейл, тощая оглобля лет сорока – покачал головой.
– Дальше спуск с холма, – ответил. – Здесь не ездят, сам посмотри. Этого вернули – уже хорошо.
– Могут другие быть… – возразил коммун, но Шейл оборвал его:
– Ты часто в лесу охотился?
С опаской выставив стволы, коммуны озирались по сторонам. Дичь глухая: деревья, папоротники. Кусты – где по колено, а где и по пояс, примятые «Листангом», проехавшим тут пару раз.
Клан они искали, понял я. Ведь и прицепились к нам хвостом, чтобы мы привели их к остальным. Теперь сообразили, что Лахта – не то место, где можно надолго обосноваться. Одни руины и тонюсенький ручеёк, застывающий с первыми же морозами. Тут они сели в лужу – обломался весь спектакль с нашим подстроенным побегом с фабрики. Вот Эскулап и поздравлял их издевательски, что хоть меня вернуть смогли.
Горстка коммунских бойцов, оказавшись в лесу, явно бздела. Привыкли к своим саардским тоннелям. Если б они позвали с собой полицаев, у омег из подвала точно не осталось бы шансов. Но, кажется, на нашей стороне оказалась обыкновенная жадность.
– Как вас нашли? – спросил я Тара.
Он кивнул вниз, где бинты в засохшей крови перетягивали его живот.
– Локализатор, – шевельнулись разбитые губы. – Внутри. Во мне.
Я растерянно уставился на его пузо под разрезанными ремнями разгрузки. Идиот я. Был на тыщу процентов уверен, что мы оторвались от хвоста в лесу у Файгата. Но беты не отпустили бы нас, если бы не знали абсолютно точно, что биншаардский снайпер никуда от них не денется. Они прикрепили следилку не к нашим шмоткам, которые мы сбросили. В подвале пластмассовой фабрики они разрезали Тара, вставили следилку прямо в его тело и наспех заштопали. Трындец!
Так было нечестно! Нечестно! Слишком по-коммунски, неправильно, нелогично! Кхарнэ, как с такими тягаться? Ну как? Ещё немного – если бы Рисс не узнал в Таре истинного альфу – локализатор привёл бы ловцов прямиком в новое убежище!
– …один из двух вариантов. – Эскулап поучал остальных бет, вытирая платком лоб. – Если живые дети всё-таки есть, сейчас омега вместе с ними улепётывает отсюда со всех ног. А деревенщина вышел нас отвлечь, чтобы прикрыть свою семью. Это вероятнее всего. Но если всё же Ассасин сказал правду, и детей тут нет… то омега может быть где-то рядом. Сами видите, насколько они слабые и жалкие, когда дело касается их пары. – Он кивнул на Тара.
– Шурат, неси-ка свою штуку! – скомандовал Шейл.
Один из ловцов нырнул в кабину минивэна. Через полминуты выпрыгнул, опасливо обошёл меня по дуге и подал Шейлу длинный прут. На конце прута был закреплён обычный автомобильный прикуриватель.
Хрустя папоротниками, Шейл зашёл мне за спину. Цепь, что привязала меня к минивэну, не дала бы напасть на него. А вот он своим длинным прутом до меня дотянулся бы запросто. Съёжившись, Тар отполз на коленях подальше от прута, отвернул морду.
Я сухо сглотнул. Возможность пыток не была, конечно, сюрпризом. Но разве к такому подготовишься?
Эскулап действительно разбирался в сексозависимых. Однако тут он просчитался. Мой меченый омега не примчится на помощь, когда услышит мои вопли. Не станет выполнять коммунские условия, лишь бы прекратили мучить его альфу. Ему на меня насрать.
Я ничего не мог с собой поделать и трусливо закрыл глаза.
Среди коммун послышалось движение, удивлённые возгласы. Кто-то присвистнул. Я дёрнулся, оглянулся. И земля ушла из-под колен.
Отводя с дороги ветки ясеня, к минивэнам шёл Рисс. В одних штанах, без футболки; плясало солнце на смуглых плечах. ПЛ с глушаком в его руке был направлен на Эскулапа. Другой рукой Рисс размотал с шеи потемневший от пота шарф, он синей змейкой скользнул в траву.
– Ну вот – о чём я и говорил, – довольно сказал Эскулап, поднимая руки. – Значит, детей нет.
Я подскочил, звеня цепями:
– Беги!
Рука Рисса стремительно дёрнулась, раздались два тихих щелчка. Что-то сильно толкнуло меня по ногам. Колени будто занемели. Коммуны шевельнулись, но ПЛ Рисса уже снова был направлен на побледневшего Эскулапа.
– Я – Пятнадцатый! – прозвенело на поляне. – Категория «супер», четвёртый уровень. Был похищен весной при транспортировке из РИС. Вы меня знаете. У меня к вам предложение.
Он остановился под нацеленными на него стволами и повернул голову, чтобы видно было татуировку на шее.
Очкарик ахнул:
– Туды меня в ухо!
– Это он, – шепнул Шейл. – С объявления.
Некоторые коммуны опустили стволы, другие продолжали целиться в Рисса – наверно, оружием со снотворным.
– Спокойно. Брось пистолет. – Эскулап протянул к нему пустые руки. – Тебе не причинят вреда.
– Зачем, Рисс? – выдохнул я в отчаянии.
Неужели ради меня?.. Я того не стою…
Ноги внезапно подкосились, я снова рухнул на колени. В тело впилась лютая боль, перехватило дыхание. Опустив голову, я обнаружил два красных ручья, что начинались чуть выше колен. Это же… Рисс прострелил мне ноги! Какого хрена?!
– Я брошу пистолет, – уверенно сказал малыш, – когда вы согласитесь на сделку. Если не согласитесь… – ПЛ в руке Рисса описал дугу, уткнувшись в его собственный висок. – Я выстрелю сюда. Вы потеряете мно-о-о-ого денег. Попытаетесь меня усыпить – всё равно потеряете много денег. Успею выстрелить, прежде чем усну.
Что он творил, что творил, господи! Я дышать не мог. Это было слишком: два куска свинца во мне и осознание, что омегу своего сберечь не сумел…
– Успокойся. – Эскулап сделал шаг к нему. – Не нужно делать глупостей. Вдруг палец дёрнется случайно, и всё… Ты же не хочешь умирать, да? Что ещё за сделка?
– Я хочу, чтобы вы отпустили Тара Леннарта, – выпалил Рисс.
Коммуны загалдели, зафыркали насмешливо: вот это заява!
Эскулап покачал головой:
– Чтобы он снова убивал? Это невозможно.
– Он стоит двести тысяч! – подгавкнул кто-то.
– У него руки в крови по плечи!
Рисс невозмутимо пёр своё:
– Попробуйте поймать его в другой раз. Он стоит всего двести тысяч. Если вы его отпустите, то, во-первых, получите меня. За меня дадут больше, чем двести тысяч. Во-вторых, мне известно, где находятся омеги, которые сбежали пять дней назад из РИС. Из них двадцать четыре «супера», за каждого из которых тоже дадут больше, чем за Тара Леннарта. И альфы из гетерогаметного сектора. И ещё семнадцать омег и несколько альф из повстанцев. И девяносто семь их детей. Вы получите всех, если сейчас дадите Тару Леннарту уйти.
Я ушам не верил! Легко и просто Рисс предал нас. Кериса, Халлара, моих сыновей. Меня самого…
Эх, дурачок.
Эскулап не просчитался. Когда дело касается пары, мы становимся жалкими и слабыми. Тем более, когда пара истинная.
– Что-то разводом попахивает, – недоверчиво скривился очкарик.
Шейл кивнул:
– Больно говорлив для асоциального.
– Вот-вот, – отозвались из толпы. – Больно социален.
Презрительно глянув на ловцов, Рисс медленно повернулся к ним спиной, демонстрируя испещрённую татухами спину. ПЛ также целил в его висок.
– Он. Никаких сомнений, – определил Эскулап. – Четвёртый уровень это… специальная разработка. Ускоренная обучаемость – одна из основных характеристик. Успел за три месяца социализироваться. И даже истинного узнал. – Он снова похлопал по башке ручного Тара. – Недооценил я тебя, альфа. Ты у нас, значит, тоже какой-то талант?
Тар не протестовал, он косил подбитым глазом на минивэн, в глубине которого удерживали Льена.
– Да как можно омеге верить?! – сказал кто-то. – Врёт он всё!
Развернувшийся обратно Рисс глазом не моргнул.
– Если я вру про остальных, у вас всё равно останусь я, – заявил в ответ. – За меня награда намного больше, чем за него. Вы же ради денег здесь? Отпустите Тара Леннарта. А потом я поеду с вами по своей воле. И вы убедитесь, что я не вру.
В голове гудело: жизнь обильно хлестала из меня, пропитывая землю под коленями. Рисс мышцы прострелил, вслепую – пули застряли в теле. Хотел бы насмерть – целил бы в артерию. «Супер» не мог ошибиться, Халлар учил его. Зачем тогда?
Скрипя зубами, я зажал раны пальцами, не отрывая от Рисса взгляд. Кхарнэ, он говорил с превосходством, будто действительно был хозяином положения. Наивный малыш не знал, что с коммунами невозможно сговориться и поладить. Вон Хит сговаривался – и чем это кончилось?
В своей детской попытке спасти Тара Рисс просрал шанс на свободу, который дал ему я. Сейчас ему даже страшно не было – только нервно-горячо. Я чувствовал, насколько горячо. Я уже испытывал такое – перед тем, как проглотить парник, когда висел на цепях в подвале пластмассовой фабрики.
Рисс готовился нажать спуск.
– Не надо… – проскрипел я, задыхаясь от боли. Вселенная сжалась, и остались только мы: Рисс, неотрывно глядящий на поверженного Тара, и я, глядящий на Рисса. – Детка… милый…
Ненавидь, топчи, предавай. Только живи.
Остальное можно исправить. Всё-всё исправить! Даже если Рисс сдаст убежище, Бернард найдёт способ срочно предупредить Халлара. Они перевезут клан – куда угодно, ловцы не найдут их…
Возмущённый голос Эскулапа донёсся будто издалека:
– Как можно?! Вы делаете серьёзную ошибку, Шейл! Он профессионал! Больше вам его не поймать!
Я выпал из транса. Мне почудилось или…
Шейл обращался к Риссу:
– Ты должен понимать, Пятнадцатый. Мы не можем допустить, чтобы он снова стрелял в мирных граждан… Шурат, заведи машину.
Коммун в броннике влез за руль «Пирогов товарища Волле»; рыкнул мотор.
– Это произвол! – заспорил Эскулап с Шейлом. – Вы нарушаете интересы общества!
Я что-то не понял ни фига…
Шейл подошёл к Эскулапу, требовательно протянул руку:
– Коммуна наделила меня полномочиями принимать такие решения. Я действую в их пределах. И как раз собираюсь позаботиться о том, чтобы учесть интересы общества. Мы благодарны вам за помощь, но теперь… будьте добры, товарищ.
Возмущённо фыркающий Эскулап развёл руками и, бормоча протесты себе под нос, сунулся в открытую дверь минивэна. С кряхтением вылез и подал Шейлу амбарный замок с тянущейся за ним цепью.
Другой конец цепи вёл к наручникам Тара.
Не может быть…
Шейл демонстративно поднял замок, показывая его Риссу. Господи, неужто правда отпустит?
– Не думайте, что я глупый! – сказал малыш, перекрикивая рычание движка. – Сначала отключите ваш локализатор.
– Илес! – Шейл устало вздохнул. – Вытащи его.
Рисс встревожился:
– Вытащить?
– Он неглубоко, – успокоил Шейл.
Один из его шестёрок юркнул в кабину минивэна, там раздался хруст, скрип, грохот. С кислой рожей Илес вытянул на свет здоровенный автомобильный динамик с торчащими обрывками диффузора, бросил на землю. Подобрав увесистую каменюку, несколько раз долбанул по корзине и поднял из травы металлический бублик диаметром с тарелку.
Магнит. Ну, конечно. Мы на таких отвёртки вешали в мастерской.
Бублик шлёпнулся в траву перед Таром.
– Сам допрёшь, альфа, или на пальцах объяснить? – пренебрежительно сказал ему Шейл.
Дурик зевал на облака. Тупил, пока Рисс держал дуло у виска – ведь и правда, палец дрогнет – и всё. Я рявкнул:
– Возьми!
Стоящие кружком коммуны аж отшатнулись. Тар разморозился, неловко рванул на себе окровавленные бинты скованными руками. Неряшливый шов под ними, который начал затягиваться, разошёлся снова – видать, пинали намеренно.
Подхватив магнит, Тар приложил его к ране. Битая морда скривилась; он зашипел сквозь зубы. Из-под бублика заструилась кровь, пропитала штаны, будто на Тара надели кровавый фартук. Сунув под магнит пальцы, Тар ковырнул там, и что-то влажно чмякнуло.
Я бы в жизни не догадался, что так можно.
Отброшенный магнит упал под ноги Шейлу. Тот с усилием отколупал от него кругляшок локализатора и поднял с победным видом.
– Видишь? – сказал Риссу. – Он чист.
– Теперь снимите цепи. – Малыш застыл от напряжения: он слабо верил в успех, как и я. Горячее перед последним нырком в неизвестность – это когда уже ни на что не надеешься.
– Я не уйду без Льена, – прохрипел Тар, зажимая раскуроченное пузо.
Разве могло быть иначе?
– Отпустите его омегу, – скомандовал Рисс. – Он ни на что не годная пустышка, даже рожать больше не будет. Сколько вы за него получили бы? Пять тысяч?
– Не много ты требуешь? – Шейл хмыкнул раздражённо.
Рисс не смутился.
– Я требую только одно: чтобы Тар Леннарт ушёл отсюда живым и свободным. Если для этого нужно отдать ему омегу – отдайте.
Шейл цокнул языком:
– Специальная разработка… Илес! Отдай омегу.
В отличие от Эскулапа, тщедушный Илес Тара и меня опасался. Прокрался мимо, не поворачиваясь к нам спиной. Тар подался вперёд, нетерпеливо вытянул шею.
В открытых дверях минивэна показался, щурясь на свет, самый крутояйцый омега в клане. С кляпом во рту, зарёванным лицом и скованными впереди руками. С его ладоней капала кровь; наполовину выдранный ноготь на большом пальце висел на куске мяса. На втором большом пальце ногтя не было.
Я охнул. Мрази! С омегой так. С омегой! Какие с ними договоры? Прав Халлар – под корень всех до единого!
Тар дёрнулся навстречу, поймал Льена, который вывалился из минивэна, звеня цепями на ногах. И даже сейчас – измученный, дрожащий от боли, Льен оставался собой. Возмущённо оттолкнул Тара, который привёл коммун в Лахту. Развернувшись на коленях, яростно замычал сквозь кляп: Рисса проклинал. Льен не считал, что их с Таром жизни стоят жизней всего клана.
Но так считал Рисс.
В лице Льена с опухшими от рыданий глазами и красным носом было столько ненависти… что захотелось загородить от неё Рисса собой.
– Теперь снимите цепи, – повторил малыш.
Шейл не торопился доставать ключи от наручников. Я же чуял, знал, что не выгорит ни хрена. Рисс – дитё, не ему тягаться с бетами.
– Твоё единственное требование – чтобы мы дали ему уйти живым и свободным… – произнёс Шейл, наматывая цепь Тара на руку. – Но мой долг перед коммуной и обществом не позволяет отпустить биншаардского снайпера. Все, кого он расстреляет, будут на моей совести. Пойми это, Пятнадцатый. Поэтому… Так и быть, я сделаю, как ты хочешь. Тар Леннарт уйдёт отсюда живым и свободным.
– Уйдёт? – пискнул Рисс неверяще.
– Уйдёт. Но больше никогда не станет стрелять в моих сограждан.
Зловеще это звучало. Мы у них на привязи, как захотят – так и расправятся. Что можно сделать со снайпером, чтобы он никогда больше не стал стрелять?
Хоть бы не глаза…
От Рисса повеяло триумфом. Глупенький, он не допёр ещё, что радоваться рано. Зато Льен допёр: перестав гневно мычать на Рисса, он настороженно зыркал на коммун.
Шейл намотал цепь на руку – и ка-а-ак дёрнет. Хотел свалить Тара, но тот только шатнулся от толчка, стоя на коленях.
– Лечь! – скомандовал ему Шейл. – Лицом вниз. Давай!
Тар растерянно заоглядывался. Придурок, он не понимал, что из-за него Рисс на грани. Что на грани мы все.
– Ложись! – гаркнул я.
Подтолкнул бы его, но когда вокруг десятки нервных бет с автоматами, лучше не делать резких движений.
Продолжая зажимать пузо, Тар завалился в бурьян. Шейл снова дёрнул за цепь:
– Руки вперёд!
Тар послушно вытянул руки перед головой – раненое пузо по земле тёрлось. С десяток стволов смотрели ему в спину.
Оглянувшись на поляне, Шейл отошёл к ближайшим развалинам. Поковырявшись, с натугой вытащил из-под обломков, длинную железную хрень: широкий уголок от какого-то каркаса. Шкребя по земле, подтащил уголок и подсунул под скованные запястья Тара.
Я оцепенел: Рисс затопил меня ужасом.
– Шурат! – крикнул Шейл. – Ну-ка, давай!
Коммун в броннике, что сидел за рулём «Пирогов товарища Волле», дал по газам. Высунулся в окно, чтобы видеть, куда едет. «Пироги», переваливаясь на кочках, сделали медленный круг по поляне.
Только бы Рисс выдержал, кхарнэ, только бы не сделал ещё хуже!
Не выдержал Льен. Подскочил на скованных ногах защитить Тара – тупо, яростно, на стволы. Кто-то засадил ему прикладом в висок; обмякшее тело рухнуло в папоротники.
Я не мог смотреть, я пялился на Рисса. Только слышал, как переднее колесо «Пирогов», сминая бурьян, наехало на вытянутые руки Тара, как отчётливо хрустнуло. Скрипнув передачей, «Пироги» катнулись назад, перемалывая, перетирая в месиво сломанные кости.
Рисс не шевельнулся, не изменился в лице, только часто-часто поднималась голая грудь. Спокойный и почти равнодушный, он бесконечно долго стоял и смотрел, как Тар катается по траве, завывая в лахтинское небо.
Лучший снайпер Федерации, который никогда больше не сможет взять оружие.
Я прирос к земле столбом. От потери крови начало звенеть в ушах; чёрные «бронники» расплывались перед глазами. Качнись не туда – они и меня расплющат. Чего им со мной церемониться? Стандартный деревенщина, ценности ноль. Им, может, даже забавно будет наблюдать, как я стану так же биться в трясучке и грызть землю. Стоят вон – хоть бы один поморщился.
Сунув в затылок одуревшему от боли Тару аж три дула, бздливые коммуны сняли с него железо.
– Льен! – Дурик на локтях подполз к лежащему без чувств телу.
Я осмелился взглянуть – ни рваных ран, ни торчащих обломков костей. Размозжённые ладони Тара, уделанные кровью, выглядели целыми, только наливались неестественной синевой и висели безвольно.
– Свободен, – сказал Тару Шейл. – Мотай с глаз моих… Ох, и везучий ты.
Я захлопал глазами – неужели всё-таки…
Тар рывком подсунул руки под омежье тело, снова отчаянно взвыл. Я поёжился: так недолго и отрубиться от травматического шока. С трудом подняв Льена, Тар перекинул его через плечо и поднялся. Его штормило; штаны уже до колен пропитались кровью.
Он не оглянулся, так и не сказал ни слова Риссу. Шатаясь, по-таровски молча заковылял к чаще сквозь коридор из стволов: беты ссыкливо расступались с дороги.
Вот сейчас и должна была последовать очередь в спину.
Не может же быть, чтобы и правда…
Покачивая зелёными серёжками, ясень скрыл из виду красную башку в свежих ссадинах и омежьи руки, что свисали с плеча Тара и болтались в такт шагам.
Правда…
– Всем стоять на месте! – вскинулся Рисс. – Я каждого вижу.
– Споко-о-ойно, – протянул Шейл. – Мы уговор выполнили. Теперь будь хорошим омегой, опусти пист…
Рисс вспыхнул раздражением:
– Повторяю: не надо считать меня глупым! Я не говорил, что опущу оружие немедленно. Брошу пистолет – и вы тут же пойдёте за Таром по следу! Нет уж! Сейчас вы все сядете по машинам. Сначала в эту. – Он кивнул на «Пироги». – Эта поедет первой, чтобы я её видел. Остальные сядут вместе со мной в другую машину. Спустимся с холма и двинем на запад. Нигде не останавливаться, никому не выходить. И только когда въедем в Сигат, я отдам вам пистолет.
Малыш уводил их подальше от Тара, в другую сторону. Хотел выиграть для него время – целых двадцать минут.
Шейл подумал и снисходительно ухмыльнулся:
– Резонно... Хитрющая ты зверушка! Не будь ты омегой, я б тебя в отряд взял.
Беты опять зафыркали свысока. Глумились над тем, кто на голову выше них – что по разуму, что по духу. Шейл перешёл на деловой тон, прервав зубоскальство:
– Только всё-таки поставь на предохранитель, мало ли… Корт! Илес! – Он кликнул своих шестёрок, ткнул на меня пальцем. – Грузите его.
– Нет! – Возглас Рисса остановил шестёрок, что дёрнулись исполнять приказ. – Этот альфа обманом связал меня меткой. Я должен избавиться от этой связи. Поэтому вы не заберёте его в РИС. Он умрёт здесь.
Как мощным пинком под дых. В самом жутком кошмаре не приснилось бы, что сотни раз зацелованные губы могут говорить такое обо мне. Но презрительное выражение на лице Рисса никак не вязалось с тем, что он ощущал на самом деле: благодарность за прошлое и сожаление, что так вышло. Я чувствовал подобное, когда Керис умолял меня не ехать в проклятый Саард.
И теперь я понял, почему Рисс прострелил мне ноги.
Малыш меня не предал. Он вытащил Тара и теперь пытался вытащить меня. Нелюбимого, ненужного – всё равно пытался. Мой умный бесстрашный омежка; я достоин разве что подошвы его вылизывать…
– Вот теперь ты меня дуришь, – сказал Шейл Риссу и направил автомат мне в голову. – Если хочешь, чтобы он сдох, давай его прямо сейчас и пристрелим.
От Рисса донёсся не страх. Раздражение.
– Я же говорю: этот альфа связал меня меткой, – ответил малыш. – Когда он умрёт, это будет… очень острое для меня переживание. А в ближайшие полчаса я должен себя контролировать. У него два тяжёлых огнестрела; без медицинской помощи он умрёт здесь меньше, чем через час. Вы… по мне поймёте, когда это произойдёт.
Шейл переглянулся с Эскулапом. Старпёр пожал плечами, вытирая платком лоб, пробормотал:
– Гибель партнёра… эм-м-м… даже при отсутствии взаимной симпатии – очень травмирующее событие. Спектр эмоциональных реакций от чрезмерно бурной до полной апатии. Зависит от особенностей психики. И если…
Очкарик перебил нетерпеливо:
– Возьмём лося с собой! Пускай сдохнет в дороге.
– Не возьмём! – отрезал Рисс. Голос дрогнул, словно он готов был заплакать. – Я не могу быть уверен, что когда брошу пистолет, вы не откачаете его, чтобы потом продать в Институт. И я снова должен буду переживать всё, что переживает он. Вы не представляете, что это такое: когда ему постоянно плохо, и он душит меня этим! С утра до ночи – плохо, плохо! Я мог отдохнуть от этого «плохо», только когда он вставлял в меня член! И это на свободе. А как он будет киснуть в Институте? Нет уж, хватит с меня! Вам же ценен мой душевный комфорт? Регулярный цикл, хороший сон и аппетит. Если так, то я должен от него избавиться! Переболеть и забыть!
Рисс ныл, умолял. Что ни слово – гвоздь мне в душу. Я знал точно: сейчас он почти не актёрствовал. В том, что он говорил, было слишком много жуткой правды.
– Развод это! – завозмущались «бронники».
– Пятьдесят на пятьдесят, – покачал головой Шейл. – Если и развод, то красивый, согласитесь. Никогда не думал, что скажу подобное, но этот омега демонстрирует поведение, достойное уважения… Бросьте альфу. Пусть живёт. Пока.
Голова кружилась уже так, что всё плыло перед глазами; заложило уши. Окружавшие меня чёрные силуэты всосались в открытую дверь «Пирогов». Двигатель, чихнув, затарахтел.
Я собрал все силы: только бы не отрубиться. Не отрубаться! Не сейчас! Увезут же Рисса – нужно что-то сделать!
Но уже не смог бы даже встать.
Из открытой двери минивэна вылетел мне под ноги амбарный замок. Меня спустили с цепи, забыв снять наручники.
– Рисс… – Пересохшие губы не слушались, затерялся голос.
Лес вокруг закружился каруселью, ускоряясь.
– Рисс…
Меня обдало его ароматом, когда он прошёл мимо. Я видел, как смуглая тень скользнула в распахнутое чрево минивэна, слышал, как грохнула, захлопываясь, дверь.
Он не мог попрощаться, он играл роль.
Или не захотел…
Гул в ушах нарастал, давил на мозги. Две громадины на колёсах, обдавая меня выхлопными газами, протряслись в сторону подвала, где прятались два десятка омег, и, переваливаясь на неровной дороге, захрустели бурьяном, спускаясь с холма к трассе.
Небо над Лахтой начало чернеть.
Меня затрясли чьи-то руки, рядом заверещал Арон:
– Дарайн! Дарайн! Не мри, мы щас, щас!
С меня сорвали завязанную на поясе рубаху, треснула ткань. Оторванные рукава перетянули бессильные ноги. Я стал одной сплошной болью.
Кругом суетились:
– Туз, хватай там!
– Сюда, скорей!
– Несите!
– Клади здесь!
Кто-то квохтал и бормотал рядом, я лежал без сил. Проигрывал битву с собой: чернота почти поглотила меня. Но сквозь гул в ушах услышал звук, который заставил вынырнуть, вырваться из тьмы.
Резкий металлический щелчок.
Кто-то дослал патрон в «танатос».
Из последних сил я заставил себя видеть. Меня успели перетащить на поляну, откуда открывался вид на трассу. В нескольких метрах от меня, на краю, где начинался спуск с холма, маячила драная спина Бернарда. Стоя на колене, он целился вниз через просветы между листьями. Бандура любимой таровской игрушки на его плече означала только одно. Чума рехнулся!
– Нет! – Я в ужасе дёрнулся вперёд, ватное тело не слушалось. – Бернард! Нужно предупредить Халлара!
– Дарайн, лежи!
Чьи-то руки прижимали меня к траве, я не видел, чьи.
Бернарду нельзя было нажимать спуск! Пусть клан снова потеряет дом, пусть на нас будут охотиться ловцы, пусть весь мир перевернётся. Но мой омега должен жить!
– Бернард! – Я взвыл от бессилия: чужие руки не давали подняться. – Перевезём клан в другое убежище! Мы успеем!
– Нам некуда перевозить их, брат, – послышался голос Гая.
Он был согласен с приговором Риссу! Они все были согласны, все рехнулись!
Я не унимался:
– Рисс будет тянуть время, блефовать! Он их обует, вы же слышали, как он чесать может! И как же то, что жизнь омеги бесценна?
– У меня там трое сыновей, – отозвался Туз. – Двое из них тоже омеги.
Чума отворачивался от прицела, колебался. Замер палец на крючке. Далеко внизу белое пятно минивэна ползло в закат по серой ленте шоссе.
– Кхарнэ! – Бернард резко скинул «танатос» с плеча, виновато оглянулся на нас. – Не могу я… омегу…
Туз пожал плечами, отворачивая морду; Гай опустил глаза, мол, на меня не рассчитывайте.
Да кто из альф такое смог бы? Никто. Я растёкся от облегчения: если даже Бернард не в силах перебороть закон природы…
Да, мы влипли, но это не конец. С Риссом не случилось ничего непоправимого. Я встану на ноги и вытащу его, верну себе!
Руки, что прижимали меня к земле, отпустили мои плечи. Кто-то прошёл мимо к Бернарду, хрустя папоротником. Перед глазами плыло, я с трудом мог сфокусировать взгляд. Услышал спокойное:
– Дай мне.
Паника подстегнула – я поднялся, опираясь на локти.
На краю, где начинался спуск с холма, Арон встал на колено и положил на плечо «танатос». Арон, который срать хотел на природу с её законами.
– Не смей! – заорал я. – Ты слово дал не причинять ему вреда!
– Я обещал не трогать его. – Арон посмотрел в прицел. – Но только если он не будет угрожать моим близким.
Далёкий минивэн белел на трассе уже не пятном – крошечной пуговкой.
Я не помнил о долге, не думал о детях. Да какое там – лежал почти в отрубе с пробитыми ногами. Но истинному омеге грозила гибель. И взгляд заволокло алой яростью.
Всё глубинное, звериное и мощное, что было во мне, подбросило тело в последнем рывке. Высвободило все резервы, заставило сокращаться обескровленные мышцы.
Бешеный порыв протащил меня по траве. Бросок вперёд – выдранный из рук Арона «танатос» полетел с холма. Руки в наручниках нашли его шею – удар затылком о землю, ещё, ещё! Не сметь! Моего! Рисса!
– Дарайн!
– Хватит!
Из горла рвался рёв. Я отбрыкивался от чьих-то рук, что оттащили меня от посмевшего. Рёв взлетел над деревьями; казалось, горит и обугливается душа. Я не смог, я всё просрал, я ничтожество!
Сквозь отступившую пелену ярости проступила кровавая лужа под головой Арона; в его стекленеющих глазах отражалось лахтинское небо.
Далеко внизу, над трассой на Сигат, на месте белой пуговки минивэна распухал красный, с багровыми вкраплениями, взрыв.
Лахтинский лес застыл в ожидании. Притихли чирикалки в ветках; горячее солнце молча вползало в гору над нашими макушками. Туз и Гай шушукались поодаль, не желая принимать участия в нашем дерьме. Мы же растерянно переглядывались, рассевшись на ещё сырые от росы папоротники.
В метре от меня – даже не рядом – больше не мой Рисс теребил на шее кончик синего шарфа, что дал ему Халлар. Малыш сидел, одуревший от непривычных чувств: для него открылся новый мир, чтоб тут же перед носом схлопнуться.
– Дарайн, хватит, пожалуйста. – Еле слышный шёпот.
Вот и всё. Я больше не Дар.
Интересный Рисс, конечно. Пырнул в душу и требует, чтобы кровь не шла.
Льен нервно бил по верхушкам папоротников и задирал морду, матерясь в облака:
– Они что там – совсем охренели?
Надо признать, «они» несколько раз намекали, что у Рисса с Таром больше общего, чем с любым из нас. У меня изначально не было шансов. Оказывается, чтобы подойти Риссу, надо было родиться со сдвигами. Всего-то.
Я вспомнил, как мы с Таром мёрзли в карцере после Ласау. Рисс пришёл туда за мной, и, когда я выбрался наверх по верёвке, бросился мне на шею. В тот миг – да, именно тогда – я отразил его чувство почти привлечённого омеги. Думал, мечта сбылась, малыш всё-таки узнал меня… Не меня он узнал тогда, а частицы аромата истинного альфы, что остались на мне после драки с Таром…
…с дебилоидом, который сидел теперь в бурьяне в одних трусах и прятался от проблемы, увлечённо раскручивая на запчасти ПЛ. Будто его наши тёрки не касаются.
Солнце вспарывало лучами кроны и бликало на таровской башке: половина недельной щетиной темнело, на другой половине уже ничто никогда не вырастет. Дранные ногтями плечи краснели подсохшими царапинами поверх узорчатых рубцов. Кхарнэ, чем вот это лучше меня? Как красножопое убожество, которое порет дикую пургу, едва открывает рот, может быть ровней идеальному омеге? Его не должно быть рядом с Риссом. За километр не должно быть! Даже в одном округе! На одной планете!
Бесстрастная харя дурня просила пинка – нос расквасить о дерево, чтоб алые брызги по бугристой коре, чтоб хрустело и чмякало смачно, и снова, снова…
Взгляд Рисса обжёг, прерывая мои кровавые грёзы. Взгляд угрожал: «только попробуй». Малыш защищал истинного, который даже не знал, что взглядом можно говорить.
Прикосновение чёрных лазеров заставило мои кулаки разжаться. Перед волей Рисса я был бессилен: хошь – верёвки из меня вей, хошь – кружева плети. Прихвостень. Стандартный.
Будто почуяв угрозу, Льен пересел на другое место, загородив от меня своего альфу. Я без особых сложностей уничтожил бы дурика. Подстроить несчастный случай – фигня вопрос. Гай вон справился, просто передумал в процессе. Но вместе с Таром пришлось бы уничтожить Льена. Может, не физически, но такие потери бесследно не проходят.
Арон, бегающий с ведром между подвалом и ручьём, оглядывался на меня сочувственно. Брякнул нелепое:
– Дарайн, ты хоть ел чего-нибудь?
Одного меня спросил, будто только я на заброшке почти неделю проторчал. Совсем не палился, ничуть. Да всем не до него было. Тем более не до еды.
– Вижу только один выход… – Хриплый голос, наконец, прервал молчание. Во мне зародилась надежда, что сейчас Чума – р-р-раз – и всё порешает. Ведь он может, да? Пожалуйста, пусть может. – Раньше, как я помню… – сказал он. – В такой ситуации разъезжались подальше. В глушь куда-нибудь. Ни адресов, ни концов. Чтоб не искать. Чтоб не найти, если всё-таки сорвёшься на поиски. Рядом останетесь – это обязательно плохо кончится. Для всех.
Пожимая плечами, Льен поглядел на меня: да фиг его знает. Надежда проклюнулась, неуверенно подняла голову. Ни живого Тара, ни мёртвого? Совсем никакого? Так правда можно?
Рисс поёжился несчастно: Бернард предлагал самое сложное. Отпустить. Отказаться. Позволить истинному альфе быть счастливым без него – с тем, кто близок.
– Уехать?! – всполошился проходящий мимо Арон; брошенное ведро опрокинулось, разливая воду. – Вдвоём, без помощи? Рисс не умеет ни черта! А я много чего могу. И еды куплю. И водить умею. Можем с Риссом по очереди…
– Арон! – прервал я его глупости.
Он возмущённо фыркнул:
– Даже не думай, что я буду стоять и смотреть, как ты уезжаешь!
Вот кому бы не помешало умение отпускать и отказываться. Его отчаянный выпад без внимания не остался: Бернард смерил Арона проницательным взглядом. Льен только головой покачал.
– Как ему ехать? – буркнул он. – У него дети.
– Рисс знает, где убежище, – подал голос Тар. – Мы с Льеном – нет. – Он защёлкнул магазин в собранный ПЛ и поднялся. – Одежду дадите?
Вмешался Гай, подбежал испуганно:
– Вы всерьёз?! Но… как же…
– Рисс нужнее клану, чем мы, – вздохнул Льен, вставая. – Я всего лишь водила. Любой научится. Новеньких подключайте.
Путаясь в ремнях, Арон спешно стащил свою разгрузку, бросил дурику, торопливо потянул с себя штаны. Я должен был открыть рот и положить конец их дурацким сборам. Но вместо этого боялся дыхнуть, чтоб не спугнуть удачу. Неужто Тара правда не будет? Вот так просто?
– Постойте! – Рисс подскочил, глядя, как Тар застёгивает ремень – молния коммунских штанов на нём не сошлась, штанины не доставали до лодыжек в оковах. – Вы… прямо сейчас?
– Лучше не ждать, пока ты надумаешь меня растереть, – ответил Льен. – Мокрого места не останется.
Малыш захлебнулся возмущением:
– Нет! Я не стану делать тебе что-то плохое! Я не хочу стать созвездием, как тот Аша!
– Хто? – не понял Льен.
Рисс с его феноменальной памятью помнил ту легенду, что я рассказывал ему на вершине Циренского пика. Об омеге, что соперника приговорил. Ну, хоть тут он выводы сделал правильные. Льену вредить не станет. А то ведь и правда… растёр бы.
– Чем скорей он уедет, тем быстрей это пройдёт, Рисс, – утешил его Бернард.
Рисс огрызнулся:
– А может, я не хочу, чтоб это проходило!
Он ещё не понял, что с нами происходит в основном то, чего мы не хотим.
Всё скомканно, несуразно, сумбурно. Пожатие ладоней, хлопок по плечу.
– Ты это… – сказал мне Льен с неловкостью. – Халлару скажи и Керису с Абиром… Скажи, мы очень благодарны за всё. И я, и Тар... Тар тоже, ты не смотри, что он… Короче, сам знаешь.
– Угу, – кивнул я. – Скажу.
Льен обнял Гая, пожал руки Тузу и Бернарду, подмигнул Арону, сияющему пещерно-бледным пузом. Да, мне надо было топнуть тогда ногой и придумать лучшее решение. Группа моя, мы на вылазке, я за всё в ответе. Какой нафиг отъезд в неизвестность?
Но было страшно шевелиться: только бы всё не отменили. Хотелось рвануть вперёд, чтобы завести для них движок «Листанга». Думал, кхарнэ, сколько можно возиться с этим оружием? Тар, все стволы забирай, мы себе ещё найдём, только вали! Подальше, чтоб ни адресов, ни концов. Увози нахрен с собой мою личную катастрофу!
Ещё бы и Арона с ними отправить – было бы совсем прекрасно. Но это значит объяснять всем причину, пихать малька в машину силой – он ведь от меня не отвяжется, не отлипнет. Целая эпопея начнётся, а вдруг Тар и Льен за это время передумают уезжать?
Тар взял только АМУ, со вздохом оставив «танатос» прислонённым к дереву у ручья. Я ожидал от Рисса чего угодно. Вдруг с ними рванёт? В истерике забьётся? Он спокойно сидел в траве, разрывая гроздь ясеневых серёжек на кусочки. Истинный альфа не сказал ему ни единого слова. Ни разу.
Я опасался безумств брошенного омеги, когда загудел мотором «Листанг», и Арон пробормотал за моим плечом: «Куда же они?» Я был готов ловить Рисса, когда он побежит догонять джип по следу из примятых папоротников. Гудели от напряжения и тело, и душа: не верилось, что судьба просто возвращает мне малыша обратно – вон он, сидит и даже не смотрит джипу вслед!
И только когда жужжание движка растворилось в лесной чаще, до меня дошло.
Они действительно уехали.
Вдвоём против целого мира коммун. Без припасов, без убежища, с одним АМУ и в штанах не по размеру. Омега, который ради группы и чужих детей себя не жалел. Альфа, который столько раз спасал мне жизнь, что пальцев не хватит сосчитать. Я не попрощался толком, не сказал глубокомысленных слов напоследок, как пишут в книгах.
Тварь неблагодарная.
***
Всё начало разваливаться с того момента, как Льен сорвался на Тара в лазарете после родов. Нет, я не привык, чтобы судьба баловала меня пряниками. Но к тому моменту я был вполне всем доволен, и жизнь катилась паровозиком приятных дней. Да ещё привалил даже не пряник – целый караваище в виде Рисса. Но в тот день, когда Льен родил бету, мой довольно пыхтящий паровозик пошёл под откос.
От самой успешной в клане первой группы остался огрызок. От нашего дома – только память. От репутации хорошего отца, наверно, и памяти не останется: кто будет гордиться папашей – омежьим прихвостнем? Да и хорошим координатором меня уже не назовут. И теперь я потерял лучшего снайпера Федерации и вместе с ним друга, каких больше не будет. Никто не поприветствует меня лихим: «Здорово, альфятины кусок!» и не примет мою сторону в любом споре. А ещё немного – и должен буду кинуть Арона. Похоже, единственного, кто в этой жизни меня любит… просто так, за то, что я есть.
Всё развалилось и продолжало разваливаться, а я так и сидел в паре метров от Рисса, не в силах оторвать глаз.
Боже, как же он был красив! Солнце играет в кудрях; грациозные, но сильные пальцы теребят пучок травинок. Под нежным ушком темнеет краешек татухи из-под синего шарфа – «…С/4». Бронзовое изваяние – и взгляд в пустоту.
В охапку и валить его прямо на эти папоротники, футболку эту коммунскую – долой. Подмять, распять под собой, в губы впиться, чтоб унесло его моей бурей похоти, чтоб забыл, где он, и всё, что было, и башку в шрамах, и даже имя его чтоб забыл…
Да только недостаточно было теперь моей бури, чтобы Рисс забыл.
– Не надо, Дарайн… – Он поморщился. – Не сейчас… Не хочу, ты понимаешь? Зачем ты вообще сделал это со мной?
Я столько раз отхватывал в драках, в меня несколько раз даже стреляли, но никогда не было так больно, чтоб захотелось выть. Теперь хотелось.
Здесь развалилось тоже. Собирай, не собирай, склеивай, не склеивай – уже будет не целое. Вот и выла, вопила, бесновалась внутри моя система безопасности, которая чуяла необратимое: что я теряю его, теряю, теряю… И вместо первого пришедшего в голову, гордого: «Недоволен? Ну и шуруй на все четыре стороны!» я проблеял униженно:
– Жалеешь?
Грациозные пальцы сунулись под синий шарф – туда, где зацеловано было мильён раз. Сморщив нос, Рисс раздражённо потёр шею, даже ногтями чесанул, будто хотел стереть, содрать вместе с кожей, отбросить всё, что меня с ним связывало. Метку.
Ему не нужна была моя душа нараспашку и сердце на ладони. Не нужна моя забота и навязчивое обожание, и всё, что я мог ему дать. Я бы отдал больше, да не было у меня ни хрена. Ни глазомера волшебного, ни таланта попадать в любую цель. Ни фамилии даже.
Рисс ничего не ответил, но я и так знал. Жалел он. Жалел.
Уже и солнце над Лахтой взобралось в зенит, и проезжающие грузовики, что виднелись с нашего холма в просветах кустов, поплыли рябью от разогретой трассы. А мы с Риссом так и зависли, сидя в паре метров друг от друга – не договорив, не решив, не сумев определиться, как же мы теперь будем, и есть ли вообще «мы».
Туз и Гай переговаривались в сторонке. Судя по доносившимся отрывкам беседы – грезили об омегах из подвала. Тихо, почти шёпотом, словно у постели тяжелобольного. Наверно, то, что произошло с Риссом, и есть вид болезни. Вон Халлар сумел стащить своего омегу с иглы. Возможно, и у меня получится освободить малыша от разрушающей зависимости – тоски по истинному? Когда-нибудь…
В какой-то момент я ощутил, что меня уже долго и настойчиво толкают в локоть. Арон, понуря зашитую морду, протягивал мне пластинку вяленого мяса и огурец. Несчастный малёк, который через несколько часов всё-таки будет стоять и смотреть, как я уезжаю. Ещё один альфа, любовь которого нахрен никому не всралась, ей даже не подотрёшься.
Огурец я взял.
Плюхнувшись в траву рядом со мной, Арон косился туда, где поднималась над бурьяном и пряталась обратно полосатая спина Бернарда. Заглянув на пару секунд в подвал к омегам – просто поставить полное ведро у входа – Чума вернулся красный и нервный и затеял отжиматься. Голый торс блестел от пота, побликивал приколотый к поясу микрофон.
– Он вчера по триста раз на каждой руке отжался, – с благоговением поведал мне Арон. – Семьдесят пять… Семьдесят шесть…
– Нафига? – Я равнодушно пожал плечами.
Малёк подсел ближе, наклонился доверительно.
– Он сказал, в «одиночке» упражнения были любимым развлечением… Восемьдесят… Он там только и делал, что спал, жрал и нагружал мышцы… Восемьдесят один… Если резко теперь бросить, поплохеть может… Восемьдесят два…
Он так и залип с мечтательной рожей, забыв прожевать откусанный огурец. Стриженая бошка кивала в такт отжиманиям.
Отец-Альфа точно раздавал нашему клану симпатии под мухой. Хоть бы одна попалась к добру. И ладно бы речь шла о том, кто с кем вязку проведёт – разобрались бы. Но в нашем случае проклятые симпатии определяли слишком многое. Всё наше будущее.
Самый томительный в моей жизни день тянулся бесконечной резиной. Наверно, так себя чувствуют типы, которые попадают в чистилище. Вечное ожидание: ни туда, ни сюда. Уже бы хоть куда-нибудь. Нет, правда, уже сказал бы Рисс: шагай ты лесом, Дар… то есть Дарайн – больше мы не пара. Я бы хоть знал, от чего отталкиваться.
Но малыш так ничего и не сказал.
А когда солнце коснулось горизонта, залив закатным багрянцем далёкую, виднеющуюся с холма авторазвязку на Сигат, появились они.
Отдалённое гудение донеслось из леса, с той стороны, куда уехал утром «Листанг». Там умолкли пичуги, порхнули всполошённо с кустов, шелестя крыльями. Заткнулись Гай и Туз; мокрый Бернард спрыгнул с ветки, где он висел, зацепившись ногами, и качал подъёмами мышцы на брюхе. Арон прервал счёт на третьей сотне.
– Халлар? – Гай цапнул за кобуру, с вопросом глядя на Бернарда.
Звук приближался подозрительный. Слишком лёгкий, слишком тихий. Халлар должен был добираться на фырчащем фургоне, а к нам ехало что-то поменьше.
– Господин Тэннэм? – Бернард поправил наушник и покачал мне головой.
Сердце взяло разгон; я машинально потянулся к автомату.
Не наши.
Гая и Туза оставили охранять омег у подвала. Пригибаясь в зарослях, остальные двинули навстречу звуку. Неужели каким-то коммунским туристам вздумалось устроить пикник на развалинах?
На соседней поляне среди руин остановился белый минивэн с затемнёнными окнами, не доехав до подвала полсотни метров. Мы подползли поближе. Арон сопел мне в плечо, выглядывая на гостей из-за веток. За ним притаился Бернард, сжимая АМУ.
С другой стороны от меня, прижавшись к стволу, присел напряжённый Рисс. Бледный, капля пота струилась по щеке. Раньше я не замечал за ним страха перед коммунами, но сейчас малыш был реально напуган. Что-то изменилось в нём сегодня.
Несколько мгновений было слышно лишь перекличку кригачей над головами. А потом боковая дверь минивэна отъехала в сторону. И на поляну вышел – нет, выпал, был вытолкнут изнутри в спину…
…Тар.
Он неуклюже рухнул в бурьян на колени, опираясь на руки, скованные впереди наручниками. Подбитый глаз заплыл синевой, морда темнела кровоподтёками. Болтались на груди разрезанные ремни ароновой разгрузки; под ними виднелись бинты. За Таром из минивэна тянулась прикреплённая к наручникам цепь.
На меня обрушился страх Рисса. Вот что изменилось в нём сегодня. Малыш боялся не за себя. И не за меня, конечно.
Подняв голову, Тар крикнул сипло:
– Дарайн!.. Рисс!.. Это ловцы… Пожалуйста…
Выходит, мы не оторвались от хвоста в каныге! Выходит, Тара они всё-таки выследили! Но как?
Из минивэна раздался отчаянный вопль. Хриплый, пронизывающий, от которого волосы зашевелились. Льен не мог так орать. Боже, он не мог…
Тар зажмурился, скорчился, проскулил умоляюще:
– Пожалуйста… Дарайн…
Сдал нас дурик. Сдал бетам, не выдержав пыток Льена. Да кто мы ему? Те, кто всё детство над ним издевался. Он же сам себе старейшина из клана жмуров!
Жужжа мотором, из чащи выкатил ещё один минивэн, размалёванный яркой рекламой «Пирогов товарища Волле». Смяв колёсами хворост, остановился тут же, на поляне.
Приторможенная страхом соображалка зашевелилась. Почему Тар позвал меня и Рисса? Почему не Бернарда – ведь он здесь за старшего? Может, потому что ловцы не знают об остальных? О Бернарде, омегах в подвале, об Ароне, Гае с Тузом? Они знают обо мне, Льене, Таре и моём омеге, чью метку нашёл Эскулап на моём запястье! Вот почему Тар привёл бет не на поляну с подвалом, а сюда. Он давал остальным шанс.
Всем, кроме меня. Похоже, ловцы приехали сюда за мной.
Некогда было раздумывать.
– Кажется, про вас им не известно, – шепнул я Бернарду и в последний раз заглянул в чёрную пропасть глаз Рисса. – Беги, – сказал ему.
Прощай.
Рисс отодвинулся, я подтолкнул его: шевелись, ну же!
Лишь бы спорить не стал!
Он не стал. Не обнял, не начал протестовать, мол, Дар, не бросай меня. На секунду показалось, что он хотя бы шепнёт что-то на прощание. Но нет. С тихим шуршанием листья сомкнулись за уходящим Риссом. Пусть, не нужно ничего. Только бы жив был. Только бы свободен.
Мой автомат лёг в траву. Сдавленно замычал Арон, которого Бернард прижал к себе спиной, закрыв ладонью рот. Чума всё правильно понял. Он не даст Арону уйти за мной.
Отодвинув ветки ясеня, я вышел к минивэну с поднятыми руками. Голый, босый, одна рубаха на бёдрах повязана. Берите.
Если я ошибся, и Тар сдал остальных тоже, ловцы попытаются взять и омег из подвала. Правда, сначала придётся положить четырёх альф. Но до Рисса они не должны добраться в любом случае. Пусть попробуют догнать омегу суперкатегории.
Я остановился за несколько метров от минивэна, напротив стоящего на коленях Тара. Дурик шумно сопел расквашенным носом, пялясь в ветки. И куда делась моя утренняя ненависть? Да, он предал нас. Но позволить коммунам мучить истинного омегу значит предать самого себя.
Из двери минивэна вылетела связка чего-то металлически-блестящего, дзынкнула мне под ноги. Чей-то голос приказал:
– Надень.
Я медленно поднял кандалы, ещё медленнее защёлкнул браслеты на своих лодыжках чуть выше старых оков. Каждая секунда промедления расширяла площадь поисков Рисса и снижала шансы коммун найти его.
Теперь мои ноги сковывала короткая цепь толщиной с палец – идти будет напряжно, про бег можно забыть. Подобрав валявшиеся там же, в траве, наручники, я отодвинул выше старые браслеты, что растёрли кожу до крови, и сковал свои руки. От наручников цепь тянулась обратно во тьму минивэна – привязал сам себя, как пса.
– На колени! – приказал тот же голос.
Я послушно опустился напротив Тара.
Скрипнув, раскрылась пассажирская дверь. На поляну шагнул, тыча на меня автоматом, знакомый очкарик с Саардской пластмассовой фабрики. Яйца испуганно сжались, будто на жаркой поляне повеяло затхлостью подвала, где остался висеть на цепях обескровленный Хит Салигер.
Коммуны в бронниках и с автоматами наперевес высыпали из минивэнов. Обступили нас, настороженно вглядываясь в чащу. Семь… Десять… Я насчитал четырнадцать. Всего лишь. Либо остальные окружают сейчас Лахту сплошной цепью, и Риссу сложно будет прорваться, либо… здесь все, кто вышел на охоту.
Последним важно шагнул в траву Эскулап, промакивая носовым платком потную лысину. Как и тогда, в светлой рубахе с мокрыми кругами на подмышках.
– Поздравляю, Шейл, – произнёс он с издёвкой.
Без опаски подойдя к Тару, Эскулап покровительственно похлопал его по башке. Как ручного тигра. А чего им опасаться? Пока Льен у них, Тар им и спляшет, и на дудочке сыграет. Может, и меня убьёт, если прикажут.
– Шейл, ищем? – спросил один из коммун. – Вдруг дальше есть целые дома?
Другой – видимо, тот самый Шейл, тощая оглобля лет сорока – покачал головой.
– Дальше спуск с холма, – ответил. – Здесь не ездят, сам посмотри. Этого вернули – уже хорошо.
– Могут другие быть… – возразил коммун, но Шейл оборвал его:
– Ты часто в лесу охотился?
С опаской выставив стволы, коммуны озирались по сторонам. Дичь глухая: деревья, папоротники. Кусты – где по колено, а где и по пояс, примятые «Листангом», проехавшим тут пару раз.
Клан они искали, понял я. Ведь и прицепились к нам хвостом, чтобы мы привели их к остальным. Теперь сообразили, что Лахта – не то место, где можно надолго обосноваться. Одни руины и тонюсенький ручеёк, застывающий с первыми же морозами. Тут они сели в лужу – обломался весь спектакль с нашим подстроенным побегом с фабрики. Вот Эскулап и поздравлял их издевательски, что хоть меня вернуть смогли.
Горстка коммунских бойцов, оказавшись в лесу, явно бздела. Привыкли к своим саардским тоннелям. Если б они позвали с собой полицаев, у омег из подвала точно не осталось бы шансов. Но, кажется, на нашей стороне оказалась обыкновенная жадность.
– Как вас нашли? – спросил я Тара.
Он кивнул вниз, где бинты в засохшей крови перетягивали его живот.
– Локализатор, – шевельнулись разбитые губы. – Внутри. Во мне.
Я растерянно уставился на его пузо под разрезанными ремнями разгрузки. Идиот я. Был на тыщу процентов уверен, что мы оторвались от хвоста в лесу у Файгата. Но беты не отпустили бы нас, если бы не знали абсолютно точно, что биншаардский снайпер никуда от них не денется. Они прикрепили следилку не к нашим шмоткам, которые мы сбросили. В подвале пластмассовой фабрики они разрезали Тара, вставили следилку прямо в его тело и наспех заштопали. Трындец!
Так было нечестно! Нечестно! Слишком по-коммунски, неправильно, нелогично! Кхарнэ, как с такими тягаться? Ну как? Ещё немного – если бы Рисс не узнал в Таре истинного альфу – локализатор привёл бы ловцов прямиком в новое убежище!
– …один из двух вариантов. – Эскулап поучал остальных бет, вытирая платком лоб. – Если живые дети всё-таки есть, сейчас омега вместе с ними улепётывает отсюда со всех ног. А деревенщина вышел нас отвлечь, чтобы прикрыть свою семью. Это вероятнее всего. Но если всё же Ассасин сказал правду, и детей тут нет… то омега может быть где-то рядом. Сами видите, насколько они слабые и жалкие, когда дело касается их пары. – Он кивнул на Тара.
– Шурат, неси-ка свою штуку! – скомандовал Шейл.
Один из ловцов нырнул в кабину минивэна. Через полминуты выпрыгнул, опасливо обошёл меня по дуге и подал Шейлу длинный прут. На конце прута был закреплён обычный автомобильный прикуриватель.
Хрустя папоротниками, Шейл зашёл мне за спину. Цепь, что привязала меня к минивэну, не дала бы напасть на него. А вот он своим длинным прутом до меня дотянулся бы запросто. Съёжившись, Тар отполз на коленях подальше от прута, отвернул морду.
Я сухо сглотнул. Возможность пыток не была, конечно, сюрпризом. Но разве к такому подготовишься?
Эскулап действительно разбирался в сексозависимых. Однако тут он просчитался. Мой меченый омега не примчится на помощь, когда услышит мои вопли. Не станет выполнять коммунские условия, лишь бы прекратили мучить его альфу. Ему на меня насрать.
Я ничего не мог с собой поделать и трусливо закрыл глаза.
Среди коммун послышалось движение, удивлённые возгласы. Кто-то присвистнул. Я дёрнулся, оглянулся. И земля ушла из-под колен.
Отводя с дороги ветки ясеня, к минивэнам шёл Рисс. В одних штанах, без футболки; плясало солнце на смуглых плечах. ПЛ с глушаком в его руке был направлен на Эскулапа. Другой рукой Рисс размотал с шеи потемневший от пота шарф, он синей змейкой скользнул в траву.
– Ну вот – о чём я и говорил, – довольно сказал Эскулап, поднимая руки. – Значит, детей нет.
Я подскочил, звеня цепями:
– Беги!
Рука Рисса стремительно дёрнулась, раздались два тихих щелчка. Что-то сильно толкнуло меня по ногам. Колени будто занемели. Коммуны шевельнулись, но ПЛ Рисса уже снова был направлен на побледневшего Эскулапа.
– Я – Пятнадцатый! – прозвенело на поляне. – Категория «супер», четвёртый уровень. Был похищен весной при транспортировке из РИС. Вы меня знаете. У меня к вам предложение.
Он остановился под нацеленными на него стволами и повернул голову, чтобы видно было татуировку на шее.
Очкарик ахнул:
– Туды меня в ухо!
– Это он, – шепнул Шейл. – С объявления.
Некоторые коммуны опустили стволы, другие продолжали целиться в Рисса – наверно, оружием со снотворным.
– Спокойно. Брось пистолет. – Эскулап протянул к нему пустые руки. – Тебе не причинят вреда.
– Зачем, Рисс? – выдохнул я в отчаянии.
Неужели ради меня?.. Я того не стою…
Ноги внезапно подкосились, я снова рухнул на колени. В тело впилась лютая боль, перехватило дыхание. Опустив голову, я обнаружил два красных ручья, что начинались чуть выше колен. Это же… Рисс прострелил мне ноги! Какого хрена?!
– Я брошу пистолет, – уверенно сказал малыш, – когда вы согласитесь на сделку. Если не согласитесь… – ПЛ в руке Рисса описал дугу, уткнувшись в его собственный висок. – Я выстрелю сюда. Вы потеряете мно-о-о-ого денег. Попытаетесь меня усыпить – всё равно потеряете много денег. Успею выстрелить, прежде чем усну.
Что он творил, что творил, господи! Я дышать не мог. Это было слишком: два куска свинца во мне и осознание, что омегу своего сберечь не сумел…
– Успокойся. – Эскулап сделал шаг к нему. – Не нужно делать глупостей. Вдруг палец дёрнется случайно, и всё… Ты же не хочешь умирать, да? Что ещё за сделка?
– Я хочу, чтобы вы отпустили Тара Леннарта, – выпалил Рисс.
Коммуны загалдели, зафыркали насмешливо: вот это заява!
Эскулап покачал головой:
– Чтобы он снова убивал? Это невозможно.
– Он стоит двести тысяч! – подгавкнул кто-то.
– У него руки в крови по плечи!
Рисс невозмутимо пёр своё:
– Попробуйте поймать его в другой раз. Он стоит всего двести тысяч. Если вы его отпустите, то, во-первых, получите меня. За меня дадут больше, чем двести тысяч. Во-вторых, мне известно, где находятся омеги, которые сбежали пять дней назад из РИС. Из них двадцать четыре «супера», за каждого из которых тоже дадут больше, чем за Тара Леннарта. И альфы из гетерогаметного сектора. И ещё семнадцать омег и несколько альф из повстанцев. И девяносто семь их детей. Вы получите всех, если сейчас дадите Тару Леннарту уйти.
Я ушам не верил! Легко и просто Рисс предал нас. Кериса, Халлара, моих сыновей. Меня самого…
Эх, дурачок.
Эскулап не просчитался. Когда дело касается пары, мы становимся жалкими и слабыми. Тем более, когда пара истинная.
– Что-то разводом попахивает, – недоверчиво скривился очкарик.
Шейл кивнул:
– Больно говорлив для асоциального.
– Вот-вот, – отозвались из толпы. – Больно социален.
Презрительно глянув на ловцов, Рисс медленно повернулся к ним спиной, демонстрируя испещрённую татухами спину. ПЛ также целил в его висок.
– Он. Никаких сомнений, – определил Эскулап. – Четвёртый уровень это… специальная разработка. Ускоренная обучаемость – одна из основных характеристик. Успел за три месяца социализироваться. И даже истинного узнал. – Он снова похлопал по башке ручного Тара. – Недооценил я тебя, альфа. Ты у нас, значит, тоже какой-то талант?
Тар не протестовал, он косил подбитым глазом на минивэн, в глубине которого удерживали Льена.
– Да как можно омеге верить?! – сказал кто-то. – Врёт он всё!
Развернувшийся обратно Рисс глазом не моргнул.
– Если я вру про остальных, у вас всё равно останусь я, – заявил в ответ. – За меня награда намного больше, чем за него. Вы же ради денег здесь? Отпустите Тара Леннарта. А потом я поеду с вами по своей воле. И вы убедитесь, что я не вру.
В голове гудело: жизнь обильно хлестала из меня, пропитывая землю под коленями. Рисс мышцы прострелил, вслепую – пули застряли в теле. Хотел бы насмерть – целил бы в артерию. «Супер» не мог ошибиться, Халлар учил его. Зачем тогда?
Скрипя зубами, я зажал раны пальцами, не отрывая от Рисса взгляд. Кхарнэ, он говорил с превосходством, будто действительно был хозяином положения. Наивный малыш не знал, что с коммунами невозможно сговориться и поладить. Вон Хит сговаривался – и чем это кончилось?
В своей детской попытке спасти Тара Рисс просрал шанс на свободу, который дал ему я. Сейчас ему даже страшно не было – только нервно-горячо. Я чувствовал, насколько горячо. Я уже испытывал такое – перед тем, как проглотить парник, когда висел на цепях в подвале пластмассовой фабрики.
Рисс готовился нажать спуск.
– Не надо… – проскрипел я, задыхаясь от боли. Вселенная сжалась, и остались только мы: Рисс, неотрывно глядящий на поверженного Тара, и я, глядящий на Рисса. – Детка… милый…
Ненавидь, топчи, предавай. Только живи.
Остальное можно исправить. Всё-всё исправить! Даже если Рисс сдаст убежище, Бернард найдёт способ срочно предупредить Халлара. Они перевезут клан – куда угодно, ловцы не найдут их…
Возмущённый голос Эскулапа донёсся будто издалека:
– Как можно?! Вы делаете серьёзную ошибку, Шейл! Он профессионал! Больше вам его не поймать!
Я выпал из транса. Мне почудилось или…
Шейл обращался к Риссу:
– Ты должен понимать, Пятнадцатый. Мы не можем допустить, чтобы он снова стрелял в мирных граждан… Шурат, заведи машину.
Коммун в броннике влез за руль «Пирогов товарища Волле»; рыкнул мотор.
– Это произвол! – заспорил Эскулап с Шейлом. – Вы нарушаете интересы общества!
Я что-то не понял ни фига…
Шейл подошёл к Эскулапу, требовательно протянул руку:
– Коммуна наделила меня полномочиями принимать такие решения. Я действую в их пределах. И как раз собираюсь позаботиться о том, чтобы учесть интересы общества. Мы благодарны вам за помощь, но теперь… будьте добры, товарищ.
Возмущённо фыркающий Эскулап развёл руками и, бормоча протесты себе под нос, сунулся в открытую дверь минивэна. С кряхтением вылез и подал Шейлу амбарный замок с тянущейся за ним цепью.
Другой конец цепи вёл к наручникам Тара.
Не может быть…
Шейл демонстративно поднял замок, показывая его Риссу. Господи, неужто правда отпустит?
– Не думайте, что я глупый! – сказал малыш, перекрикивая рычание движка. – Сначала отключите ваш локализатор.
– Илес! – Шейл устало вздохнул. – Вытащи его.
Рисс встревожился:
– Вытащить?
– Он неглубоко, – успокоил Шейл.
Один из его шестёрок юркнул в кабину минивэна, там раздался хруст, скрип, грохот. С кислой рожей Илес вытянул на свет здоровенный автомобильный динамик с торчащими обрывками диффузора, бросил на землю. Подобрав увесистую каменюку, несколько раз долбанул по корзине и поднял из травы металлический бублик диаметром с тарелку.
Магнит. Ну, конечно. Мы на таких отвёртки вешали в мастерской.
Бублик шлёпнулся в траву перед Таром.
– Сам допрёшь, альфа, или на пальцах объяснить? – пренебрежительно сказал ему Шейл.
Дурик зевал на облака. Тупил, пока Рисс держал дуло у виска – ведь и правда, палец дрогнет – и всё. Я рявкнул:
– Возьми!
Стоящие кружком коммуны аж отшатнулись. Тар разморозился, неловко рванул на себе окровавленные бинты скованными руками. Неряшливый шов под ними, который начал затягиваться, разошёлся снова – видать, пинали намеренно.
Подхватив магнит, Тар приложил его к ране. Битая морда скривилась; он зашипел сквозь зубы. Из-под бублика заструилась кровь, пропитала штаны, будто на Тара надели кровавый фартук. Сунув под магнит пальцы, Тар ковырнул там, и что-то влажно чмякнуло.
Я бы в жизни не догадался, что так можно.
Отброшенный магнит упал под ноги Шейлу. Тот с усилием отколупал от него кругляшок локализатора и поднял с победным видом.
– Видишь? – сказал Риссу. – Он чист.
– Теперь снимите цепи. – Малыш застыл от напряжения: он слабо верил в успех, как и я. Горячее перед последним нырком в неизвестность – это когда уже ни на что не надеешься.
– Я не уйду без Льена, – прохрипел Тар, зажимая раскуроченное пузо.
Разве могло быть иначе?
– Отпустите его омегу, – скомандовал Рисс. – Он ни на что не годная пустышка, даже рожать больше не будет. Сколько вы за него получили бы? Пять тысяч?
– Не много ты требуешь? – Шейл хмыкнул раздражённо.
Рисс не смутился.
– Я требую только одно: чтобы Тар Леннарт ушёл отсюда живым и свободным. Если для этого нужно отдать ему омегу – отдайте.
Шейл цокнул языком:
– Специальная разработка… Илес! Отдай омегу.
В отличие от Эскулапа, тщедушный Илес Тара и меня опасался. Прокрался мимо, не поворачиваясь к нам спиной. Тар подался вперёд, нетерпеливо вытянул шею.
В открытых дверях минивэна показался, щурясь на свет, самый крутояйцый омега в клане. С кляпом во рту, зарёванным лицом и скованными впереди руками. С его ладоней капала кровь; наполовину выдранный ноготь на большом пальце висел на куске мяса. На втором большом пальце ногтя не было.
Я охнул. Мрази! С омегой так. С омегой! Какие с ними договоры? Прав Халлар – под корень всех до единого!
Тар дёрнулся навстречу, поймал Льена, который вывалился из минивэна, звеня цепями на ногах. И даже сейчас – измученный, дрожащий от боли, Льен оставался собой. Возмущённо оттолкнул Тара, который привёл коммун в Лахту. Развернувшись на коленях, яростно замычал сквозь кляп: Рисса проклинал. Льен не считал, что их с Таром жизни стоят жизней всего клана.
Но так считал Рисс.
В лице Льена с опухшими от рыданий глазами и красным носом было столько ненависти… что захотелось загородить от неё Рисса собой.
– Теперь снимите цепи, – повторил малыш.
Шейл не торопился доставать ключи от наручников. Я же чуял, знал, что не выгорит ни хрена. Рисс – дитё, не ему тягаться с бетами.
– Твоё единственное требование – чтобы мы дали ему уйти живым и свободным… – произнёс Шейл, наматывая цепь Тара на руку. – Но мой долг перед коммуной и обществом не позволяет отпустить биншаардского снайпера. Все, кого он расстреляет, будут на моей совести. Пойми это, Пятнадцатый. Поэтому… Так и быть, я сделаю, как ты хочешь. Тар Леннарт уйдёт отсюда живым и свободным.
– Уйдёт? – пискнул Рисс неверяще.
– Уйдёт. Но больше никогда не станет стрелять в моих сограждан.
Зловеще это звучало. Мы у них на привязи, как захотят – так и расправятся. Что можно сделать со снайпером, чтобы он никогда больше не стал стрелять?
Хоть бы не глаза…
От Рисса повеяло триумфом. Глупенький, он не допёр ещё, что радоваться рано. Зато Льен допёр: перестав гневно мычать на Рисса, он настороженно зыркал на коммун.
Шейл намотал цепь на руку – и ка-а-ак дёрнет. Хотел свалить Тара, но тот только шатнулся от толчка, стоя на коленях.
– Лечь! – скомандовал ему Шейл. – Лицом вниз. Давай!
Тар растерянно заоглядывался. Придурок, он не понимал, что из-за него Рисс на грани. Что на грани мы все.
– Ложись! – гаркнул я.
Подтолкнул бы его, но когда вокруг десятки нервных бет с автоматами, лучше не делать резких движений.
Продолжая зажимать пузо, Тар завалился в бурьян. Шейл снова дёрнул за цепь:
– Руки вперёд!
Тар послушно вытянул руки перед головой – раненое пузо по земле тёрлось. С десяток стволов смотрели ему в спину.
Оглянувшись на поляне, Шейл отошёл к ближайшим развалинам. Поковырявшись, с натугой вытащил из-под обломков, длинную железную хрень: широкий уголок от какого-то каркаса. Шкребя по земле, подтащил уголок и подсунул под скованные запястья Тара.
Я оцепенел: Рисс затопил меня ужасом.
– Шурат! – крикнул Шейл. – Ну-ка, давай!
Коммун в броннике, что сидел за рулём «Пирогов товарища Волле», дал по газам. Высунулся в окно, чтобы видеть, куда едет. «Пироги», переваливаясь на кочках, сделали медленный круг по поляне.
Только бы Рисс выдержал, кхарнэ, только бы не сделал ещё хуже!
Не выдержал Льен. Подскочил на скованных ногах защитить Тара – тупо, яростно, на стволы. Кто-то засадил ему прикладом в висок; обмякшее тело рухнуло в папоротники.
Я не мог смотреть, я пялился на Рисса. Только слышал, как переднее колесо «Пирогов», сминая бурьян, наехало на вытянутые руки Тара, как отчётливо хрустнуло. Скрипнув передачей, «Пироги» катнулись назад, перемалывая, перетирая в месиво сломанные кости.
Рисс не шевельнулся, не изменился в лице, только часто-часто поднималась голая грудь. Спокойный и почти равнодушный, он бесконечно долго стоял и смотрел, как Тар катается по траве, завывая в лахтинское небо.
Лучший снайпер Федерации, который никогда больше не сможет взять оружие.
Я прирос к земле столбом. От потери крови начало звенеть в ушах; чёрные «бронники» расплывались перед глазами. Качнись не туда – они и меня расплющат. Чего им со мной церемониться? Стандартный деревенщина, ценности ноль. Им, может, даже забавно будет наблюдать, как я стану так же биться в трясучке и грызть землю. Стоят вон – хоть бы один поморщился.
Сунув в затылок одуревшему от боли Тару аж три дула, бздливые коммуны сняли с него железо.
– Льен! – Дурик на локтях подполз к лежащему без чувств телу.
Я осмелился взглянуть – ни рваных ран, ни торчащих обломков костей. Размозжённые ладони Тара, уделанные кровью, выглядели целыми, только наливались неестественной синевой и висели безвольно.
– Свободен, – сказал Тару Шейл. – Мотай с глаз моих… Ох, и везучий ты.
Я захлопал глазами – неужели всё-таки…
Тар рывком подсунул руки под омежье тело, снова отчаянно взвыл. Я поёжился: так недолго и отрубиться от травматического шока. С трудом подняв Льена, Тар перекинул его через плечо и поднялся. Его штормило; штаны уже до колен пропитались кровью.
Он не оглянулся, так и не сказал ни слова Риссу. Шатаясь, по-таровски молча заковылял к чаще сквозь коридор из стволов: беты ссыкливо расступались с дороги.
Вот сейчас и должна была последовать очередь в спину.
Не может же быть, чтобы и правда…
Покачивая зелёными серёжками, ясень скрыл из виду красную башку в свежих ссадинах и омежьи руки, что свисали с плеча Тара и болтались в такт шагам.
Правда…
– Всем стоять на месте! – вскинулся Рисс. – Я каждого вижу.
– Споко-о-ойно, – протянул Шейл. – Мы уговор выполнили. Теперь будь хорошим омегой, опусти пист…
Рисс вспыхнул раздражением:
– Повторяю: не надо считать меня глупым! Я не говорил, что опущу оружие немедленно. Брошу пистолет – и вы тут же пойдёте за Таром по следу! Нет уж! Сейчас вы все сядете по машинам. Сначала в эту. – Он кивнул на «Пироги». – Эта поедет первой, чтобы я её видел. Остальные сядут вместе со мной в другую машину. Спустимся с холма и двинем на запад. Нигде не останавливаться, никому не выходить. И только когда въедем в Сигат, я отдам вам пистолет.
Малыш уводил их подальше от Тара, в другую сторону. Хотел выиграть для него время – целых двадцать минут.
Шейл подумал и снисходительно ухмыльнулся:
– Резонно... Хитрющая ты зверушка! Не будь ты омегой, я б тебя в отряд взял.
Беты опять зафыркали свысока. Глумились над тем, кто на голову выше них – что по разуму, что по духу. Шейл перешёл на деловой тон, прервав зубоскальство:
– Только всё-таки поставь на предохранитель, мало ли… Корт! Илес! – Он кликнул своих шестёрок, ткнул на меня пальцем. – Грузите его.
– Нет! – Возглас Рисса остановил шестёрок, что дёрнулись исполнять приказ. – Этот альфа обманом связал меня меткой. Я должен избавиться от этой связи. Поэтому вы не заберёте его в РИС. Он умрёт здесь.
Как мощным пинком под дых. В самом жутком кошмаре не приснилось бы, что сотни раз зацелованные губы могут говорить такое обо мне. Но презрительное выражение на лице Рисса никак не вязалось с тем, что он ощущал на самом деле: благодарность за прошлое и сожаление, что так вышло. Я чувствовал подобное, когда Керис умолял меня не ехать в проклятый Саард.
И теперь я понял, почему Рисс прострелил мне ноги.
Малыш меня не предал. Он вытащил Тара и теперь пытался вытащить меня. Нелюбимого, ненужного – всё равно пытался. Мой умный бесстрашный омежка; я достоин разве что подошвы его вылизывать…
– Вот теперь ты меня дуришь, – сказал Шейл Риссу и направил автомат мне в голову. – Если хочешь, чтобы он сдох, давай его прямо сейчас и пристрелим.
От Рисса донёсся не страх. Раздражение.
– Я же говорю: этот альфа связал меня меткой, – ответил малыш. – Когда он умрёт, это будет… очень острое для меня переживание. А в ближайшие полчаса я должен себя контролировать. У него два тяжёлых огнестрела; без медицинской помощи он умрёт здесь меньше, чем через час. Вы… по мне поймёте, когда это произойдёт.
Шейл переглянулся с Эскулапом. Старпёр пожал плечами, вытирая платком лоб, пробормотал:
– Гибель партнёра… эм-м-м… даже при отсутствии взаимной симпатии – очень травмирующее событие. Спектр эмоциональных реакций от чрезмерно бурной до полной апатии. Зависит от особенностей психики. И если…
Очкарик перебил нетерпеливо:
– Возьмём лося с собой! Пускай сдохнет в дороге.
– Не возьмём! – отрезал Рисс. Голос дрогнул, словно он готов был заплакать. – Я не могу быть уверен, что когда брошу пистолет, вы не откачаете его, чтобы потом продать в Институт. И я снова должен буду переживать всё, что переживает он. Вы не представляете, что это такое: когда ему постоянно плохо, и он душит меня этим! С утра до ночи – плохо, плохо! Я мог отдохнуть от этого «плохо», только когда он вставлял в меня член! И это на свободе. А как он будет киснуть в Институте? Нет уж, хватит с меня! Вам же ценен мой душевный комфорт? Регулярный цикл, хороший сон и аппетит. Если так, то я должен от него избавиться! Переболеть и забыть!
Рисс ныл, умолял. Что ни слово – гвоздь мне в душу. Я знал точно: сейчас он почти не актёрствовал. В том, что он говорил, было слишком много жуткой правды.
– Развод это! – завозмущались «бронники».
– Пятьдесят на пятьдесят, – покачал головой Шейл. – Если и развод, то красивый, согласитесь. Никогда не думал, что скажу подобное, но этот омега демонстрирует поведение, достойное уважения… Бросьте альфу. Пусть живёт. Пока.
Голова кружилась уже так, что всё плыло перед глазами; заложило уши. Окружавшие меня чёрные силуэты всосались в открытую дверь «Пирогов». Двигатель, чихнув, затарахтел.
Я собрал все силы: только бы не отрубиться. Не отрубаться! Не сейчас! Увезут же Рисса – нужно что-то сделать!
Но уже не смог бы даже встать.
Из открытой двери минивэна вылетел мне под ноги амбарный замок. Меня спустили с цепи, забыв снять наручники.
– Рисс… – Пересохшие губы не слушались, затерялся голос.
Лес вокруг закружился каруселью, ускоряясь.
– Рисс…
Меня обдало его ароматом, когда он прошёл мимо. Я видел, как смуглая тень скользнула в распахнутое чрево минивэна, слышал, как грохнула, захлопываясь, дверь.
Он не мог попрощаться, он играл роль.
Или не захотел…
Гул в ушах нарастал, давил на мозги. Две громадины на колёсах, обдавая меня выхлопными газами, протряслись в сторону подвала, где прятались два десятка омег, и, переваливаясь на неровной дороге, захрустели бурьяном, спускаясь с холма к трассе.
Небо над Лахтой начало чернеть.
Меня затрясли чьи-то руки, рядом заверещал Арон:
– Дарайн! Дарайн! Не мри, мы щас, щас!
С меня сорвали завязанную на поясе рубаху, треснула ткань. Оторванные рукава перетянули бессильные ноги. Я стал одной сплошной болью.
Кругом суетились:
– Туз, хватай там!
– Сюда, скорей!
– Несите!
– Клади здесь!
Кто-то квохтал и бормотал рядом, я лежал без сил. Проигрывал битву с собой: чернота почти поглотила меня. Но сквозь гул в ушах услышал звук, который заставил вынырнуть, вырваться из тьмы.
Резкий металлический щелчок.
Кто-то дослал патрон в «танатос».
Из последних сил я заставил себя видеть. Меня успели перетащить на поляну, откуда открывался вид на трассу. В нескольких метрах от меня, на краю, где начинался спуск с холма, маячила драная спина Бернарда. Стоя на колене, он целился вниз через просветы между листьями. Бандура любимой таровской игрушки на его плече означала только одно. Чума рехнулся!
– Нет! – Я в ужасе дёрнулся вперёд, ватное тело не слушалось. – Бернард! Нужно предупредить Халлара!
– Дарайн, лежи!
Чьи-то руки прижимали меня к траве, я не видел, чьи.
Бернарду нельзя было нажимать спуск! Пусть клан снова потеряет дом, пусть на нас будут охотиться ловцы, пусть весь мир перевернётся. Но мой омега должен жить!
– Бернард! – Я взвыл от бессилия: чужие руки не давали подняться. – Перевезём клан в другое убежище! Мы успеем!
– Нам некуда перевозить их, брат, – послышался голос Гая.
Он был согласен с приговором Риссу! Они все были согласны, все рехнулись!
Я не унимался:
– Рисс будет тянуть время, блефовать! Он их обует, вы же слышали, как он чесать может! И как же то, что жизнь омеги бесценна?
– У меня там трое сыновей, – отозвался Туз. – Двое из них тоже омеги.
Чума отворачивался от прицела, колебался. Замер палец на крючке. Далеко внизу белое пятно минивэна ползло в закат по серой ленте шоссе.
– Кхарнэ! – Бернард резко скинул «танатос» с плеча, виновато оглянулся на нас. – Не могу я… омегу…
Туз пожал плечами, отворачивая морду; Гай опустил глаза, мол, на меня не рассчитывайте.
Да кто из альф такое смог бы? Никто. Я растёкся от облегчения: если даже Бернард не в силах перебороть закон природы…
Да, мы влипли, но это не конец. С Риссом не случилось ничего непоправимого. Я встану на ноги и вытащу его, верну себе!
Руки, что прижимали меня к земле, отпустили мои плечи. Кто-то прошёл мимо к Бернарду, хрустя папоротником. Перед глазами плыло, я с трудом мог сфокусировать взгляд. Услышал спокойное:
– Дай мне.
Паника подстегнула – я поднялся, опираясь на локти.
На краю, где начинался спуск с холма, Арон встал на колено и положил на плечо «танатос». Арон, который срать хотел на природу с её законами.
– Не смей! – заорал я. – Ты слово дал не причинять ему вреда!
– Я обещал не трогать его. – Арон посмотрел в прицел. – Но только если он не будет угрожать моим близким.
Далёкий минивэн белел на трассе уже не пятном – крошечной пуговкой.
Я не помнил о долге, не думал о детях. Да какое там – лежал почти в отрубе с пробитыми ногами. Но истинному омеге грозила гибель. И взгляд заволокло алой яростью.
Всё глубинное, звериное и мощное, что было во мне, подбросило тело в последнем рывке. Высвободило все резервы, заставило сокращаться обескровленные мышцы.
Бешеный порыв протащил меня по траве. Бросок вперёд – выдранный из рук Арона «танатос» полетел с холма. Руки в наручниках нашли его шею – удар затылком о землю, ещё, ещё! Не сметь! Моего! Рисса!
– Дарайн!
– Хватит!
Из горла рвался рёв. Я отбрыкивался от чьих-то рук, что оттащили меня от посмевшего. Рёв взлетел над деревьями; казалось, горит и обугливается душа. Я не смог, я всё просрал, я ничтожество!
Сквозь отступившую пелену ярости проступила кровавая лужа под головой Арона; в его стекленеющих глазах отражалось лахтинское небо.
Далеко внизу, над трассой на Сигат, на месте белой пуговки минивэна распухал красный, с багровыми вкраплениями, взрыв.
суббота, 31 августа 2019
Глава 32
26 июля **75 года
«Дубовая роща», где нет ни единого дуба
Глюки всё-таки прибыли – на третьи сутки без сна. Сидя на вершине заброшки, придавленный к бетону палящими лучами, я услышал принесённый со стороны города тот самый предсмертный вопль. Словно молила о помощи иссохшая растресканная земля пустоши перед Стеной.
Я встрепенулся; перегретые оковы, что остались от цепей, обожгли кожу. Задремал, что ли? Быстрый взгляд вниз успокоил: всё тихо, посторонние среди заброшек не шастают.
Запястья и лодыжки саднили: постоянно ёрзая по потному телу, оковы натёрли раны. Впрочем, саднило всё; я сгорел на солнцепёке ещё вчера. Зато ночью потребовалась лишь пара горстей горянки – меня трясло в ознобе, а плечи пылали так, что стало не до сна. Сегодня сгорю ещё хуже.
Громада солнца нещадно плавила «Дубовую рощу» с первых рассветных лучей. Вчера я просидел на крыше, пока перед глазами чернеть не начало от жары. Но дежурные до сих пор не явились. Я грешил на то, что без часов пропустил полдень, поэтому сегодня попёрся наверх, едва солнце выкатилось из-за Стены. Теперь оно невыносимо медленно валилось за лесополосу на западе. Наверное, уже можно уходить в тень.
Пустая бутылка из-под воды со вчерашнего вечера лежала этажом ниже, рядом с коробкой галет и консервов. Есть не хотелось. От жажды ныло в висках, неповоротливый язык лип к нёбу, а в усталые глаза будто песку насыпали.
Лесополоса виднелась в бинокль, вон же она, недостижимая. Какого хрена, Вегард, Райдон или кто там есть? Меня надолго не хватит.
Непослушные руки сами направили бинокль в сторону котлована, где под сухими ветками прятался «Шеро». Было ясно, что идти туда бессмысленно, но «Шеро» дразнил своей близостью, и перед искушением я не устоял. Мог ведь ошибиться утром? Конечно, мог.
Надежды оказалось достаточно, чтобы отскрести себя от картонной подстилки и подняться на ноги. На спуске вниз я держался за стену, рискуя сверзиться в лестничный пролёт. Перед глазами мелькали чёрные пятна, а перила строители заброшки не соорудили. Нагретый ПЛ я сжимал в ладони: как вытащил его из коробки с припасами вчера, так и не расставался.
Возле забросанного ветками «Шеро» было тихо, только кригачи горланили в верхушках берёз. Любовнички мёртво дрыхли с вечера. Через приопущенные окна несло знакомой смесью запахов, как из бокса после вязки. Внутри, наверно, безумная духота.
Пустые пластиковые бутылки лежали под веткой ровным рядком, как я их утром выложил. Тар и Льен выбросили их из окна, высосав полностью. Этой воды хватило бы нам троим на неделю, если не шиковать.
Я пересчитал: бутылок было восемь. Ровно восемь. Пересчитал снова, тыкая дулом ПЛ в каждую: нет, всё верно, восемь литровок – по прозрачным стенкам внутри перекатываются капли. Девятую выпил я.
Никакой ошибки. Ничего мне тут не светит.
Чёртову десятую бутылку я видел. Сквозь щель между сухими ветками, через лобовое стекло «Шеро». Бутылка лежала на кожаной торпеде, и сквозь прозрачные бока маняще поблёскивала она. Вода. Мокрая, жидкая.
Почти полбутылки для омеги, который проснётся после течки с кишками пустыми, как у новорождённого.
По-дебильному потоптавшись у «Шеро», я побрёл обратно к высотке. Десятая бутылка стояла перед глазами, я ясно видел её всю – с шестью выпуклостями на донышке, с изгибами и рельефными боками, с белой винтовой крышкой и рекламой «ультраосвежающего арбузника» на ней. Уже казалось, что выпить омыватель стёкол не такая уж плохая идея.
Семена горянки закончились, когда на мой пятнадцатый этаж заглянули красные вечерние лучи. Я уселся у проёма для огромного панорамного окна, наблюдая закат; снаружи даже повеяло подобием ветерка. И раскалённую пустошь, и недалёкое шоссе с редко проезжающим транспортом, и «Дубовую рощу» – всё подсветило розовым. Казалось, в воздухе распылили кровь. Лесополоса на западе пылала, охваченная закатным заревом.
Ныли обожжённые плечи и лицо, будто по мне наждаком прошлись. Крупным таким, тридцаточкой. Даже к стене спиной не прислониться – больно. Я смял пустой пакет, с трудом пережёвывая надоевшую за два дня гадость. Слюны не хватало катастрофически.
Я растягивал семена, как мог, но дальше никак. Внутренние резервы были исчерпаны, я держался на подсосе. Часа на два горянка отгонит сон, а потом сдамся.
И, будто назло, не успел я дожевать семена, как ветки, скрывающие «Шеро», зашевелились, и из машины выполз Тар. Вот конь педальный. Не мог на десять минут раньше очухаться? Мне теперь два часа не уснуть.
Горянка подействовала сразу. Мозги слегонца прополоскало, пока Тар поднимался от котлована ко мне на пятнадцатый этаж, так что встречал я его огурцом. Хоть и вялым.
Ещё до того, как он забрался по лестнице, донесло запах. Пота, крови, спермы, прокисшей на жаре смазки – убойный коктейль смешанной омежье-альфьей вонищи. Неужели и от меня так после вязки с течным омегой несёт? Дома мы, как проснёмся, первым делом – в купальню.
Тар вошёл без приветствия, шатаясь, и тут же заковылял к коробке с припасами. Выглядел он далеко не умиротворённым. Трясущимися руками рванул картонную крышку, вытащил ложку, жестяную банку тушёнки с кашей, короткий нож.
– Не советую, – сказал я. – Мясо солёное, а воды нет.
Несколько секунд он пялился на меня, на тушёнку, на оставшиеся в коробке галеты. Потом схватил банку и плюхнулся на голый пол рядом со мной, но ближе к окну, чтобы видно было «Шеро». Нож с размаху воткнулся в жесть, крышка банки скрежетнула. Тар криво взрезал её тремя рывками ножа, отогнул и с жадностью набил полный рот.
Понятно. Рассуждать трезво в таком состоянии нереально.
Выглядел он так же грязно, как и вонял. Весь в подтёках засохших выделений; бинты на руке и вокруг резаного брюха почернели, будто он их с месяц таскал. На брюхе бинт держался только потому, что прилип, когда рана кровила, да так и высох. Плечи раскрасились глубокими следами от ногтей: с одной стороны пять царапин, с другой – три.
Полкило мясной каши исчезло за пару минут. Тар раздражённо отшвырнул пустую банку. Что это с ним? Должен по потолку бегать от радости, а он… злится?
Подскочив обратно к коробке, Тар завопил с возмущением:
– Где еда для Льена?
Я показал пальцем в оконный проём, на стоящую напротив заброшку:
– Там. Между четырнадцатым и пятнадцатым этажом, на лестнице.
Он думал, что я, подыхающий от жажды, буду сидеть тут рядом с пакетом груш? У меня сила воли не бесконечная. Я и ходил-то туда всего раз, недавно, и сожрал всего-то две штуки – самых малюсеньких. Иначе б уже свалился.
Вытащив из коробки вторую банку консервов, Тар вернулся к окну. Вскрыл её уже размеренно, выпилив ножом идеальный кружок в крышке.
Через полбанки ложка замелькала реже. Сытый Тар откинулся на стену, придирчиво ковыряясь в еде, чтобы выбрать мясо. Раздражённо сопеть он перестал, но умиротворённым по-прежнему не казался. Я столько лет ненавидел его за томно-довольную харю, с которой он приходил в кухню после каждой течки Льена. Сейчас от томного довольства не было ни следа. Тар выглядел просто усталым.
– Наверно, тебя надо поздравить, – сказал я. – Получил, что хотел?
Тар посмотрел вниз, на «Шеро».
– Я хотел другого, – вздохнул он. – Но согласился на это.
Я нахмурился: чего тут ещё можно хотеть? Ему мало вязки с течным истинным? Или обстановка в «Шеро» с температурой под сорок не по душе пришлась? Так, извините, он, вообще-то, самый разыскиваемый преступник в Федерации, и это по его милости мы бросили пещеру с уютными боксами. Вон Халлар с Керисом первый раз вязались на свалке под дождём, и ничего.
Хотя, возможно, дело было в Льене. Настойку полыни-то он выбросил, но глубинный страх так просто из головы не изгнать. У Тара, конечно, напряги с распознаванием чужих чувств, но он не может совсем не замечать тоску своего омеги.
– Ну… всё равно поздравляю, – сказал я. – В этот раз должно получиться. Родится альфа или омега.
Не может же снайпер промазать два раза подряд.
– Не родится. – Тар равнодушно возился ложкой в банке. – Льен не забеременеет.
– С чего ты взял?
Я испугался: почему они с Льеном уверены, что трёх месяцев глотания настойки было достаточно, чтобы сделать его бесплодным? Никто не знает, сколько достаточно. Даже Абир не знает. Он сам надеется до сих пор. Неужто Льен все три месяца хлебал полынь литрами? В безумных количествах, в сумасшедшей концентрации? Он же безбашенный!
– Я дал ему слово, – сказал Тар, продолжая жевать. – Ещё дома. Иначе он не согласился бы снова стать моим омегой. Льен больше не хочет иметь детей, он тебе говорил.
Перегрелись они оба, что ли?
– Хм-м-м, Тар… Извини, конечно, это не моё дело. Но… ты чем думал, когда давал такое слово? Ты правда считаешь, что можешь это гарантировать?
А Льен? Чем он думал, когда такую гарантию принял? Эти двое стоили друг друга, шизики.
– Когда давал слово, я был уверен. – Он погрустнел. – Не ожидал, что будет так трудно его сдержать. Я же старался, чтоб Льену понравилось. Чтоб он потом не говорил опять… что с меня никакого толку. Были моменты, когда думал, что всё, не смогу. Но всё-таки у меня получилось.
То ли я от недостатка сна тупил, то ли он просто порол чушь – это же Тар.
– Что получилось? У Льена была течка. Думаешь, я этот запах не знаю? Отсюда видно было, как ты старался – бедный «Шеро» вчера весь день ходуном ходил. Как раз от такого и бывают дети, если ты забыл.
– Дети бывают, когда во время течки яйцеклетка соединяется со сперматозоидом, – сумничал Тар. – Если они не соединятся, беременности не будет.
Офигеть!
Я поражённо уставился на Тара, который равнодушно громыхал ложкой, выскребая банку.
– И как ты можешь на это повлиять? Запретишь им соединяться?
– Нужно не кончать внутри омеги, – объяснил он. – Только снаружи.
Я так глазами и заблымал. Батюшки! Гениально.
Это шедевр. Вершина догадливости. И не надо никакой полыни, и не нужно омегу травить!
Но как? Какие перевёрнутые мозги надо иметь, чтоб допереть до такого?
Какое надо иметь самообладание, чтоб это осуществить? Ни на минуту не расслабиться, не уйти в отрыв, только и думай, как бы вытащить вовремя. Да чтоб ещё и омега доволен остался. Они ж течные за член в заднице на всё готовы – до мольбы, до слёз. А если снаружи кончить, надо ждать, пока узел уменьшится, омега за это время на говно изойдёт. Раз Тар говорит, что из кожи лез, чтобы перед Льеном выслужиться, получается, Тару самому надо было вообще не кончать. Часами.
Такое невозможно. Ни для меня, ни для кого-то суперопытного, даже для Халлара. Уж тем более не в двадцать лет, не после годового перерыва, не для раненого и мертвецки усталого альфы.
А у него – ты смотри – получилось! Тар и правда робот какой-то. То-то я и думаю, почему он удовлетворённым не выглядит? Отчего бесится и банки швыряет? Да, он получил Льена обратно, но какой ценой? И получил ли?
– Сам додумался? – спросил я восхищённо.
Он покачал головой.
– Отец рассказал, почему у них не рождались новые дети.
И здесь отец. Ну да, в бегах по лесам – какие им были дети?
Я по привычке позавидовал Тару. Халлар и не думал учить нас, какие бывают способы трахать омег. Суть объяснил – и в бой, альфята. Меня Керис просвещал уже в процессе, вовек благодарен буду. Но отец Тара научил его такому, чему я, быть может, вообще никогда не научусь. Например, плавать, десятку из десяти выбивать с километра. Вдруг он и в боксе вытворял что-то эдакое, из-за чего Льен и лип к нему ещё до ссоры? Вдруг он в лазарете после родов обсерал постельные умения Тара просто от злости? Льену что – он как дыхнул, так брехнул, актёр же.
Я опомнился:
– Тебе девять лет было! И родители вязались в лесу рядом с тобой? Ты что – всё это видел?
Он посмотрел, как на идиота.
– Я их охранял.
Я поднял брови: ну и семейка. Потечёт, значит, отец-омега, парочка – нырь в кусты, а ребёнок-пофигист с автоматом от коммуняк их бережёт. Двое суток, пока ещё выспятся. Это ж амбец! Он точно робот, и его отец-альфа такой же был, стопудово.
– Погодь, – вспомнил я. – Если не кончать внутри, это же получается… никакой сцепки?
Я сочувственно поглядел на Тара, который сам, добровольно, лишил себя самого сладкого, и говорил об этом так буднично, словно отказался от сахара к чаю.
– Да, вчера сцепку было нельзя. – Он отставил пустую банку и отодвинул оковы от цепи на здоровой руке, блеснув счастливой улыбкой. – Зато сегодня – можно.
Его запястья под оковами покрылись кровавыми потёртостями ещё больше, чем мои. А на сгибе, под большим пальцем, там, где сходились линии ладони, краснела знакомая полоса.
– Метка… – обомлел я.
Сквозь всю эту вонь я и не заметил, что его собственный запах изменился!
Не сообразишь сразу, как к этому относиться. С одной стороны, метка – это шикарно. Больше никаких размолвок в их паре. Предыдущая всему клану стоила слишком дорого. Но, с другой стороны… У эмпатии недостатков куда больше, чем кажется. Льен поступил опрометчиво, связав себя с альфой, в голову укушенным. Кто знает, что за лютую смесь из эмоций Тара ему придётся отражать?
Но что сделано, то сделано.
И раз Тар уже грезил о сегодняшней сцепке, значит, он знал, что с меченым омегой можно вязаться и без течки. Я ему ничего не рассказывал. Рисс вообще впервые рядом с Таром оказался перед атакой на Институт, когда мы «некусайкой» пшикались.
– Керис тебя надоумил?
Не Халлар же, в самом деле. И не Абир, который до сих пор не может простить Тару искренность.
Он довольно засиял, пялясь куда угодно, только не на собеседника, как всегда.
– Мы с Льеном сами так решили. Ещё дома, когда помирились. Ему надо было сразу после родов сказать, что он детей не хочет, а не врать, что меня ненавидит. Пусть у меня не будет детей. Зато я буду с ним. Я на это согласился. Но сказал, что всю жизнь без нормального секса не смогу. И предложил соединиться меткой. Пока я ему не сказал, он даже не знал, что с меткой мы будем вязаться, когда захотим!
Да откуда Льен узнал бы? Он и о таровском способе избежать беременности не подозревал. Старшие нас такому не учили. Халлару же надо, чтобы все рожали как можно больше. Если бы Льен знал, он бы не травился полынью. И Тара не смешивал бы с дерьмом, чтобы отстал.
И, возможно, мы не потеряли бы Гриард…
Стопэ. Если не Керис, то кто сказал Тару про метки?
– Зато теперь… Дарайн! – С нежностью глядя на «Шеро», он расплылся в лыбе на все тридцать два – настоящая улыбка Тара, зрелище, которое я забыть успел. – Теперь я уверен! Льен меня не ненавидит!
Он ещё сомневался? Я это понял, когда увидел, что Льен хранит брелок «Бета-Нефти» у сердца. Да, это не встречное обожание, но точно не ненависть. А зашуганный Тар не верил, пока эмпатия не стёрла между ними все секреты.
– Только не говори, что про метку тебе тоже рассказал отец, – догадался я.
Улыбка потухла. Тар завис, задумавшись:
– Почему нельзя так говорить?
Возмущённый, я подскочил бы, если бы остались силы.
– Что?! Ты всё это время знал?! Что меченый омега будет хотеть тебя без течки – ты знал?!
Тар поёжился от наезда, отсел подальше к окну. Нервно замелькали его пальцы. С таким побитым видом он отворачивался, когда его в очередной тупости обвиняли.
– Об этом все знают, – оправдался он неуверенно. – Почему нельзя знать мне?
Аж совестно стало за мой повышенный тон и его реакцию. Заклевали мы его конкретно. А ведь позавчера Тар спас мне жизнь. В который раз.
– Можно, можно, – сказал я примирительно. – Но знают совсем не все. Мы не знали. Никто. Халлар никому не говорил. Я узнал, уже когда Рисса пометил. А ты молчал столько лет. Мог бы и рассказать.
– Зачем мне с вами об этом говорить? – Тар сердито запыхтел, взгляд забегал по стенам. – Чтоб вы смеялись? Что ни скажу – всё не так! Вы и сами все свои правила не помните! То за столом о сексе нельзя, то в дороге, то по пятницам, то по полнолуниям. Сами трепетесь о нём целыми днями, а я только открою рот – сразу Тар дурак, ха-ха-ха, как смешно.
Представляю, как его достало быть в группе вечной мишенью для колкостей.
– Лады, не заводись…
– А вот ты мог бы предупредить о побочных эффектах! – Теперь наехал он. – Я понятия не имел, что когда меченый омега будет кончать, то и я с ним. Я чуть всё не испортил! Хорошо, что мы метки сделали в конце течки. А если бы в начале?
Я почесал репу. Это был мой любимый побочный эффект. Когда оргазм-отражение накатывает ни с того ни с сего, например, оттого, что делаешь Риссу минет.
Но в их ситуации это и правда проблема. Тар не сможет контролировать и себя, и Льена. Выходит, что с меткой невозможен его фокус, когда на десять оргазмов омеги приходится один у альфы. Тут либо сцепка и беременность, либо подрочили и разошлись.
– Как же вы в следующую течку вязаться будете? – удивился я.
– Не знаю! – психанул он. – Мы ещё не придумали. Наверно, никак. Снотворного нажрёмся.
Хреново. Льен мне плешь проест за мою скрытность. Но если бы я и предупредил, что бы это изменило? В течку ему в любом случае ходить по краю. Не хочешь детей – получай неудобства.
– Это Халлар велел никому о метках не говорить, – сознался я. – Иначе все друг друга переметят, чтоб трахаться круглосуточно… Кстати: если ты знал, почему раньше Льена не пометил? Ты разве не хотел… чтоб круглосуточно?
Он буркнул недовольно:
– У нас не метят омег.
А, ну да, любитель правил.
– Истинного можно, – открыл я секрет. – Мне Халлар сказал. За истинного, говорит, прощу.
– Мне насрать, что сказал Халлар, – отрезал Тар. – В наших кланах не метят омег.
Он что – просроченной каши натрескался?
– В каких ещё «кланах»?
– Там, где я родился. – Тар опять посмотрел на меня, как на идиота. – У нас высокая смертность. Когда альфа гибнет в бою, его омега должен снова вступить в брак и как можно скорее рожать детей. А не ждать, пока сойдёт метка. Если бы отец узнал, что я пометил омегу, он бы очень рассердился.
Я потёр усталые глаза. Ну и маразм. Одиннадцать лет Тар жил с нами в Гриарде, но, оказывается, до сих пор считал себя членом другого клана. И следовал их беспощадным арданским законам. Мы ему всё: брат, брат, а он, если сейчас вспомнить, ни одного из нас никогда братом не назвал. Член братства жмуров, чтоб его.
– Как же ты решился против отца пойти? – спросил я уязвлённо.
– Запрет на метку потерял смысл, – объяснил Тар таким тоном, будто я совсем дебил. – Даже если я погибну, Льен всё равно не захочет рожать от другого альфы. Это во-первых. Во-вторых… мой род уничтожен, я последний. Надо мной нет старших. Я сам себе старейшина. И, как старейшина, имею право решать, что себе позволять, а что запрещать. В-третьих, я… подыхал без Льена три месяца. Не знаю, сколько раз был на шаг от самоубийства. Вернуть его – это не моя блажь, а вопрос физического выживания. И если для этого нужна метка, значит, запрет на неё вреден и подлежит отмене.
Да-да-да, теперь он себе сколько угодно придумает доводов в пользу метки. Всего-то делов: берёшь и закрываешь глаза на все минусы. Послушаю я, что Льен ему запоёт, когда кто-нибудь зажжёт огонь при Таре, а перетрясёт обоих. Или когда Тара сорвёт от того, что в его коллекции «ланк» и двустволку от Бенелли кто-то поменяет местами, и Льен очнётся в перевёртнутом на уши боксе (или где мы там жить будем?) с исцарапанной шеей и ногтями в крови.
Намаются они ещё с этой меткой. Потом, когда сдуется первая эйфория, и у вселенной их счастья обнаружится изнанка. Но пока это счастье прёт у Тара со всех щелей. Ого, вскинулся как, аж банку пустую перевернул.
– Льен проснулся. Я знаю. – Тар снова оскалился от уха до уха, прислушиваясь к непривычному для него отражению. – Так странно… Кажется, ему надо, чтоб я был с ним.
– Что, уже ломка началась? – проворчал я. – Сколько не виделись? Полчаса?
– Надо отнести ему еды! – Тар рванул к двери, притормозил, глядя на меня умоляюще. – Дарайн. Я знаю, теперь наша очередь дежурить. Но… ты можешь подежурить ещё немного?
Он застыл, напряжённый, практически на низком старте, готовый выметнуться по сигналу. В мыслях, видать, уже летел к «Шеро», аж травы не касаясь; между его ног обозначился зарождающийся стояк. Кхарнэ, я представлял, что сейчас у Тара внутри творилось, если он даже вечную свою невозмутимость растерял. После стольких месяцев ожидания, после всех этих ссор, разборок, страхов, испытаний на выдержку и мыслей о самоубийстве он наконец-то мог пойти и трахнуть своего Льена. Снова отдаться инстинкту, безо всяких «потом» и «нельзя», без ограничений, без тормозов. Просто трахнуть.
– Как брат брата просишь? – Я всё ещё обижался, но Тар моей обиды не понимал своим слепым на чужие чувства мозгом. Мялся у дверного проёма, пока я не отмахнулся, устав дразнить: – Лады, иди. Часок я ещё продержусь. Но не дольше.
Всё равно горянки нажевался, прямо сейчас не усну.
Его полное ликующего предвкушения «спасибо» растворилось на лестнице в частых шлепках босых пяток. Я придвинулся ближе к окну, уложив ПЛ в ногах, чтобы отсюда любоваться, как остывающую «Дубовую рощу» застилают сумерки.
Где-то за хренову тучу километров за кровавой закатной дымкой Рисс привычно познавал что-то новое. Малыш был здоров и находился в относительной безопасности. Я же настолько вымотался, что почувствовать что-либо ярче своей фоновой жажды уже не мог. Мог только отражать знакомый интерес Рисса и его желание открытий. И нарастающую тоску оттого, что его альфа непривычно долго находился не рядом.
Тоска уже не была такой невыносимой, как в первое время, когда она напоминала острый голод. Сейчас она переросла в неотвязный дискомфорт, будто нас с Риссом соединяла невидимая резиновая лента, сейчас натянутая так, что она гудела от напряжения. Эта связующая лента ощущалась почти реальной, словно она была частью нас, наших тел, наших душ.
С каждым часом разлуки лента натягивалась сильнее – медленно, почти незаметно. Мы могли бы выдержать это натяжение ещё долго, может, неделю, может, и две. Но не бесконечно. Рано или поздно наша лента начала бы трескаться. Рваться по живому. Я не знал, как именно это будет проявляться, но знал точно: если дежурные не придут за нами к тому времени, нам с Риссом придётся туго.
Снилась вода. Полные баки, кастрюли, вёдра, кувшины. Я пил, не прерываясь на вдох, вода текла по груди и локтям, но огонь в пересохшем горле никак не унимался. Отбросив пустое ведро, я тянул руки за следующим: мне нужно было ещё. Больше, больше воды, водички…
Руки нащупали холодные округлости пластиковой бутылки, скользкой от влаги. Я наощупь отвинтил крышку и присосался к горлышку. Ледяная – аж зубы заломило – восхитительная вода хлынула в желудок, смывая сухость в горле. Пластик хрустел, сминаясь под пальцами, мне было жалко оторваться даже на миг. Только всосав последнюю каплю, я открыл глаза.
В кабину фургона «Планеты окон», где я устроился спать, заглядывала полная, лишь с краешку откусанная луна. Бешено стрекотали сверчки за опущенным окном. Льен развернулся на сиденье водителя и протянул мне на спальник вторую бутылку.
– Добавки?
Я схватил спросонья, хотя зверская жажда уже отпустила; вода снова забулькала в рот. Двое суток мечтал. Наконец-то. Раз есть вода, значит, в «Дубовую рощу» прибыли за нами дежурные. Один-два перегона, и можно будет обнять Рисса.
Чтобы отдышаться, пришлось оторваться от бутылки. Усохшая соображалка включилась, давая понять: что-то не так. За окном в лунном свете никаких дежурных видно не было. Только спина Тара темнела старыми шрамами у зарослей бузины; поперёк спины белел свежий бинт.
Запах стоял неправильный… Льен, который оглядывался на меня с кривой ухмылкой, не вонял вязкой, как Тар днём. От него исходил его обычный, сладкий аромат с привкусом нового, альфьего. Будто на нём намертво был впечатан знак «чужой омега». Но где вонь пота, крови, спермы? Когда мы принесли Льена в «Дубовую рощу», его лохмы были слипшимися от грязи, а теперь снова торчали во все стороны и выглядели… мокрыми?
Я встревоженно перевернул крышку от бутылки, которую всё ещё держал в руке, поднёс к свету из окна. «Ультраосвежающий арбузник» Саардского Лимонадного завода. Те же самые бутылки.
– Вы сбрендили оба? – рявкнул я.
К Файгату мотались!
– Ёшкин кот… – Льен отодвинулся. – Ну не возбухай. Мы втихомолочку, по объездной. Даже фары не включали.
– Вы хоть представляете, сколько опровцев нас ищут?
Как можно ехать голыми в «Шеро», который сексом провонял? Да у них на обоих из одежды одни таровы бинты, огрызки цепей и кольца в ушах!
– Всех бобиков за Стеной перебудишь! – перевёл стрелки Льен, тут же вздохнул, оправдываясь: – Прости. Это я Тара подбил. Альфа, ну что такое поллитра воды после течки?
Ага. И после вязки такой, что языки набок. А ничего, что я сам чуть кони от жажды не двинул, пока они расслаблялись в «Шеро»? Но мне что-то и в голову не пришло бросить их спящих без охраны.
– Чтоб больше без моего ведома…
– Зуб даю, любой выбирай! – зарёкся Льен. – Не серчай. Это была чрезвычайная ситуация.
Серчать настроя не было. Я не чувствовал себя выспавшимся, хотя над зарослями бузины, там, где маячил «сам себе старейшина», мрак ночи уже редел. Рассвет близко.
Убедившись, что координаторской взбучки не предвидится, Льен снова развернулся ко мне. Лунная дорожка сквозь лобовое стекло подчеркнула обширные синяки на его плечах.
– Тебя били? – Бессильный гнев выел во мне сонливость.
Льен, конечно, боец, но от этого меньше омегой он не стал. А какую защиту мы ему дали? Как отомстили за его боль? Сами еле ноги унесли, потеряв Хита. Неудачники.
– Не-е-е… – отмахнулся Льен. – Это Тар железяками своими как сдавит… Ты только ему не говори. Расстроится.
Быстро метка научила Льена заботиться о чувствах своего альфы. Рисс до сих пор не заморачивается. Зато за мою тоску попрекнуть – всегда пожалуйста.
Я поправил на запястьях свои железяки, под ними чесалась воспалённая кожа.
– Не скажу, не парься… Ну, и как оно? – Я хмыкнул. – Как жизнь меченая?
Косил под ехидство, а сам навострил уши: возможно, Льен поможет исправить какие-то мои упущения, о которых молчит Рисс? Хотя ситуации у нас и близко не сравнимые. В отличие от меня, Тар не лгал своему омеге о всей значительности метки и не утаивал настоящую причину, для чего ему эта метка нужна.
Льен глянул за окно, где на фоне кустов застыл монументом Тар, и понизил голос заговорщицки:
– Знаешь… если по чесноку, то очковато малёху. Я-то и раньше знал, что у него внутри больше всякого разного… чем снаружи. Но не думал, что настолько больше.
– У тебя своё, у него другое, вместе – калейдоскоп, – кивнул я понимающе.
– Типа того.
О том я и беспокоился. Одно дело отражать улёт альфы на сцепке. Совсем иное – когда этого альфу начнёт телепать: то смеются над ним, то правил в клане дохрена, то живём мы без логики, плана и порядка – и в «калейдоскопе» закружится сплошной отстой.
– Ну, а это – просто кранты. – Льен указал пальцем себе между ног. – Не пойму, Тар хоть когда-нибудь бывает не возбуждён? За рулём еду – вместо столбов члены мерещатся. Как вы так живёте?
Он даже не прикололся на такую богатую тему, бедняга. Серьёзен был, как Керис за молитвой.
– Добро пожаловать в мир альф, – поздравил я. – Ничего, через месяц-другой привыкнешь. А годам к шестидесяти само пройдёт.
Хотя последнее вряд ли: не доживём. Не в этом мире, брат. Не в этом.
– Оптимист. – Льен тоже не надеялся дожить. – Тогда, слышь… – Он скомкался, виновато почёсывая в лохмах. – Ты, наверно, выспался, а?
И этот туда же.
Я потянулся, толкаясь локтями в тесной кабине. От прикосновения к обивке сожжённая на солнце спина отзывалась болью.
– Дёргай уже отсюда, – разрешил я. – Только давай потише там. Или окна поднимите.
Ещё разик пусть почпокаются, да надо прикрывать этот балаган. А то разболтались с самого Гриарда. Я им не Халлар, у которого всё можно.
Правило про «никаких забав с омегами на вылазках» никто не отменял. Я ввёл его специально для них. Давно, сразу после той фигни со жребием, когда в итоге Льена лишил невинности старейшина. Гай и Карвел поддержали меня единогласно. Что мы – чурбаки не живые, что ли, наблюдать, как они с Таром шушукаются за деревьями? Или Льен на вылазке всем минет делает, или никому. Он, конечно, выбрал «никому», обломав и Тара, и нас.
Будто в другой жизни было…
поздний вечер 29 июля **75 года, 2 дня спустя
где-то под Биншаардом
Ночная трасса привычно стлалась под колёса. Пятидверный «Листанг» попёрдывал дизелем, тихо шипел кондиционер. Тарантас оказался просторный. Разместились свободно: Льен с Гаем впереди, мы с Таром и Тузом – на заднем. Дежурные разжились густо тонированным джипярой в расчёте на то, что забирать придётся четверых.
Я не был уверен, что смогу смотреть в глаза старому Салигеру. А Халлару отчитываться ещё страшнее. Поторопился он назвать меня идеальным координатором. Хрен я моржовый, а не идеал. Да, ни Льен, ни Тар, ни Гай с Тузом не попрекнули меня ни полсловом. Но все молча знали, что груз смерти Хита таскать мне на себе вечно: ни мне не забудут, ни я не забуду.
– Возле Сангена, у озера? – гадал Льен за рулём, хрустя огурцом. – Или рядом с Нейденом? Там вродь тоже глухомань.
Шмотки Туза Льену оказались сильно велики. Брюки болтались мешком – на ремне кололи новую дырку; горловина футболки то и дело сползала, оголяя плечо, где на фоне синяков гордо красовалась метка. Так мы и ехали: спереди одетые, а на заднем сиденье вечеринка в трусах. Я и вовсе без них: не досталось. Всё равно потёмки, одна передняя панель светится.
– Не-а, мимо, – издевался над Льеном Гай. – На кругу налево сверни. Без обид, но Халлар меня кастрирует, если скажу. Особенно, если скажу тебе.
– Почему это мне – особенно? – хохотнул Льен.
У него с момента выезда из «рощи» рот не закрывался, всё «хи-хи» да «ха-ха». Не к месту вообще. Соскучился по общению? Тар – тот, как обычно, сидел с неподвижным лицом, вглядываясь в сплошную темень за окном.
– У Халлара и спросишь. – Гай подобрел: – Ну… это типа как сюрприз. Только Халлар, кажись, сам не знает, хороший сюрприз или наоборот.
Льен фыркнул:
– Второй месяц эта интрига! Туз, давай огуречину.
На этот раз я не стал обижаться, что нам до сих пор запрещено знать местонахождение убежища. Значит, так надо. Каждого из нас Халлар изучил, как облупленного. Если б не его мудрое решение, то там, на пластмассовой фабрике, при другом раскладе всё могло закончиться плачевно.
– О-гу-ре-чи-ну, – заклянчил Льен. За несколько дней на сухпайке мы стосковались по нормальной еде.
Я буркнул:
– Пожрал бы, потом ехал.
– На ходу вкусней. Дозаправка в воздухе. – Льен выставил к нам назад свою трёхпалую хваталку. – Присылай нямку, Туз, не жмись.
Тар перегнулся через меня, вырвал пакет с огурцами из рук Туза и положил Льену вперёд, на ручник. Туз покосился возмущённо, но связываться не стал.
– …так и пришлось вывозить их частями – по пятнадцать, по двадцать, – продолжил он свой рассказ. – Партию отвезли – новый фургон добыли. Чтоб на одном и том же на постах глаза не мозолить. День и ночь в дороге, туда-сюда. Ты хоть сам знаешь, сколько наосвобождал? Сто сорок три омеги!
Туз не пытался притворяться, что недоволен. Какое там! Сейчас у большинства альф в клане одна мысль: когда, наконец, можно будет начать пользоваться ситуацией.
– Тесно в убежище? – посерьёзнел я.
Туз вернулся из грёз:
– Ну, как сказать… Про личный бокс забудь. Третья группа кое-как нары сбивают из чего попало. Чтоб хоть спать не на полу… Так туда ещё подъедут! Из Саарда-то всех вывезли, но дальше посты. А у нас двадцать два течных! Куда с ними ехать?
Это да, палево. Двадцать два сразу – нифигасе! Больше, чем у нас альф. Жопа жопная.
– Где-то в перевалочном оставили? – понял я.
Туз кивнул:
– Пока течка не пройдёт. В руинах Лахты встали. Знаете?
Лахту мы знали. Брошенное поселение под Биншаардом. Отсюда недалеко.
Гай развернулся к нам, присоединяясь к рассказу:
– Во всей Лахте одна халупа целая нашлась. Комнатуха четыре на четыре метра. И они все там. Ну представьте…
В тесноте и духоте. Туда, наверно, зайдёшь – и феромонным тараном мозги вмиг вынесет.
– А их сторожить кому-то надо, – продолжил Гай. – Я сразу сказал, что я пас. Хоть с затычками в носу, хоть без… – Он покачал головой, признавая, что такая обстановка выше его сил.
Туз добавил:
– Да там все хвостами завиляли. Как их, нафиг, сторожить? Я, конечно, всё понять могу, но границы свои знаю. А этот, главный у них – во мощный чувак, Халлар в него чуть ли не влюблён. Так он говорит: господин Тэннэм, я останусь. Мы такие – уф-ф-ф, пронесло… Рисс, конечно, тоже там. Тебя ждёт.
Во мне вздрогнуло, встрепенулось – уже скоро, совсем скоро! Несколько часов – и обниму его! В ответ от Рисса не отражалось ничего, кроме безмятежного спокойствия. Это значило одно: сейчас он спал.
– Халлар и малого оставил, – сказал Гай. – Я вообще не понял: он его что – испытывает? Арон, кстати, офигенно держится, как будто пофиг – течные, не течные. А «пофиг»-то у него кончился. Помнишь, как он на Льена с Риссом реагировал, когда мы «некусайкой» брызгались?
Я промолчал. И гадать нечего, почему Халлар заставил сына сторожить омег. В Лахте Арон и останется. Неужели Халлар хочет, чтобы именно я сказал Арону об этом? Чтобы это я его бросил? Он что думает – мне проще будет, чем отцу родному?
И как мне сказать ему, кхарнэ? В последнюю секунду: всех в машину усадить, а для него типа не найдётся места? Тогда впавший в отчаяние альфёнок уже не сможет навредить клану каким-нибудь сумасбродством. Ох, и задания у Халлара в последнее время: то Институт, то это...
– Арон при отце шифруется, – высказался Туз. – Типа всё нипочём. Ну, и перед новенькими выдалбывается, как он крут. А глаза-то горят, заметно.
– Короче, остались они охранять втроём, – завершил рассказ Гай. – Остальные омег в фургон погрузили – ну, последних, у кого течки нет, и двинули. А нас Халлар за вами послал. Завтра он в Лахту вернётся и заберёт всех.
– Халлар сам приедет? – обрадовался я.
– Он все перевозки координирует, – кивнул Гай. – Неделю уже по фургонам живёт. Его ж богатство, кому он доверит, ты что!
Я успокоенно выдохнул: всё-таки старейшина не оставит меня разбираться с Ароном один на один. Гора с плеч.
– Кхарнэ! Тар, ну хватит! – взмолился неожиданно Льен. – Чему ты так радуешься? У меня уже улыбка болит. Я за рулём, не отвлекай.
Все обернулись: Тар по-прежнему пялился в невидимую степь за окном с никаким выражением лица. Так вот откуда ноги растут у льеновского хихиканья.
– Ох… блин блинский… – Льен озабоченно заоглядывался на своего альфу; тот не шевельнулся, даже не моргнул. – Ты чего, Тар? Ты чего? Перестань, я ничо обидного не имел в виду! Радуйся, конечно, я не запрещаю… Ох-х! Чёрт, ну не так же сильно! Хренасе перепады, ты себе сердце посадишь! И мне тож… Всё, всё, затыкаюсь. Чувствуй, что хочешь… А это чо там за фигня? – Он сменил тему.
Впереди показалось столпотворение машин. Авария, что ли?
– А-а-а, так вы ещё не видели… – сказал Туз с гордостью. – Это же Тар тогда тут выступил. Коммуны третий месяц разгрести не могут. День и ночь возятся.
Бело-оранжевые барьеры заставили «Листанг» вслед за очередью из легковушек свернуть в поле, на объездную грунтовку, огороженную конусами. Слева, в скопище ярких фонарей, громоздилось то, что было раньше четырёхполосной трассой Биншаард-Сигат с невысоким мостом через речку-говнотечку.
Дорожное полотно будто пропахали метеориты. Взрывы выгрызли многометровые воронки в земле, из них торчали на высоту второго этажа вывернутые пласты слоёного асфальта и опоры моста. Валялись гнутые столбы дорожных фонарей, обугленные клочья отбойника. Лежали на боку чёрные остовы бензовозов, их цистерны выпирали в небо рваными бортами. И копоть, копоть повсюду – по горелой земле, где растекался пылающий бензин.
Разруха имени Тара Леннарта тянулась несколько километров, освещённая прожекторами, фарами экскаваторов, бортовых грузовиков, огнями прочей спецтехники. Там и пара строительных кранов высилась. Рабочие в светоотражающих жилетах копошились муравьями на пепелище.
С трудом верилось, что всё это безумие способен сотворить один-единственный «танатос» вон с того холма. «Танатос» в руках отвергнутого альфы с душой исковерканной, как эта трасса Биншаард-Сигат. А теперь, ишь, сидит, радуется.
– Да-а-а… – вздохнул Туз. – Страшный ты тип, Тар.
Льен огрызнулся:
– Ты, индюк малосольный! Сначала думай, потом говори!.. Тар, это был комплимент тебе, а не оскорбление. В смысле: страшно быть твоим врагом. Я тебе уже мильён раз сказал, что внешне ты не страшный!
Я тоже цокнул неодобрительно: Тузик, блин. Вторая группа столько времени с Таром охотилась, неужели тяжело запомнить, что надо избегать двусмысленностей? Я же их инструктировал.
Тар на результат своих трудов в окно не таращился. Опустив голову, он старательно вглядывался в голые колени. Здоровая рука с силой стиснула забинтованную; несмотря на потёмки, видно было, как побелели пальцы. Похоже, даже воспоминание об огне до облаков давалось ему непросто.
Останки Лахты занимали высокий холм. В войну поселение бомбили, не жалея снарядов; руины с тех пор успели попрятаться под ясеневым лесом с густым подлеском. На первый взгляд и не скажешь, что тут дома стояли. А как приглядишься: вон то не бревно валежника, а бетонная балка, оплетённая буйным трёхкрыльником; там не огрызок скалы, а бывшая стена из шлакоблока. Равнодушный лес год за годом поглощал развалины, будто трусливо прятал улики. Чтобы будущие партии поделок не догадались, что здесь мирно жили те, кому жить не положено.
Приминая хрустящие кусты и петляя среди деревьев, «Листанг» на полном приводе и с потушенными фарами взобрался на самый верх. Серое утреннее небо проглядывало в кронах; сквозь просветы деревьев мигала проезжающими фарами трасса внизу – метров триста поодаль. С другой стороны наползал на холм лес, маскирующий любого, кто хотел незаметно подняться к руинам. В том числе и нас.
– Это свои, Бернард, – отчитался Гай в микрофон и указал Льену пальцем: – Здесь тормози. Омеги вон там, видите дверь в подвал?
Эта поляна ничем не отличалась от тех, что мы проехали. Впереди светлели обломки здания под зеленью. Обычный поселенский домик, обрушенный при бомбёжке. Крыша не уцелела, только ломаные зубцы кирпичной стены торчали. Зато, похоже, уцелел подземный этаж, куда и вела трухлявая деревянная дверь. Значит, в этом подвале омег и спрятали. Под землёй.
– Мы с Таром по бардачку порыскаем, – предложил Льен. – Мож, чо полезное есть. Сейчас подойдём.
Ну рыскайте, рыскайте, кивнул я. Как же так – несколько часов не облизывались, бедняги!
Снаружи «Листанга» разливались на все голоса лесные пичуги. Почему-то именно на рассвете они чирикают, как оглашенные. Остывший за ночь лес заставил покрыться гусиной кожей: в пятом часу утра зябко. Утопая по колено в папоротниках, Гай повёл нас вокруг развалюхи, мечтательно оглядываясь на дверь подвала.
– Представляете – с двумя сразу… С тремя…
– Чтоб вперёд ногами вынесли? – отозвался Туз. – Мне б одного хватило. Того, с родинкой…
– …ага, на щёчке. Тебе тоже глянулся? Нежный.
Мои ноги намокли от росы; «серёжки» ясеней больно задевали сгоревшую спину. За зарослями показался петляющий меж корягами ручей. И плечистый силуэт.
Усевшись на коряге и закатав до колен штаны из камуфляжа, Бернард мочил босые ноги в ручье. Бр-р-р, аж смотреть холодно. Но он не мёрз, даже рубаху не застегнул, так и сидел с голой грудью и, судя по довольному виду, откровенно балдел. От всего этого: молодого леса, утренней свежести, пересвиста в гнёздах. Нырок в жизнь после «одиночки», наверно, ощущается особенно ярко.
За несколько дней на его бритой голове и щеках отросла щетина, и теперь на вид он мало отличался от любого из нас. На спине висел ручной пулемёт на ремне. Неподалёку стоял прислонённый к стволу тот самый разрушитель «танатос». Скрепя сердце, Тар вроде как завязал со взрывами и расстался с любимой цацкой, отдал Халлару. Ну, а сколько можно жечь? И так полруки себе сжевал.
Бернард просверлил меня взглядом от сожжённой на солнце морды до скрытых папоротником ног с оковами от цепей. Я не мог побороть ощущение, что он видит меня насквозь и ещё три метра подо мной. И знает про каждый мой чих, про каждую недостойную альфы мысль, а я их столько надумал, когда висел на цепях в коммунской пыточной, что сраму на десятерых хватило бы.
Гай заговорил первым, видя моё замешательство:
– Здорово. Тар и Льен подойдут сейчас.
Оглядев остальных, Бернард, конечно, сложил два плюс два.
– Где Хитэм Салигер?
Что я мог ответить, стоя перед ним с голым задом и не зная, куда руки деть? Только и сумел, что покачать головой, стыдливо опустив взгляд. Моя первая потеря. Позор навсегда.
Бернард приложил кулак к сердцу. Как у всех наших павших, у Хита не будет ни похорон, ни могилы. Только вечная память.
Я решил объясниться: вкратце, как Халлар учил.
– Нас и Льена взяли ловцы. Хит погиб. Нам дали сбежать, чтобы хвостом прицепиться. У Файгата мы оторвались, все вещи скинули. И ждали дежурных...
– Много их было? Ловцов. – Бернард не упрекал, не обвинял. Но будто чуял, как пристыдить меня ещё больше.
– Мы видели троих, но… Трое.
Я заглох: какие, нахрен, «но»? Оправдываться низко с моей стороны. Обосрался по-крупному, так признай это. Был готов к тому, что зелёный пресс презрительно втопчет меня в землю. Но, подняв взгляд, увидел, что Бернард протягивает мне свою рубаху – спокойно, понимающе:
– На, прикройся.
Сколько я ни каялся Халлару в своих косяках – а их хватало, что скрывать – после его отповедей глубина моего падения казалась ещё более бездонной, а чувство вины распухало на весь Гриард. Халлар не то что не умел – он не хотел прощать нам промахи. А сейчас, когда я признался в своём промахе Бернарду, моя вина не только не раздулась, а как-то притихла. Словно часть вины сгрузилась на его плечи, а он при этом не только не согнулся под тяжестью, а даже стал сильнее. Такое чувство, что он подпитывался этим – отдавая свою помощь, своё прощение, свою единственную рубаху с плеч…
Гай и Туз в одних трусах понуро расселись на брёвнах у ручья. Я оглянулся и только теперь понял, почему Бернард расположился именно в этом месте. Вихляющий подъём на холм и вся трасса внизу виднелись отсюда, как на ладони. С этой стороны не подберёшься незаметно. Разве что из леса надумают…
И в ледяной ручей Бернард залез не из нужды, чтоб помыться. Он правда тащился, шевеля босыми пальцами по галечному дну. Моряки, наверно, все с водой на «ты», не то, что я. А в последние годы единственное место, где он мог подолгу любоваться текущей водой – это бачок унитаза в его клетке.
Я повязал рубаху на бёдрах.
– Рисс спит?
– Да, в подвале, – ответил Бернард. – Вчера весь день за рулём провёл.
– За рулём? – ужаснулся я.
Бернард кивнул:
– Твой омега уже три фургона в убежище отогнал. Не знаю, что бы без него делали.
Рисс отогнал?.. Святые небеса! Сино беременный, Льен и Гай здесь. Вести фургон днём некому. И Халлар подбил Рисса. Моего малыша – доверчивого, глупенького. Про которого плакат «разыскивается» на каждом перекрёстке висит! А ему-то всё интересно, ему весело, любопытно… И это Халлар называл «беречь, как своего»? Своего не уберёг, теперь моим рискует?
Нельзя ни на кого оставлять Рисса. Только вместе – куда угодно.
Послышались шаги: кто-то приближался из-за развалюхи. Помахивая пустым пластмассовым ведром, между веток ясеней показался Арон. Меня увидел – запнулся, заулыбался, рванул вперёд обпрыгать меня кругом, как в детстве встречал после вылазок… Но через секунду опомнился: улыбка померкла, и Арон сбавил шаг, сосредоточенно переступая валежник. Порез на его щеке почти затянулся; скулу перечёркивал красный шрам с точками от швов.
Арон приветственно кивнул Тузу и Гаю. На меня зыркнул украдкой, искоса – раз, другой, тут же отдёргивая взгляд. Краска наползла на его лицо, на уши, на шею до самого ворота разгрузки. Я туже затянул повязку из рубахи – жутко захотелось одеться.
Бернард принял у Арона ведро и вытащил ноги из ручья, чтобы набрать чистой воды.
– Порядок там?
– Да не особо… – Арон пожал плечами. – Плохо им. Ещё пить хотят.
– Отнесу, – вздохнул Бернард. Вызваться-то он вызвался охранять. Но ему, ясное дело, совсем не улыбалось спускаться в подвал к течным омегам.
– Я сам отнесу, – возразил Арон. – Мне не трудно, правда.
– Крайний раз ты, теперь опять ты?
Бернард, кажется, так и не допёр, в чём секрет омегостойкости Арона. Пылающие уши, бегающие глаза, бисеринки пота на лбу – как тут допереть, что взволновали малого вовсе не омеги?
– Они попросили, чтоб ты больше не заходил, – аргументировал Арон, украдкой косясь на его иссечённую шрамами грудь.
Ну да, в комнатушке четыре на четыре метра только альфьих феромонов не хватало.
– А тебе можно, значит? – удивился Гай.
Арон завис на мгновение, спешно выдумывая отмазку:
– Там пара из них мне в дедули годятся…
Дрянная отмазка. Взрослый альфа – это в любом случае возможный сексуальный партнёр, хоть четырнадцать ему, хоть шестой десяток.
Получалось, Арон настолько другой, что его аромат даже не волновал течных омег. Халлар был прав: проблема не в голове Арона. Это врождённое, как цвет волос. Такое не исправить. Ни убеждениями, ни омежьими ласками. Ничем. Арон был обречён на одиночество и сам давно это знал.
Только вряд ли он ожидал, что будет расплющен катком предательства самых близких.
Набрав воды, он зашагал вокруг руин обратно. Я увязался следом:
– Разбудишь его?
– Угу.
Обтянутая разгрузкой спина излучала напряжение. Арон оскальзывался на сырых папоротниках, спотыкался о сучки; вода из ведра хлюпала ему на штаны. На полпути к подвалу он притормозил. Грязная ладонь прижала пуговку микрофона на груди, чтобы не слышал Бернард.
– Дарайн… Извини, что я тогда… Даю слово, такого больше не повторится. Чёрт… – Он отвернулся, выдохнув признание: – Стыдно, хоть подыхай.
Это был не Арон. Вроде тот же – и вид растрёпанно-придурковатый с этими недозавязанными ремнями разгрузки, и цыпки на пальцах никуда не делись. Но балбес, которого можно было щёлкнуть по лбу и отшутиться, исчез. Я видел уже не детское лицо, отмеченное первым боевым шрамом. А изнутри, через два синющих окошка в черепе, проглядывали тоска и затравленность, что уже свили там основательное гнездо. Такой Арон поразительно напоминал отца. Ещё один Халлар, который разучился смеяться. Того разучили, а этот сам...
Наша дружба накрылась тазом ещё в тот день, когда я обнаружил его голые яйца на моём ложе. Как теперь старому доверию пробиться через две стены стыда? Я своей подлости стыжусь, он – своей минутной слабости.
– Хорош тебе грузиться, – выдавил я через силу. – Проехали.
Я уже шленданул ему в бубен там, в салигеровском бункере, когда он докапывался со своим «потрогай». Значит, всё, можно забыть. По два раза за одно и то же даже Халлар не попрекает.
– Ага… – Арон развернулся и поплёлся дальше, давя берцами папоротники.
Типа разобрались. Типа. Если бы правда закрыли вопрос, он не висел бы над нами, муторный и не дающий нам расслабиться в присутствии друг друга.
Из приопущенного окна «Листанга» доносилась возня. Хоть у кого-то всё удалось.
Скрипнув трухлявой дверью, Арон исчез на ступеньках в подвал. Я пригладил волосы – какие там волосы – ёжик коротенький; рубаху на поясе одёрнул. Пять дней немытый, наверно, зверски воняю…
Предвкушение встречи одним рывком скакнуло до заоблачных величин, помноженное на волнение Рисса: малыш проснулся. Счастье приближалось ко мне из глубин подвала, полного душной сладости омежьей приманки. Счастье прошуршало там по ступеням и с грохотом двери выпорхнуло наружу…
– Дар!
…тёплое, гибкое – как же я соскучился – снова сопело в мои объятиях, жалось к груди колючими пуговицами. Снова можно было запустить пальцы в упругие колечки кудрей и ненасытно вдыхать их аромат. Живой. Целый. Наконец-то!
Связывающая нас невидимая лента, что успела натянуться до треска за эти дни, расслабленно подобралась, восстанавливая естественную форму. Я плыл, я кипел – сколько ни смотри – не насмотришься: чёрные пропасти глаз, глянешь – и залип; улыбку эту целовать бы до одури. Кожа влажно-сияющая, полупрозрачная, как тёмный янтарь, на щеке полосы – спал на жёстком. Омега-идеал, омега-мечта – не сон и не грёза, настоящий. Мой.
Тихо хлопнула за спиной дверь «Листанга», захрустел сминаемый ногами бурьян.
– Салютики, спящий принц! – Льен приветственно залепил Риссу по спине. Стоящий за ним Тар и голову в нашу сторону не повернул, с интересом сканируя взглядом каждый куст на поляне. Губы обоих блестели, мокрые от поцелуев.
Всё ещё обнимая меня, Рисс вздрогнул от хлопка по спине…
… и что-то громко щёлкнуло в нас обоих – дзын-н-н!
Точно так же, как в тот день, когда я держал его на руках в сожжённом вагоне РИС и впервые вдохнул аромат истинного.
Мозги кувырнулись, перераспределяя содержимое, и тихо ноющая пустота внутри, которую раньше Рисс даже не замечал, впервые в жизни заполнилась. Остро, неожиданно, с тем же диким восторгом узнавания. Будто слепой обрёл зрение или глухой внезапно услышал голоса и понял, какая она, настоящая жизнь. Наше нелепое барахтанье обречённых на уничтожение – в один миг обрело для Рисса смысл.
Истинный – тот, ради кого стоит барахтаться. Придётся – и себя забудешь. Солжёшь, предашь, преодолеешь. В нём всё.
Кто раз пережил – не перепутает. Ударило.
Ошеломлённый Рисс взглянул на меня вопросительно: что это? Твоё? Моё? – и медленно, как во сне, обернулся. За плечом Льена, что продолжал ехидно лыбиться, не осознавая катастрофы, щурился на птичьи гнёзда в кронах бессовестно счастливый дурик. Дурик, которого я турнул из группы, и только сейчас он в первый раз оказался так близко от Рисса, не набрызганный «некусайкой». Который живорождённый-с-нарушениями мутант и уникальный-талант-находка. Который действительно, как и предполагал Абир, отличался от всех на генном уровне, как и Рисс. Только в другую сторону.
Истинным альфой Рисса оказался не амбал с заоблачным интеллектом, а недоумок с рождения Тар чёртов Леннарт. Биохимия, никаких розовых пони.
Планета остановилась. Запнулась, забуксовала, а я так и продолжал лететь, выброшенный с неё по инерции – кувырком в открытом космосе, где нет кислорода и по градуснику абсолютный ноль.
26 июля **75 года
«Дубовая роща», где нет ни единого дуба
Глюки всё-таки прибыли – на третьи сутки без сна. Сидя на вершине заброшки, придавленный к бетону палящими лучами, я услышал принесённый со стороны города тот самый предсмертный вопль. Словно молила о помощи иссохшая растресканная земля пустоши перед Стеной.
Я встрепенулся; перегретые оковы, что остались от цепей, обожгли кожу. Задремал, что ли? Быстрый взгляд вниз успокоил: всё тихо, посторонние среди заброшек не шастают.
Запястья и лодыжки саднили: постоянно ёрзая по потному телу, оковы натёрли раны. Впрочем, саднило всё; я сгорел на солнцепёке ещё вчера. Зато ночью потребовалась лишь пара горстей горянки – меня трясло в ознобе, а плечи пылали так, что стало не до сна. Сегодня сгорю ещё хуже.
Громада солнца нещадно плавила «Дубовую рощу» с первых рассветных лучей. Вчера я просидел на крыше, пока перед глазами чернеть не начало от жары. Но дежурные до сих пор не явились. Я грешил на то, что без часов пропустил полдень, поэтому сегодня попёрся наверх, едва солнце выкатилось из-за Стены. Теперь оно невыносимо медленно валилось за лесополосу на западе. Наверное, уже можно уходить в тень.
Пустая бутылка из-под воды со вчерашнего вечера лежала этажом ниже, рядом с коробкой галет и консервов. Есть не хотелось. От жажды ныло в висках, неповоротливый язык лип к нёбу, а в усталые глаза будто песку насыпали.
Лесополоса виднелась в бинокль, вон же она, недостижимая. Какого хрена, Вегард, Райдон или кто там есть? Меня надолго не хватит.
Непослушные руки сами направили бинокль в сторону котлована, где под сухими ветками прятался «Шеро». Было ясно, что идти туда бессмысленно, но «Шеро» дразнил своей близостью, и перед искушением я не устоял. Мог ведь ошибиться утром? Конечно, мог.
Надежды оказалось достаточно, чтобы отскрести себя от картонной подстилки и подняться на ноги. На спуске вниз я держался за стену, рискуя сверзиться в лестничный пролёт. Перед глазами мелькали чёрные пятна, а перила строители заброшки не соорудили. Нагретый ПЛ я сжимал в ладони: как вытащил его из коробки с припасами вчера, так и не расставался.
Возле забросанного ветками «Шеро» было тихо, только кригачи горланили в верхушках берёз. Любовнички мёртво дрыхли с вечера. Через приопущенные окна несло знакомой смесью запахов, как из бокса после вязки. Внутри, наверно, безумная духота.
Пустые пластиковые бутылки лежали под веткой ровным рядком, как я их утром выложил. Тар и Льен выбросили их из окна, высосав полностью. Этой воды хватило бы нам троим на неделю, если не шиковать.
Я пересчитал: бутылок было восемь. Ровно восемь. Пересчитал снова, тыкая дулом ПЛ в каждую: нет, всё верно, восемь литровок – по прозрачным стенкам внутри перекатываются капли. Девятую выпил я.
Никакой ошибки. Ничего мне тут не светит.
Чёртову десятую бутылку я видел. Сквозь щель между сухими ветками, через лобовое стекло «Шеро». Бутылка лежала на кожаной торпеде, и сквозь прозрачные бока маняще поблёскивала она. Вода. Мокрая, жидкая.
Почти полбутылки для омеги, который проснётся после течки с кишками пустыми, как у новорождённого.
По-дебильному потоптавшись у «Шеро», я побрёл обратно к высотке. Десятая бутылка стояла перед глазами, я ясно видел её всю – с шестью выпуклостями на донышке, с изгибами и рельефными боками, с белой винтовой крышкой и рекламой «ультраосвежающего арбузника» на ней. Уже казалось, что выпить омыватель стёкол не такая уж плохая идея.
***
Семена горянки закончились, когда на мой пятнадцатый этаж заглянули красные вечерние лучи. Я уселся у проёма для огромного панорамного окна, наблюдая закат; снаружи даже повеяло подобием ветерка. И раскалённую пустошь, и недалёкое шоссе с редко проезжающим транспортом, и «Дубовую рощу» – всё подсветило розовым. Казалось, в воздухе распылили кровь. Лесополоса на западе пылала, охваченная закатным заревом.
Ныли обожжённые плечи и лицо, будто по мне наждаком прошлись. Крупным таким, тридцаточкой. Даже к стене спиной не прислониться – больно. Я смял пустой пакет, с трудом пережёвывая надоевшую за два дня гадость. Слюны не хватало катастрофически.
Я растягивал семена, как мог, но дальше никак. Внутренние резервы были исчерпаны, я держался на подсосе. Часа на два горянка отгонит сон, а потом сдамся.
И, будто назло, не успел я дожевать семена, как ветки, скрывающие «Шеро», зашевелились, и из машины выполз Тар. Вот конь педальный. Не мог на десять минут раньше очухаться? Мне теперь два часа не уснуть.
Горянка подействовала сразу. Мозги слегонца прополоскало, пока Тар поднимался от котлована ко мне на пятнадцатый этаж, так что встречал я его огурцом. Хоть и вялым.
Ещё до того, как он забрался по лестнице, донесло запах. Пота, крови, спермы, прокисшей на жаре смазки – убойный коктейль смешанной омежье-альфьей вонищи. Неужели и от меня так после вязки с течным омегой несёт? Дома мы, как проснёмся, первым делом – в купальню.
Тар вошёл без приветствия, шатаясь, и тут же заковылял к коробке с припасами. Выглядел он далеко не умиротворённым. Трясущимися руками рванул картонную крышку, вытащил ложку, жестяную банку тушёнки с кашей, короткий нож.
– Не советую, – сказал я. – Мясо солёное, а воды нет.
Несколько секунд он пялился на меня, на тушёнку, на оставшиеся в коробке галеты. Потом схватил банку и плюхнулся на голый пол рядом со мной, но ближе к окну, чтобы видно было «Шеро». Нож с размаху воткнулся в жесть, крышка банки скрежетнула. Тар криво взрезал её тремя рывками ножа, отогнул и с жадностью набил полный рот.
Понятно. Рассуждать трезво в таком состоянии нереально.
Выглядел он так же грязно, как и вонял. Весь в подтёках засохших выделений; бинты на руке и вокруг резаного брюха почернели, будто он их с месяц таскал. На брюхе бинт держался только потому, что прилип, когда рана кровила, да так и высох. Плечи раскрасились глубокими следами от ногтей: с одной стороны пять царапин, с другой – три.
Полкило мясной каши исчезло за пару минут. Тар раздражённо отшвырнул пустую банку. Что это с ним? Должен по потолку бегать от радости, а он… злится?
Подскочив обратно к коробке, Тар завопил с возмущением:
– Где еда для Льена?
Я показал пальцем в оконный проём, на стоящую напротив заброшку:
– Там. Между четырнадцатым и пятнадцатым этажом, на лестнице.
Он думал, что я, подыхающий от жажды, буду сидеть тут рядом с пакетом груш? У меня сила воли не бесконечная. Я и ходил-то туда всего раз, недавно, и сожрал всего-то две штуки – самых малюсеньких. Иначе б уже свалился.
Вытащив из коробки вторую банку консервов, Тар вернулся к окну. Вскрыл её уже размеренно, выпилив ножом идеальный кружок в крышке.
Через полбанки ложка замелькала реже. Сытый Тар откинулся на стену, придирчиво ковыряясь в еде, чтобы выбрать мясо. Раздражённо сопеть он перестал, но умиротворённым по-прежнему не казался. Я столько лет ненавидел его за томно-довольную харю, с которой он приходил в кухню после каждой течки Льена. Сейчас от томного довольства не было ни следа. Тар выглядел просто усталым.
– Наверно, тебя надо поздравить, – сказал я. – Получил, что хотел?
Тар посмотрел вниз, на «Шеро».
– Я хотел другого, – вздохнул он. – Но согласился на это.
Я нахмурился: чего тут ещё можно хотеть? Ему мало вязки с течным истинным? Или обстановка в «Шеро» с температурой под сорок не по душе пришлась? Так, извините, он, вообще-то, самый разыскиваемый преступник в Федерации, и это по его милости мы бросили пещеру с уютными боксами. Вон Халлар с Керисом первый раз вязались на свалке под дождём, и ничего.
Хотя, возможно, дело было в Льене. Настойку полыни-то он выбросил, но глубинный страх так просто из головы не изгнать. У Тара, конечно, напряги с распознаванием чужих чувств, но он не может совсем не замечать тоску своего омеги.
– Ну… всё равно поздравляю, – сказал я. – В этот раз должно получиться. Родится альфа или омега.
Не может же снайпер промазать два раза подряд.
– Не родится. – Тар равнодушно возился ложкой в банке. – Льен не забеременеет.
– С чего ты взял?
Я испугался: почему они с Льеном уверены, что трёх месяцев глотания настойки было достаточно, чтобы сделать его бесплодным? Никто не знает, сколько достаточно. Даже Абир не знает. Он сам надеется до сих пор. Неужто Льен все три месяца хлебал полынь литрами? В безумных количествах, в сумасшедшей концентрации? Он же безбашенный!
– Я дал ему слово, – сказал Тар, продолжая жевать. – Ещё дома. Иначе он не согласился бы снова стать моим омегой. Льен больше не хочет иметь детей, он тебе говорил.
Перегрелись они оба, что ли?
– Хм-м-м, Тар… Извини, конечно, это не моё дело. Но… ты чем думал, когда давал такое слово? Ты правда считаешь, что можешь это гарантировать?
А Льен? Чем он думал, когда такую гарантию принял? Эти двое стоили друг друга, шизики.
– Когда давал слово, я был уверен. – Он погрустнел. – Не ожидал, что будет так трудно его сдержать. Я же старался, чтоб Льену понравилось. Чтоб он потом не говорил опять… что с меня никакого толку. Были моменты, когда думал, что всё, не смогу. Но всё-таки у меня получилось.
То ли я от недостатка сна тупил, то ли он просто порол чушь – это же Тар.
– Что получилось? У Льена была течка. Думаешь, я этот запах не знаю? Отсюда видно было, как ты старался – бедный «Шеро» вчера весь день ходуном ходил. Как раз от такого и бывают дети, если ты забыл.
– Дети бывают, когда во время течки яйцеклетка соединяется со сперматозоидом, – сумничал Тар. – Если они не соединятся, беременности не будет.
Офигеть!
Я поражённо уставился на Тара, который равнодушно громыхал ложкой, выскребая банку.
– И как ты можешь на это повлиять? Запретишь им соединяться?
– Нужно не кончать внутри омеги, – объяснил он. – Только снаружи.
Я так глазами и заблымал. Батюшки! Гениально.
Это шедевр. Вершина догадливости. И не надо никакой полыни, и не нужно омегу травить!
Но как? Какие перевёрнутые мозги надо иметь, чтоб допереть до такого?
Какое надо иметь самообладание, чтоб это осуществить? Ни на минуту не расслабиться, не уйти в отрыв, только и думай, как бы вытащить вовремя. Да чтоб ещё и омега доволен остался. Они ж течные за член в заднице на всё готовы – до мольбы, до слёз. А если снаружи кончить, надо ждать, пока узел уменьшится, омега за это время на говно изойдёт. Раз Тар говорит, что из кожи лез, чтобы перед Льеном выслужиться, получается, Тару самому надо было вообще не кончать. Часами.
Такое невозможно. Ни для меня, ни для кого-то суперопытного, даже для Халлара. Уж тем более не в двадцать лет, не после годового перерыва, не для раненого и мертвецки усталого альфы.
А у него – ты смотри – получилось! Тар и правда робот какой-то. То-то я и думаю, почему он удовлетворённым не выглядит? Отчего бесится и банки швыряет? Да, он получил Льена обратно, но какой ценой? И получил ли?
– Сам додумался? – спросил я восхищённо.
Он покачал головой.
– Отец рассказал, почему у них не рождались новые дети.
И здесь отец. Ну да, в бегах по лесам – какие им были дети?
Я по привычке позавидовал Тару. Халлар и не думал учить нас, какие бывают способы трахать омег. Суть объяснил – и в бой, альфята. Меня Керис просвещал уже в процессе, вовек благодарен буду. Но отец Тара научил его такому, чему я, быть может, вообще никогда не научусь. Например, плавать, десятку из десяти выбивать с километра. Вдруг он и в боксе вытворял что-то эдакое, из-за чего Льен и лип к нему ещё до ссоры? Вдруг он в лазарете после родов обсерал постельные умения Тара просто от злости? Льену что – он как дыхнул, так брехнул, актёр же.
Я опомнился:
– Тебе девять лет было! И родители вязались в лесу рядом с тобой? Ты что – всё это видел?
Он посмотрел, как на идиота.
– Я их охранял.
Я поднял брови: ну и семейка. Потечёт, значит, отец-омега, парочка – нырь в кусты, а ребёнок-пофигист с автоматом от коммуняк их бережёт. Двое суток, пока ещё выспятся. Это ж амбец! Он точно робот, и его отец-альфа такой же был, стопудово.
– Погодь, – вспомнил я. – Если не кончать внутри, это же получается… никакой сцепки?
Я сочувственно поглядел на Тара, который сам, добровольно, лишил себя самого сладкого, и говорил об этом так буднично, словно отказался от сахара к чаю.
– Да, вчера сцепку было нельзя. – Он отставил пустую банку и отодвинул оковы от цепи на здоровой руке, блеснув счастливой улыбкой. – Зато сегодня – можно.
Его запястья под оковами покрылись кровавыми потёртостями ещё больше, чем мои. А на сгибе, под большим пальцем, там, где сходились линии ладони, краснела знакомая полоса.
– Метка… – обомлел я.
Сквозь всю эту вонь я и не заметил, что его собственный запах изменился!
Не сообразишь сразу, как к этому относиться. С одной стороны, метка – это шикарно. Больше никаких размолвок в их паре. Предыдущая всему клану стоила слишком дорого. Но, с другой стороны… У эмпатии недостатков куда больше, чем кажется. Льен поступил опрометчиво, связав себя с альфой, в голову укушенным. Кто знает, что за лютую смесь из эмоций Тара ему придётся отражать?
Но что сделано, то сделано.
И раз Тар уже грезил о сегодняшней сцепке, значит, он знал, что с меченым омегой можно вязаться и без течки. Я ему ничего не рассказывал. Рисс вообще впервые рядом с Таром оказался перед атакой на Институт, когда мы «некусайкой» пшикались.
– Керис тебя надоумил?
Не Халлар же, в самом деле. И не Абир, который до сих пор не может простить Тару искренность.
Он довольно засиял, пялясь куда угодно, только не на собеседника, как всегда.
– Мы с Льеном сами так решили. Ещё дома, когда помирились. Ему надо было сразу после родов сказать, что он детей не хочет, а не врать, что меня ненавидит. Пусть у меня не будет детей. Зато я буду с ним. Я на это согласился. Но сказал, что всю жизнь без нормального секса не смогу. И предложил соединиться меткой. Пока я ему не сказал, он даже не знал, что с меткой мы будем вязаться, когда захотим!
Да откуда Льен узнал бы? Он и о таровском способе избежать беременности не подозревал. Старшие нас такому не учили. Халлару же надо, чтобы все рожали как можно больше. Если бы Льен знал, он бы не травился полынью. И Тара не смешивал бы с дерьмом, чтобы отстал.
И, возможно, мы не потеряли бы Гриард…
Стопэ. Если не Керис, то кто сказал Тару про метки?
– Зато теперь… Дарайн! – С нежностью глядя на «Шеро», он расплылся в лыбе на все тридцать два – настоящая улыбка Тара, зрелище, которое я забыть успел. – Теперь я уверен! Льен меня не ненавидит!
Он ещё сомневался? Я это понял, когда увидел, что Льен хранит брелок «Бета-Нефти» у сердца. Да, это не встречное обожание, но точно не ненависть. А зашуганный Тар не верил, пока эмпатия не стёрла между ними все секреты.
– Только не говори, что про метку тебе тоже рассказал отец, – догадался я.
Улыбка потухла. Тар завис, задумавшись:
– Почему нельзя так говорить?
Возмущённый, я подскочил бы, если бы остались силы.
– Что?! Ты всё это время знал?! Что меченый омега будет хотеть тебя без течки – ты знал?!
Тар поёжился от наезда, отсел подальше к окну. Нервно замелькали его пальцы. С таким побитым видом он отворачивался, когда его в очередной тупости обвиняли.
– Об этом все знают, – оправдался он неуверенно. – Почему нельзя знать мне?
Аж совестно стало за мой повышенный тон и его реакцию. Заклевали мы его конкретно. А ведь позавчера Тар спас мне жизнь. В который раз.
– Можно, можно, – сказал я примирительно. – Но знают совсем не все. Мы не знали. Никто. Халлар никому не говорил. Я узнал, уже когда Рисса пометил. А ты молчал столько лет. Мог бы и рассказать.
– Зачем мне с вами об этом говорить? – Тар сердито запыхтел, взгляд забегал по стенам. – Чтоб вы смеялись? Что ни скажу – всё не так! Вы и сами все свои правила не помните! То за столом о сексе нельзя, то в дороге, то по пятницам, то по полнолуниям. Сами трепетесь о нём целыми днями, а я только открою рот – сразу Тар дурак, ха-ха-ха, как смешно.
Представляю, как его достало быть в группе вечной мишенью для колкостей.
– Лады, не заводись…
– А вот ты мог бы предупредить о побочных эффектах! – Теперь наехал он. – Я понятия не имел, что когда меченый омега будет кончать, то и я с ним. Я чуть всё не испортил! Хорошо, что мы метки сделали в конце течки. А если бы в начале?
Я почесал репу. Это был мой любимый побочный эффект. Когда оргазм-отражение накатывает ни с того ни с сего, например, оттого, что делаешь Риссу минет.
Но в их ситуации это и правда проблема. Тар не сможет контролировать и себя, и Льена. Выходит, что с меткой невозможен его фокус, когда на десять оргазмов омеги приходится один у альфы. Тут либо сцепка и беременность, либо подрочили и разошлись.
– Как же вы в следующую течку вязаться будете? – удивился я.
– Не знаю! – психанул он. – Мы ещё не придумали. Наверно, никак. Снотворного нажрёмся.
Хреново. Льен мне плешь проест за мою скрытность. Но если бы я и предупредил, что бы это изменило? В течку ему в любом случае ходить по краю. Не хочешь детей – получай неудобства.
– Это Халлар велел никому о метках не говорить, – сознался я. – Иначе все друг друга переметят, чтоб трахаться круглосуточно… Кстати: если ты знал, почему раньше Льена не пометил? Ты разве не хотел… чтоб круглосуточно?
Он буркнул недовольно:
– У нас не метят омег.
А, ну да, любитель правил.
– Истинного можно, – открыл я секрет. – Мне Халлар сказал. За истинного, говорит, прощу.
– Мне насрать, что сказал Халлар, – отрезал Тар. – В наших кланах не метят омег.
Он что – просроченной каши натрескался?
– В каких ещё «кланах»?
– Там, где я родился. – Тар опять посмотрел на меня, как на идиота. – У нас высокая смертность. Когда альфа гибнет в бою, его омега должен снова вступить в брак и как можно скорее рожать детей. А не ждать, пока сойдёт метка. Если бы отец узнал, что я пометил омегу, он бы очень рассердился.
Я потёр усталые глаза. Ну и маразм. Одиннадцать лет Тар жил с нами в Гриарде, но, оказывается, до сих пор считал себя членом другого клана. И следовал их беспощадным арданским законам. Мы ему всё: брат, брат, а он, если сейчас вспомнить, ни одного из нас никогда братом не назвал. Член братства жмуров, чтоб его.
– Как же ты решился против отца пойти? – спросил я уязвлённо.
– Запрет на метку потерял смысл, – объяснил Тар таким тоном, будто я совсем дебил. – Даже если я погибну, Льен всё равно не захочет рожать от другого альфы. Это во-первых. Во-вторых… мой род уничтожен, я последний. Надо мной нет старших. Я сам себе старейшина. И, как старейшина, имею право решать, что себе позволять, а что запрещать. В-третьих, я… подыхал без Льена три месяца. Не знаю, сколько раз был на шаг от самоубийства. Вернуть его – это не моя блажь, а вопрос физического выживания. И если для этого нужна метка, значит, запрет на неё вреден и подлежит отмене.
Да-да-да, теперь он себе сколько угодно придумает доводов в пользу метки. Всего-то делов: берёшь и закрываешь глаза на все минусы. Послушаю я, что Льен ему запоёт, когда кто-нибудь зажжёт огонь при Таре, а перетрясёт обоих. Или когда Тара сорвёт от того, что в его коллекции «ланк» и двустволку от Бенелли кто-то поменяет местами, и Льен очнётся в перевёртнутом на уши боксе (или где мы там жить будем?) с исцарапанной шеей и ногтями в крови.
Намаются они ещё с этой меткой. Потом, когда сдуется первая эйфория, и у вселенной их счастья обнаружится изнанка. Но пока это счастье прёт у Тара со всех щелей. Ого, вскинулся как, аж банку пустую перевернул.
– Льен проснулся. Я знаю. – Тар снова оскалился от уха до уха, прислушиваясь к непривычному для него отражению. – Так странно… Кажется, ему надо, чтоб я был с ним.
– Что, уже ломка началась? – проворчал я. – Сколько не виделись? Полчаса?
– Надо отнести ему еды! – Тар рванул к двери, притормозил, глядя на меня умоляюще. – Дарайн. Я знаю, теперь наша очередь дежурить. Но… ты можешь подежурить ещё немного?
Он застыл, напряжённый, практически на низком старте, готовый выметнуться по сигналу. В мыслях, видать, уже летел к «Шеро», аж травы не касаясь; между его ног обозначился зарождающийся стояк. Кхарнэ, я представлял, что сейчас у Тара внутри творилось, если он даже вечную свою невозмутимость растерял. После стольких месяцев ожидания, после всех этих ссор, разборок, страхов, испытаний на выдержку и мыслей о самоубийстве он наконец-то мог пойти и трахнуть своего Льена. Снова отдаться инстинкту, безо всяких «потом» и «нельзя», без ограничений, без тормозов. Просто трахнуть.
– Как брат брата просишь? – Я всё ещё обижался, но Тар моей обиды не понимал своим слепым на чужие чувства мозгом. Мялся у дверного проёма, пока я не отмахнулся, устав дразнить: – Лады, иди. Часок я ещё продержусь. Но не дольше.
Всё равно горянки нажевался, прямо сейчас не усну.
Его полное ликующего предвкушения «спасибо» растворилось на лестнице в частых шлепках босых пяток. Я придвинулся ближе к окну, уложив ПЛ в ногах, чтобы отсюда любоваться, как остывающую «Дубовую рощу» застилают сумерки.
Где-то за хренову тучу километров за кровавой закатной дымкой Рисс привычно познавал что-то новое. Малыш был здоров и находился в относительной безопасности. Я же настолько вымотался, что почувствовать что-либо ярче своей фоновой жажды уже не мог. Мог только отражать знакомый интерес Рисса и его желание открытий. И нарастающую тоску оттого, что его альфа непривычно долго находился не рядом.
Тоска уже не была такой невыносимой, как в первое время, когда она напоминала острый голод. Сейчас она переросла в неотвязный дискомфорт, будто нас с Риссом соединяла невидимая резиновая лента, сейчас натянутая так, что она гудела от напряжения. Эта связующая лента ощущалась почти реальной, словно она была частью нас, наших тел, наших душ.
С каждым часом разлуки лента натягивалась сильнее – медленно, почти незаметно. Мы могли бы выдержать это натяжение ещё долго, может, неделю, может, и две. Но не бесконечно. Рано или поздно наша лента начала бы трескаться. Рваться по живому. Я не знал, как именно это будет проявляться, но знал точно: если дежурные не придут за нами к тому времени, нам с Риссом придётся туго.
***
Снилась вода. Полные баки, кастрюли, вёдра, кувшины. Я пил, не прерываясь на вдох, вода текла по груди и локтям, но огонь в пересохшем горле никак не унимался. Отбросив пустое ведро, я тянул руки за следующим: мне нужно было ещё. Больше, больше воды, водички…
Руки нащупали холодные округлости пластиковой бутылки, скользкой от влаги. Я наощупь отвинтил крышку и присосался к горлышку. Ледяная – аж зубы заломило – восхитительная вода хлынула в желудок, смывая сухость в горле. Пластик хрустел, сминаясь под пальцами, мне было жалко оторваться даже на миг. Только всосав последнюю каплю, я открыл глаза.
В кабину фургона «Планеты окон», где я устроился спать, заглядывала полная, лишь с краешку откусанная луна. Бешено стрекотали сверчки за опущенным окном. Льен развернулся на сиденье водителя и протянул мне на спальник вторую бутылку.
– Добавки?
Я схватил спросонья, хотя зверская жажда уже отпустила; вода снова забулькала в рот. Двое суток мечтал. Наконец-то. Раз есть вода, значит, в «Дубовую рощу» прибыли за нами дежурные. Один-два перегона, и можно будет обнять Рисса.
Чтобы отдышаться, пришлось оторваться от бутылки. Усохшая соображалка включилась, давая понять: что-то не так. За окном в лунном свете никаких дежурных видно не было. Только спина Тара темнела старыми шрамами у зарослей бузины; поперёк спины белел свежий бинт.
Запах стоял неправильный… Льен, который оглядывался на меня с кривой ухмылкой, не вонял вязкой, как Тар днём. От него исходил его обычный, сладкий аромат с привкусом нового, альфьего. Будто на нём намертво был впечатан знак «чужой омега». Но где вонь пота, крови, спермы? Когда мы принесли Льена в «Дубовую рощу», его лохмы были слипшимися от грязи, а теперь снова торчали во все стороны и выглядели… мокрыми?
Я встревоженно перевернул крышку от бутылки, которую всё ещё держал в руке, поднёс к свету из окна. «Ультраосвежающий арбузник» Саардского Лимонадного завода. Те же самые бутылки.
– Вы сбрендили оба? – рявкнул я.
К Файгату мотались!
– Ёшкин кот… – Льен отодвинулся. – Ну не возбухай. Мы втихомолочку, по объездной. Даже фары не включали.
– Вы хоть представляете, сколько опровцев нас ищут?
Как можно ехать голыми в «Шеро», который сексом провонял? Да у них на обоих из одежды одни таровы бинты, огрызки цепей и кольца в ушах!
– Всех бобиков за Стеной перебудишь! – перевёл стрелки Льен, тут же вздохнул, оправдываясь: – Прости. Это я Тара подбил. Альфа, ну что такое поллитра воды после течки?
Ага. И после вязки такой, что языки набок. А ничего, что я сам чуть кони от жажды не двинул, пока они расслаблялись в «Шеро»? Но мне что-то и в голову не пришло бросить их спящих без охраны.
– Чтоб больше без моего ведома…
– Зуб даю, любой выбирай! – зарёкся Льен. – Не серчай. Это была чрезвычайная ситуация.
Серчать настроя не было. Я не чувствовал себя выспавшимся, хотя над зарослями бузины, там, где маячил «сам себе старейшина», мрак ночи уже редел. Рассвет близко.
Убедившись, что координаторской взбучки не предвидится, Льен снова развернулся ко мне. Лунная дорожка сквозь лобовое стекло подчеркнула обширные синяки на его плечах.
– Тебя били? – Бессильный гнев выел во мне сонливость.
Льен, конечно, боец, но от этого меньше омегой он не стал. А какую защиту мы ему дали? Как отомстили за его боль? Сами еле ноги унесли, потеряв Хита. Неудачники.
– Не-е-е… – отмахнулся Льен. – Это Тар железяками своими как сдавит… Ты только ему не говори. Расстроится.
Быстро метка научила Льена заботиться о чувствах своего альфы. Рисс до сих пор не заморачивается. Зато за мою тоску попрекнуть – всегда пожалуйста.
Я поправил на запястьях свои железяки, под ними чесалась воспалённая кожа.
– Не скажу, не парься… Ну, и как оно? – Я хмыкнул. – Как жизнь меченая?
Косил под ехидство, а сам навострил уши: возможно, Льен поможет исправить какие-то мои упущения, о которых молчит Рисс? Хотя ситуации у нас и близко не сравнимые. В отличие от меня, Тар не лгал своему омеге о всей значительности метки и не утаивал настоящую причину, для чего ему эта метка нужна.
Льен глянул за окно, где на фоне кустов застыл монументом Тар, и понизил голос заговорщицки:
– Знаешь… если по чесноку, то очковато малёху. Я-то и раньше знал, что у него внутри больше всякого разного… чем снаружи. Но не думал, что настолько больше.
– У тебя своё, у него другое, вместе – калейдоскоп, – кивнул я понимающе.
– Типа того.
О том я и беспокоился. Одно дело отражать улёт альфы на сцепке. Совсем иное – когда этого альфу начнёт телепать: то смеются над ним, то правил в клане дохрена, то живём мы без логики, плана и порядка – и в «калейдоскопе» закружится сплошной отстой.
– Ну, а это – просто кранты. – Льен указал пальцем себе между ног. – Не пойму, Тар хоть когда-нибудь бывает не возбуждён? За рулём еду – вместо столбов члены мерещатся. Как вы так живёте?
Он даже не прикололся на такую богатую тему, бедняга. Серьёзен был, как Керис за молитвой.
– Добро пожаловать в мир альф, – поздравил я. – Ничего, через месяц-другой привыкнешь. А годам к шестидесяти само пройдёт.
Хотя последнее вряд ли: не доживём. Не в этом мире, брат. Не в этом.
– Оптимист. – Льен тоже не надеялся дожить. – Тогда, слышь… – Он скомкался, виновато почёсывая в лохмах. – Ты, наверно, выспался, а?
И этот туда же.
Я потянулся, толкаясь локтями в тесной кабине. От прикосновения к обивке сожжённая на солнце спина отзывалась болью.
– Дёргай уже отсюда, – разрешил я. – Только давай потише там. Или окна поднимите.
Ещё разик пусть почпокаются, да надо прикрывать этот балаган. А то разболтались с самого Гриарда. Я им не Халлар, у которого всё можно.
Правило про «никаких забав с омегами на вылазках» никто не отменял. Я ввёл его специально для них. Давно, сразу после той фигни со жребием, когда в итоге Льена лишил невинности старейшина. Гай и Карвел поддержали меня единогласно. Что мы – чурбаки не живые, что ли, наблюдать, как они с Таром шушукаются за деревьями? Или Льен на вылазке всем минет делает, или никому. Он, конечно, выбрал «никому», обломав и Тара, и нас.
Будто в другой жизни было…
***
поздний вечер 29 июля **75 года, 2 дня спустя
где-то под Биншаардом
Ночная трасса привычно стлалась под колёса. Пятидверный «Листанг» попёрдывал дизелем, тихо шипел кондиционер. Тарантас оказался просторный. Разместились свободно: Льен с Гаем впереди, мы с Таром и Тузом – на заднем. Дежурные разжились густо тонированным джипярой в расчёте на то, что забирать придётся четверых.
Я не был уверен, что смогу смотреть в глаза старому Салигеру. А Халлару отчитываться ещё страшнее. Поторопился он назвать меня идеальным координатором. Хрен я моржовый, а не идеал. Да, ни Льен, ни Тар, ни Гай с Тузом не попрекнули меня ни полсловом. Но все молча знали, что груз смерти Хита таскать мне на себе вечно: ни мне не забудут, ни я не забуду.
– Возле Сангена, у озера? – гадал Льен за рулём, хрустя огурцом. – Или рядом с Нейденом? Там вродь тоже глухомань.
Шмотки Туза Льену оказались сильно велики. Брюки болтались мешком – на ремне кололи новую дырку; горловина футболки то и дело сползала, оголяя плечо, где на фоне синяков гордо красовалась метка. Так мы и ехали: спереди одетые, а на заднем сиденье вечеринка в трусах. Я и вовсе без них: не досталось. Всё равно потёмки, одна передняя панель светится.
– Не-а, мимо, – издевался над Льеном Гай. – На кругу налево сверни. Без обид, но Халлар меня кастрирует, если скажу. Особенно, если скажу тебе.
– Почему это мне – особенно? – хохотнул Льен.
У него с момента выезда из «рощи» рот не закрывался, всё «хи-хи» да «ха-ха». Не к месту вообще. Соскучился по общению? Тар – тот, как обычно, сидел с неподвижным лицом, вглядываясь в сплошную темень за окном.
– У Халлара и спросишь. – Гай подобрел: – Ну… это типа как сюрприз. Только Халлар, кажись, сам не знает, хороший сюрприз или наоборот.
Льен фыркнул:
– Второй месяц эта интрига! Туз, давай огуречину.
На этот раз я не стал обижаться, что нам до сих пор запрещено знать местонахождение убежища. Значит, так надо. Каждого из нас Халлар изучил, как облупленного. Если б не его мудрое решение, то там, на пластмассовой фабрике, при другом раскладе всё могло закончиться плачевно.
– О-гу-ре-чи-ну, – заклянчил Льен. За несколько дней на сухпайке мы стосковались по нормальной еде.
Я буркнул:
– Пожрал бы, потом ехал.
– На ходу вкусней. Дозаправка в воздухе. – Льен выставил к нам назад свою трёхпалую хваталку. – Присылай нямку, Туз, не жмись.
Тар перегнулся через меня, вырвал пакет с огурцами из рук Туза и положил Льену вперёд, на ручник. Туз покосился возмущённо, но связываться не стал.
– …так и пришлось вывозить их частями – по пятнадцать, по двадцать, – продолжил он свой рассказ. – Партию отвезли – новый фургон добыли. Чтоб на одном и том же на постах глаза не мозолить. День и ночь в дороге, туда-сюда. Ты хоть сам знаешь, сколько наосвобождал? Сто сорок три омеги!
Туз не пытался притворяться, что недоволен. Какое там! Сейчас у большинства альф в клане одна мысль: когда, наконец, можно будет начать пользоваться ситуацией.
– Тесно в убежище? – посерьёзнел я.
Туз вернулся из грёз:
– Ну, как сказать… Про личный бокс забудь. Третья группа кое-как нары сбивают из чего попало. Чтоб хоть спать не на полу… Так туда ещё подъедут! Из Саарда-то всех вывезли, но дальше посты. А у нас двадцать два течных! Куда с ними ехать?
Это да, палево. Двадцать два сразу – нифигасе! Больше, чем у нас альф. Жопа жопная.
– Где-то в перевалочном оставили? – понял я.
Туз кивнул:
– Пока течка не пройдёт. В руинах Лахты встали. Знаете?
Лахту мы знали. Брошенное поселение под Биншаардом. Отсюда недалеко.
Гай развернулся к нам, присоединяясь к рассказу:
– Во всей Лахте одна халупа целая нашлась. Комнатуха четыре на четыре метра. И они все там. Ну представьте…
В тесноте и духоте. Туда, наверно, зайдёшь – и феромонным тараном мозги вмиг вынесет.
– А их сторожить кому-то надо, – продолжил Гай. – Я сразу сказал, что я пас. Хоть с затычками в носу, хоть без… – Он покачал головой, признавая, что такая обстановка выше его сил.
Туз добавил:
– Да там все хвостами завиляли. Как их, нафиг, сторожить? Я, конечно, всё понять могу, но границы свои знаю. А этот, главный у них – во мощный чувак, Халлар в него чуть ли не влюблён. Так он говорит: господин Тэннэм, я останусь. Мы такие – уф-ф-ф, пронесло… Рисс, конечно, тоже там. Тебя ждёт.
Во мне вздрогнуло, встрепенулось – уже скоро, совсем скоро! Несколько часов – и обниму его! В ответ от Рисса не отражалось ничего, кроме безмятежного спокойствия. Это значило одно: сейчас он спал.
– Халлар и малого оставил, – сказал Гай. – Я вообще не понял: он его что – испытывает? Арон, кстати, офигенно держится, как будто пофиг – течные, не течные. А «пофиг»-то у него кончился. Помнишь, как он на Льена с Риссом реагировал, когда мы «некусайкой» брызгались?
Я промолчал. И гадать нечего, почему Халлар заставил сына сторожить омег. В Лахте Арон и останется. Неужели Халлар хочет, чтобы именно я сказал Арону об этом? Чтобы это я его бросил? Он что думает – мне проще будет, чем отцу родному?
И как мне сказать ему, кхарнэ? В последнюю секунду: всех в машину усадить, а для него типа не найдётся места? Тогда впавший в отчаяние альфёнок уже не сможет навредить клану каким-нибудь сумасбродством. Ох, и задания у Халлара в последнее время: то Институт, то это...
– Арон при отце шифруется, – высказался Туз. – Типа всё нипочём. Ну, и перед новенькими выдалбывается, как он крут. А глаза-то горят, заметно.
– Короче, остались они охранять втроём, – завершил рассказ Гай. – Остальные омег в фургон погрузили – ну, последних, у кого течки нет, и двинули. А нас Халлар за вами послал. Завтра он в Лахту вернётся и заберёт всех.
– Халлар сам приедет? – обрадовался я.
– Он все перевозки координирует, – кивнул Гай. – Неделю уже по фургонам живёт. Его ж богатство, кому он доверит, ты что!
Я успокоенно выдохнул: всё-таки старейшина не оставит меня разбираться с Ароном один на один. Гора с плеч.
– Кхарнэ! Тар, ну хватит! – взмолился неожиданно Льен. – Чему ты так радуешься? У меня уже улыбка болит. Я за рулём, не отвлекай.
Все обернулись: Тар по-прежнему пялился в невидимую степь за окном с никаким выражением лица. Так вот откуда ноги растут у льеновского хихиканья.
– Ох… блин блинский… – Льен озабоченно заоглядывался на своего альфу; тот не шевельнулся, даже не моргнул. – Ты чего, Тар? Ты чего? Перестань, я ничо обидного не имел в виду! Радуйся, конечно, я не запрещаю… Ох-х! Чёрт, ну не так же сильно! Хренасе перепады, ты себе сердце посадишь! И мне тож… Всё, всё, затыкаюсь. Чувствуй, что хочешь… А это чо там за фигня? – Он сменил тему.
Впереди показалось столпотворение машин. Авария, что ли?
– А-а-а, так вы ещё не видели… – сказал Туз с гордостью. – Это же Тар тогда тут выступил. Коммуны третий месяц разгрести не могут. День и ночь возятся.
Бело-оранжевые барьеры заставили «Листанг» вслед за очередью из легковушек свернуть в поле, на объездную грунтовку, огороженную конусами. Слева, в скопище ярких фонарей, громоздилось то, что было раньше четырёхполосной трассой Биншаард-Сигат с невысоким мостом через речку-говнотечку.
Дорожное полотно будто пропахали метеориты. Взрывы выгрызли многометровые воронки в земле, из них торчали на высоту второго этажа вывернутые пласты слоёного асфальта и опоры моста. Валялись гнутые столбы дорожных фонарей, обугленные клочья отбойника. Лежали на боку чёрные остовы бензовозов, их цистерны выпирали в небо рваными бортами. И копоть, копоть повсюду – по горелой земле, где растекался пылающий бензин.
Разруха имени Тара Леннарта тянулась несколько километров, освещённая прожекторами, фарами экскаваторов, бортовых грузовиков, огнями прочей спецтехники. Там и пара строительных кранов высилась. Рабочие в светоотражающих жилетах копошились муравьями на пепелище.
С трудом верилось, что всё это безумие способен сотворить один-единственный «танатос» вон с того холма. «Танатос» в руках отвергнутого альфы с душой исковерканной, как эта трасса Биншаард-Сигат. А теперь, ишь, сидит, радуется.
– Да-а-а… – вздохнул Туз. – Страшный ты тип, Тар.
Льен огрызнулся:
– Ты, индюк малосольный! Сначала думай, потом говори!.. Тар, это был комплимент тебе, а не оскорбление. В смысле: страшно быть твоим врагом. Я тебе уже мильён раз сказал, что внешне ты не страшный!
Я тоже цокнул неодобрительно: Тузик, блин. Вторая группа столько времени с Таром охотилась, неужели тяжело запомнить, что надо избегать двусмысленностей? Я же их инструктировал.
Тар на результат своих трудов в окно не таращился. Опустив голову, он старательно вглядывался в голые колени. Здоровая рука с силой стиснула забинтованную; несмотря на потёмки, видно было, как побелели пальцы. Похоже, даже воспоминание об огне до облаков давалось ему непросто.
***
Останки Лахты занимали высокий холм. В войну поселение бомбили, не жалея снарядов; руины с тех пор успели попрятаться под ясеневым лесом с густым подлеском. На первый взгляд и не скажешь, что тут дома стояли. А как приглядишься: вон то не бревно валежника, а бетонная балка, оплетённая буйным трёхкрыльником; там не огрызок скалы, а бывшая стена из шлакоблока. Равнодушный лес год за годом поглощал развалины, будто трусливо прятал улики. Чтобы будущие партии поделок не догадались, что здесь мирно жили те, кому жить не положено.
Приминая хрустящие кусты и петляя среди деревьев, «Листанг» на полном приводе и с потушенными фарами взобрался на самый верх. Серое утреннее небо проглядывало в кронах; сквозь просветы деревьев мигала проезжающими фарами трасса внизу – метров триста поодаль. С другой стороны наползал на холм лес, маскирующий любого, кто хотел незаметно подняться к руинам. В том числе и нас.
– Это свои, Бернард, – отчитался Гай в микрофон и указал Льену пальцем: – Здесь тормози. Омеги вон там, видите дверь в подвал?
Эта поляна ничем не отличалась от тех, что мы проехали. Впереди светлели обломки здания под зеленью. Обычный поселенский домик, обрушенный при бомбёжке. Крыша не уцелела, только ломаные зубцы кирпичной стены торчали. Зато, похоже, уцелел подземный этаж, куда и вела трухлявая деревянная дверь. Значит, в этом подвале омег и спрятали. Под землёй.
– Мы с Таром по бардачку порыскаем, – предложил Льен. – Мож, чо полезное есть. Сейчас подойдём.
Ну рыскайте, рыскайте, кивнул я. Как же так – несколько часов не облизывались, бедняги!
Снаружи «Листанга» разливались на все голоса лесные пичуги. Почему-то именно на рассвете они чирикают, как оглашенные. Остывший за ночь лес заставил покрыться гусиной кожей: в пятом часу утра зябко. Утопая по колено в папоротниках, Гай повёл нас вокруг развалюхи, мечтательно оглядываясь на дверь подвала.
– Представляете – с двумя сразу… С тремя…
– Чтоб вперёд ногами вынесли? – отозвался Туз. – Мне б одного хватило. Того, с родинкой…
– …ага, на щёчке. Тебе тоже глянулся? Нежный.
Мои ноги намокли от росы; «серёжки» ясеней больно задевали сгоревшую спину. За зарослями показался петляющий меж корягами ручей. И плечистый силуэт.
Усевшись на коряге и закатав до колен штаны из камуфляжа, Бернард мочил босые ноги в ручье. Бр-р-р, аж смотреть холодно. Но он не мёрз, даже рубаху не застегнул, так и сидел с голой грудью и, судя по довольному виду, откровенно балдел. От всего этого: молодого леса, утренней свежести, пересвиста в гнёздах. Нырок в жизнь после «одиночки», наверно, ощущается особенно ярко.
За несколько дней на его бритой голове и щеках отросла щетина, и теперь на вид он мало отличался от любого из нас. На спине висел ручной пулемёт на ремне. Неподалёку стоял прислонённый к стволу тот самый разрушитель «танатос». Скрепя сердце, Тар вроде как завязал со взрывами и расстался с любимой цацкой, отдал Халлару. Ну, а сколько можно жечь? И так полруки себе сжевал.
Бернард просверлил меня взглядом от сожжённой на солнце морды до скрытых папоротником ног с оковами от цепей. Я не мог побороть ощущение, что он видит меня насквозь и ещё три метра подо мной. И знает про каждый мой чих, про каждую недостойную альфы мысль, а я их столько надумал, когда висел на цепях в коммунской пыточной, что сраму на десятерых хватило бы.
Гай заговорил первым, видя моё замешательство:
– Здорово. Тар и Льен подойдут сейчас.
Оглядев остальных, Бернард, конечно, сложил два плюс два.
– Где Хитэм Салигер?
Что я мог ответить, стоя перед ним с голым задом и не зная, куда руки деть? Только и сумел, что покачать головой, стыдливо опустив взгляд. Моя первая потеря. Позор навсегда.
Бернард приложил кулак к сердцу. Как у всех наших павших, у Хита не будет ни похорон, ни могилы. Только вечная память.
Я решил объясниться: вкратце, как Халлар учил.
– Нас и Льена взяли ловцы. Хит погиб. Нам дали сбежать, чтобы хвостом прицепиться. У Файгата мы оторвались, все вещи скинули. И ждали дежурных...
– Много их было? Ловцов. – Бернард не упрекал, не обвинял. Но будто чуял, как пристыдить меня ещё больше.
– Мы видели троих, но… Трое.
Я заглох: какие, нахрен, «но»? Оправдываться низко с моей стороны. Обосрался по-крупному, так признай это. Был готов к тому, что зелёный пресс презрительно втопчет меня в землю. Но, подняв взгляд, увидел, что Бернард протягивает мне свою рубаху – спокойно, понимающе:
– На, прикройся.
Сколько я ни каялся Халлару в своих косяках – а их хватало, что скрывать – после его отповедей глубина моего падения казалась ещё более бездонной, а чувство вины распухало на весь Гриард. Халлар не то что не умел – он не хотел прощать нам промахи. А сейчас, когда я признался в своём промахе Бернарду, моя вина не только не раздулась, а как-то притихла. Словно часть вины сгрузилась на его плечи, а он при этом не только не согнулся под тяжестью, а даже стал сильнее. Такое чувство, что он подпитывался этим – отдавая свою помощь, своё прощение, свою единственную рубаху с плеч…
Гай и Туз в одних трусах понуро расселись на брёвнах у ручья. Я оглянулся и только теперь понял, почему Бернард расположился именно в этом месте. Вихляющий подъём на холм и вся трасса внизу виднелись отсюда, как на ладони. С этой стороны не подберёшься незаметно. Разве что из леса надумают…
И в ледяной ручей Бернард залез не из нужды, чтоб помыться. Он правда тащился, шевеля босыми пальцами по галечному дну. Моряки, наверно, все с водой на «ты», не то, что я. А в последние годы единственное место, где он мог подолгу любоваться текущей водой – это бачок унитаза в его клетке.
Я повязал рубаху на бёдрах.
– Рисс спит?
– Да, в подвале, – ответил Бернард. – Вчера весь день за рулём провёл.
– За рулём? – ужаснулся я.
Бернард кивнул:
– Твой омега уже три фургона в убежище отогнал. Не знаю, что бы без него делали.
Рисс отогнал?.. Святые небеса! Сино беременный, Льен и Гай здесь. Вести фургон днём некому. И Халлар подбил Рисса. Моего малыша – доверчивого, глупенького. Про которого плакат «разыскивается» на каждом перекрёстке висит! А ему-то всё интересно, ему весело, любопытно… И это Халлар называл «беречь, как своего»? Своего не уберёг, теперь моим рискует?
Нельзя ни на кого оставлять Рисса. Только вместе – куда угодно.
Послышались шаги: кто-то приближался из-за развалюхи. Помахивая пустым пластмассовым ведром, между веток ясеней показался Арон. Меня увидел – запнулся, заулыбался, рванул вперёд обпрыгать меня кругом, как в детстве встречал после вылазок… Но через секунду опомнился: улыбка померкла, и Арон сбавил шаг, сосредоточенно переступая валежник. Порез на его щеке почти затянулся; скулу перечёркивал красный шрам с точками от швов.
Арон приветственно кивнул Тузу и Гаю. На меня зыркнул украдкой, искоса – раз, другой, тут же отдёргивая взгляд. Краска наползла на его лицо, на уши, на шею до самого ворота разгрузки. Я туже затянул повязку из рубахи – жутко захотелось одеться.
Бернард принял у Арона ведро и вытащил ноги из ручья, чтобы набрать чистой воды.
– Порядок там?
– Да не особо… – Арон пожал плечами. – Плохо им. Ещё пить хотят.
– Отнесу, – вздохнул Бернард. Вызваться-то он вызвался охранять. Но ему, ясное дело, совсем не улыбалось спускаться в подвал к течным омегам.
– Я сам отнесу, – возразил Арон. – Мне не трудно, правда.
– Крайний раз ты, теперь опять ты?
Бернард, кажется, так и не допёр, в чём секрет омегостойкости Арона. Пылающие уши, бегающие глаза, бисеринки пота на лбу – как тут допереть, что взволновали малого вовсе не омеги?
– Они попросили, чтоб ты больше не заходил, – аргументировал Арон, украдкой косясь на его иссечённую шрамами грудь.
Ну да, в комнатушке четыре на четыре метра только альфьих феромонов не хватало.
– А тебе можно, значит? – удивился Гай.
Арон завис на мгновение, спешно выдумывая отмазку:
– Там пара из них мне в дедули годятся…
Дрянная отмазка. Взрослый альфа – это в любом случае возможный сексуальный партнёр, хоть четырнадцать ему, хоть шестой десяток.
Получалось, Арон настолько другой, что его аромат даже не волновал течных омег. Халлар был прав: проблема не в голове Арона. Это врождённое, как цвет волос. Такое не исправить. Ни убеждениями, ни омежьими ласками. Ничем. Арон был обречён на одиночество и сам давно это знал.
Только вряд ли он ожидал, что будет расплющен катком предательства самых близких.
Набрав воды, он зашагал вокруг руин обратно. Я увязался следом:
– Разбудишь его?
– Угу.
Обтянутая разгрузкой спина излучала напряжение. Арон оскальзывался на сырых папоротниках, спотыкался о сучки; вода из ведра хлюпала ему на штаны. На полпути к подвалу он притормозил. Грязная ладонь прижала пуговку микрофона на груди, чтобы не слышал Бернард.
– Дарайн… Извини, что я тогда… Даю слово, такого больше не повторится. Чёрт… – Он отвернулся, выдохнув признание: – Стыдно, хоть подыхай.
Это был не Арон. Вроде тот же – и вид растрёпанно-придурковатый с этими недозавязанными ремнями разгрузки, и цыпки на пальцах никуда не делись. Но балбес, которого можно было щёлкнуть по лбу и отшутиться, исчез. Я видел уже не детское лицо, отмеченное первым боевым шрамом. А изнутри, через два синющих окошка в черепе, проглядывали тоска и затравленность, что уже свили там основательное гнездо. Такой Арон поразительно напоминал отца. Ещё один Халлар, который разучился смеяться. Того разучили, а этот сам...
Наша дружба накрылась тазом ещё в тот день, когда я обнаружил его голые яйца на моём ложе. Как теперь старому доверию пробиться через две стены стыда? Я своей подлости стыжусь, он – своей минутной слабости.
– Хорош тебе грузиться, – выдавил я через силу. – Проехали.
Я уже шленданул ему в бубен там, в салигеровском бункере, когда он докапывался со своим «потрогай». Значит, всё, можно забыть. По два раза за одно и то же даже Халлар не попрекает.
– Ага… – Арон развернулся и поплёлся дальше, давя берцами папоротники.
Типа разобрались. Типа. Если бы правда закрыли вопрос, он не висел бы над нами, муторный и не дающий нам расслабиться в присутствии друг друга.
Из приопущенного окна «Листанга» доносилась возня. Хоть у кого-то всё удалось.
Скрипнув трухлявой дверью, Арон исчез на ступеньках в подвал. Я пригладил волосы – какие там волосы – ёжик коротенький; рубаху на поясе одёрнул. Пять дней немытый, наверно, зверски воняю…
Предвкушение встречи одним рывком скакнуло до заоблачных величин, помноженное на волнение Рисса: малыш проснулся. Счастье приближалось ко мне из глубин подвала, полного душной сладости омежьей приманки. Счастье прошуршало там по ступеням и с грохотом двери выпорхнуло наружу…
– Дар!
…тёплое, гибкое – как же я соскучился – снова сопело в мои объятиях, жалось к груди колючими пуговицами. Снова можно было запустить пальцы в упругие колечки кудрей и ненасытно вдыхать их аромат. Живой. Целый. Наконец-то!
Связывающая нас невидимая лента, что успела натянуться до треска за эти дни, расслабленно подобралась, восстанавливая естественную форму. Я плыл, я кипел – сколько ни смотри – не насмотришься: чёрные пропасти глаз, глянешь – и залип; улыбку эту целовать бы до одури. Кожа влажно-сияющая, полупрозрачная, как тёмный янтарь, на щеке полосы – спал на жёстком. Омега-идеал, омега-мечта – не сон и не грёза, настоящий. Мой.
Тихо хлопнула за спиной дверь «Листанга», захрустел сминаемый ногами бурьян.
– Салютики, спящий принц! – Льен приветственно залепил Риссу по спине. Стоящий за ним Тар и голову в нашу сторону не повернул, с интересом сканируя взглядом каждый куст на поляне. Губы обоих блестели, мокрые от поцелуев.
Всё ещё обнимая меня, Рисс вздрогнул от хлопка по спине…
… и что-то громко щёлкнуло в нас обоих – дзын-н-н!
Точно так же, как в тот день, когда я держал его на руках в сожжённом вагоне РИС и впервые вдохнул аромат истинного.
Мозги кувырнулись, перераспределяя содержимое, и тихо ноющая пустота внутри, которую раньше Рисс даже не замечал, впервые в жизни заполнилась. Остро, неожиданно, с тем же диким восторгом узнавания. Будто слепой обрёл зрение или глухой внезапно услышал голоса и понял, какая она, настоящая жизнь. Наше нелепое барахтанье обречённых на уничтожение – в один миг обрело для Рисса смысл.
Истинный – тот, ради кого стоит барахтаться. Придётся – и себя забудешь. Солжёшь, предашь, преодолеешь. В нём всё.
Кто раз пережил – не перепутает. Ударило.
Ошеломлённый Рисс взглянул на меня вопросительно: что это? Твоё? Моё? – и медленно, как во сне, обернулся. За плечом Льена, что продолжал ехидно лыбиться, не осознавая катастрофы, щурился на птичьи гнёзда в кронах бессовестно счастливый дурик. Дурик, которого я турнул из группы, и только сейчас он в первый раз оказался так близко от Рисса, не набрызганный «некусайкой». Который живорождённый-с-нарушениями мутант и уникальный-талант-находка. Который действительно, как и предполагал Абир, отличался от всех на генном уровне, как и Рисс. Только в другую сторону.
Истинным альфой Рисса оказался не амбал с заоблачным интеллектом, а недоумок с рождения Тар чёртов Леннарт. Биохимия, никаких розовых пони.
Планета остановилась. Запнулась, забуксовала, а я так и продолжал лететь, выброшенный с неё по инерции – кувырком в открытом космосе, где нет кислорода и по градуснику абсолютный ноль.
пятница, 19 июля 2019
Глава 31От голода и усталости происходящее казалось нереальным. Но тут к пальцам начала возвращаться чувствительность, будто мне уже начали под кожу спицы вгонять. Боль безжалостно подтверждала, что я не в ночном кошмаре, а реально скован цепями в каком-то подвале, возможно, на той самой закрытой пластмассовой фабрике.
Эскулап, которого ждали беты, прибыл быстро, чернокожий даже не успел снова погундеть о задержке. Хлопнула справа дверь, и появился приземистый старпёр с залысинами и кругами пота на белой рубашке. Он принёс с собой запах лета: зелени, ночных фиалок, нагретого за день асфальта…
Я так и не увидел Саард вблизи. И уже, наверно, не увижу.
– Успешный день, товарищи? – Эскулап с улыбкой поприветствовал ловцов. Видать, долю с них имел, вот и скалился. – Поздравляю, поздравляю. Сами пришли, говорите?
– Как миленькие, – самодовольно заявил очкатый. – Ковен и Шейл подсказали, что на омегу пойдут другие зверьки. Оказались правы. Вы простите, товарищ, что вас беспокоим. С Ассасином и мелким сморчком вроде ясно, а вот этого не глянете? – Он ткнул пальцем в мою сторону.
Я внутренне напрягся, но Эскулап лишь равнодушно мазнул по мне взглядом и засеменил к Тару. Поражённо застыв напротив дурика, он присвистнул:
– Глазам не верю! Живой арданец!
– Кто-о-о? – удивился чёрный. – Это биншаардский снайпер! За него в полиции двести тыщ дадут. Вы вон того, второго оцените. Гляньте, какой детина!
Эскулап его проигнорировал. Заахал восхищённо, тыча пальцем то в щёку, то в бицепсы Тара:
– Невероятно! Тут и экспертизу проводить незачем! Форма головы, разрез глаз.. а их цвет – чистейший четвёртый оттенок! Прогнатизм по западному типу… трёхглавая укорочена… выступающие сухожилия – вот, видите? И на лодыжках – вот они, смотрите! И характерное сужение крестцового отдела! Практически эталонный арданский генотип, как по учебнику! – Он обернулся к очкатому. – Товарищи, поздравляю, это огромная удача! Большая вероятность, что младенцы будут высшей категории!
О нас говорили так, словно мы не понимали речь. Окружённый коммунами Тар сопел, его мелко трясло. Чужие прикосновения всегда его бесили. А Эскулап восторгался, как влюблённый. Точнее, как заводчик псов кобелём выставочной породы.
Возможно, Тара даже не прихлопнут. Хотя, загреметь в клетку сектора для альф в Репродуктивном Институте – участь ещё хуже.
– Редкие гены? – оживился чёрный.
– Хм-м-м… – Эскулап с подозрением покосился наверх, на пальцы Тара, которые сжимались и разжимались с его максимальной скоростью, но тут же отвлёкся: – Сейчас – крайне редкие, товарищ. А до зачистки арданских кланов много было. Воины-наёмники. Жестокий народец, скажу я вам. Старший в роду у них был правитель и бог. По его приказу арданец мог хоть живот себе вспороть, хоть атомную бомбу на мирный город сбросить. Убивать с пелёнок учились. Когда началась зачистка, арданские отряды сопротивлялись дольше всех. Их могли окружить, отрезать от связи и снабжения, а они не только организовывали оборону, но и в наступление шли. Кто по ошибке считал этих альф тупыми животными, долго не жили.
– Сейчас-то нам с этого никакой пользы. – Очкатый презрительно оттопырил губу.
– Не скажи-и-ите. – Эскулап с упрёком цокнул языком. – Арданцы жили своими кланами, с другими смешивались неохотно. Поэтому врождённые личностные качества наследовались из поколения в поколение. Интеллект у них на уровне нашего, очень развита интуиция. Арданский самоконтроль и сила воли славились на весь мир. А жизнеспособность – вы только посмотрите! – Эскулап ещё раз обошёл Тара кругом, тыкая его под рёбра. – Процентов пятьдесят ожогов третьей степени… вот здесь и четвёртой! А он регенерировал и функционирует!
– Реликт, значит? – обрадовался чёрный.
Тар неожиданно прохрипел сквозь зубы:
– Мне нужно уйти.
Уместная заява, да. Чёрный криво ухмыльнулся, брови Эскулапа удивлённо взлетели.
Тара колбасило уже так, что звенели цепи. Я видел знакомый взгляд в одну точку. Если его продолжат раздражать касаниями, он или взбесится, или провалится в себя. Пожалуй, сейчас это неплохой выход.
Эскулап схватил дурика за подбородок, тот тихо рыкнул:
– Не надо…
– Странная у него реакция. Это не страх, – определил старпёр. – Точнее, не только страх… На сегодняшний день, товарищи, научному сообществу не известно ни об одном случае содержания альфы-арданца в Репродуктивном Институте. Они не живут в неволе. От пищи отказываются. Суицид при первой же возможности. Глаз с него не спускайте!
– Так он уникальный?! – поразился чёрный. – Что, если скрестить их с аристократом? Много за младенца дадут?
– Можете потерять омегу. – Эскулап покачал головой. – Кто в вашей коммуне умеет роды принимать?
Я дёрнулся: да ведь это они о Льене! Льен ещё жив, он где-то здесь! Коммунский старпёр действительно шарил в генах. Только профи мог разглядеть аристократические черты в лохматом нахальном омеге с манерой выражаться, как браток из подворотни.
– С естественным зачатием не стоит рисковать, – посоветовал Эскулап. – Продавайте обоих. Аристократа, как я и говорил, в Фету. Арданца рекомендую отвезти в Дибор. В тамошнем Репродуктивном Институте есть несколько арданских омег. Ради чистого потомства там выложат за альфу, сколько запросите.
– Больше, чем двести тыщ? – загорелся очкатый.
Эскулап хмыкнул:
– Одна порция биоматериала потянет тысяч на двадцать! Главное – поспешите. Повторюсь: в неволе долго не проживёт. Если откажется питаться, колите глюкозу с синтокомплексом. Несколько месяцев он на ней протянет. – Эскулап задумчиво нахмурился, снова глядя, как Тар без остановки теребит пальцами. – Впрочем… подождите-ка… Очень мне не нравятся эти его движения. Что-то с ним не так...
– Покалеченный? – озаботился чёрный. Дорогой товар как-никак.
– Нет, тело в хорошей форме… – Встревоженный Эскулап снова схватил Тара за подбородок. – Ну-ка, посмотри на меня! Как тебя там… Ты меня слышишь? Э-э-эй! Альфа!.. Да ты вообще коммуницируешь?
– Мне надо уйти, – взмолился Тар. – Я должен уйти!
Наивный, он бы ещё одеяло попросил, чтобы накрыться с головой и успокоиться.
– Псих, что ли? – озабоченно пожал плечами очкатый.
Эскулап внимательно вглядывался Тару в лицо: трясущийся дурик, похоже, из последних сил держался в реальности.
– Вы знаете, товарищи, два главных правила обращения с альфами, которые приняты в Репродуктивных Институтах? – задумчиво протянул старпёр.
Очкатый с готовностью отозвался:
– Не приближаться, пока они не обездвижены?
– Это в первую очередь. Но есть и второе правило. Оно гласит: не смотреть им в глаза.
Ловцы в недоумении переглянулись. Чёрный фыркнул:
– Не то заставит подчиняться? Слышали мы такую сказку, Шейл рассказывал. Что-то ни один из подземных тупиц не заставил нас его отпустить.
Очкатый нахмуренно положил руку на плечо чёрного, мол, ша, не спорь со спецом.
– Шейлу я верю, – возразил он напарнику. – У подземных тупиц возможности не было. Мы же следуем первому правилу. А уже здесь, когда они деморализованы… У них нет времени что-то изменить.
Уязвлённый Эскулап тоже не согласился с чёрным:
– Это не фольклор, а хорошо изученная способность. Ею обладал каждый половозрелый альфа. В разной степени, конечно, но каждый. Встречались невероятные случаи. Например, несколько лет назад – кстати, в местном РИС – мне довелось наблюдать в неволе прирождённого доминанта. Их десятая доля процента в популяции. Как сейчас помню, «высшая армейская» категория, легенда Института. Двенадцать попыток побега! На вид – неказистый приморец, но энергетика… – Он покачал головой. – Сверхъестественная! Знаете, как ему удавалось бежать из сектора? Он принуждал охранника открыть его клетку и войти внутрь. А там, конечно, убивал.
– Вот тварь! – ахнул чёрный.
– Очень умная, расчётливая, коварная тварь. Начмеду приходилось в нарушение регламента месяцами держать его в изоляторе, чтобы минимизировать контакты с персоналом. Для каждой жертвы доминант находил именно те слова, которые заставляли их войти к нему в клетку. Словно нутром чуял. Кому-то льстил, кого-то оскорблял, кому-то давил на жалость. Неделя-другая провокаций – и охранник шёл у него на поводу. Те, кому приходилось работать с ним, говорили, что в его присутствии, от его речей будто впадают в транс. Представляете? Жертвы знали, что случилось с их предшественниками, и что может им грозить. Но всё равно заходили в клетку убийцы! Потому что он так хотел.
– Впечатляет! – Очкатый почесал лоб. – Младенцам от него, наверно, цены не сложат.
Эскулап вздохнул:
– Младенцев с такой потенциальной характеристикой в продаже нет. Исследования доказали, что такого рода способности сцеплены с полом.
– То есть так могут…
– …только альфы. Досадно, но факт. Так вот, к чему я веду… Посмотрите в глаза арданцу, товарищи. Хорошенько посмотрите. Что вы чувствуете?
Ловцы вылупились на дрожащего Тара, который с отчаянием тянул за цепи. Кхарнэ, да стой ты уже спокойно!
– Ничего, – заявил очкатый.
Чёрный подтвердил:
– Безмозглый зверёк. Я вообще удивляюсь, как мы с ними можем принадлежать к одному виду?
– Вот именно! – поднял палец Эскулап. – Ничего! Были бы вы старше, товарищи, вы бы помнили, насколько тяжёлым может быть взгляд альфы. Взрослого, сильного и уверенного в себе. Перед лицом любой опасности альфа не теряет духа и не сомневается в своём превосходстве над бетами. У арданцев эта черта была очень выражена. Рядом с этим… «ассасином» так называемым – нас должна оторопь брать, от одного его взгляда. Это естественно и обусловлено эволюцией. Инстинкты предостерегают нас от схватки с более сильным противником. Взгляните на того для сравнения. – Он указал в мою сторону. – Даже сейчас он ощущается опасным, ведь так? Хочется проверить крепость его цепей. А у арданца взгляд ребёнка!
– Этот «ребёнок» перебил сотни мирных граждан! – возмутился чёрный.
Очкатый насторожился:
– И что это значит, товарищ?
– Ничего хорошего, если я правильно понимаю. – Старпёр разочарованно покачал головой. – Живорождённые иногда появлялись на свет с нарушениями. Живорождение вообще имело больше недостатков, чем преимуществ. Видимо, в данном случае мы имеем дело как раз с нарушением.
Чёрный заспорил:
– Вы же сказали – в хорошей форме!
– В хорошей форме его тело. Но по части психики заметны проблемы. Какие-то неврологические отклонения. Во-первых, гипертрофированная тактильная чувствительность. Видите? – Он снова тронул Тара за рёбра, от чего тот болезненно поёжился. – Во-вторых, его поведение и речь не адекватны ситуации. Где знаменитое арданское самообладание? Где хвалёная альфья гордость? Ещё и эти стереотипные движения пальцами… Напоминает компульсию, и, как мне кажется, это у него неосознанно. Я, конечно, не берусь утверждать стопроцентно, здесь нужен специалист по отклонениям. Но всё в совокупности выглядит нездорово. Боюсь, к репродукции его не допустят. Брак.
Очкатый досадливо подкатил глаза. Чёрный ругнулся в сердцах.
– Получается, он ничего не стоит?
– Ну, двести тысяч он стоит по-прежнему, – обнадёжил его Эскулап. – Вызывайте наряд, и деньги ваши. – С сожалением оглядев Тара, он направился к Хиту. – Ничего не стоит вот этот. Вырожденец. Дегенерация налицо. Готов поспорить, это итог нескольких поколений предков – алкоголиков и наркоманов. Биомусор. И, судя по состоянию кожи, он и сам одержим пороком саморазрушения. Не пригоден ни для репродукции, ни для донорства. Больше, чем стандартная награда, за него не выручить. Кончайте смело.
Страх перекрутил мои голодные кишки; ослабели ноги. Неумолимый Эскулап обрубал любую надежду.
В отличие от Тара, Хит держался хладнокровно, с лёгким презрением поглядывая на обступивших его коммун. Внутренне он оказался куда крепче, чем внешне.
– Этот «биомусор» опаснее тех двоих, – со знанием дела заявил очкатый. – Всё это время он ходил среди нас и делал, что хотел. Уверен, на его счету тоже сотни смертей, как и у Ассасина.
Хит поднял на него бесстрастный взгляд:
– Тысячи. Я на второй тысяче считать перестал.
Он ещё и нарывался! Надеялся, что порешат быстро? Лично я не был уверен, что смогу говорить так, чтоб не дрожал голос. Хит Салигер мог.
Беты не сразу нашлись, как отреагировать. Запыхтел от возмущения чёрный:
– Он гордится этим! Гнида! А сам убивает за кусок хлеба!
– Вряд ли с такой внешностью у него недостаток в пище, – высказал мысль Эскулап. – Он в любой магазин зайти может. Зато аристократ ему, скорее всего, недоступен. При такой-то конкуренции. – Он указал большим пальцем за спину, на нас с Таром. – Так что, думаю, он убивал ради удовлетворения либидо. Насиловал.
И снова старпёр зарядил в яблочко. Не зря свой хлеб жрал.
Пыхтящие от злобы коммуны яростно уставились на Хита.
Секс. То, за что они ненавидели нас. Для альфы кайф и облегчение, для них – гибель. Они никогда не понимали полового влечения и не могли нам его простить. С начала времён они боялись члена, хотя альфа позарится на бету только в очень исключительных обстоятельствах.
Отнекиваться Хит не стал.
– Я бы и рад давать жизнь, – сказал он устало. – Но пришлось давать смерть. И кто в этом виноват?
Исключительные обстоятельства коммуны сами нам создали.
Очкатый отошёл к столу с инструментами, вернулся, сжимая в ладони сверкающий скальпель. Подойдя к Хиту, уставился ему в лицо – глаза в глаза – и сгрёб рукой его мошонку. Хит стал бледнее, чем беленные известью стены.
Я замер, забыв дышать. Господи… Он же сейчас…
– Наша вина, – гневно сказал очкатый. – Надо было выследить тебя раньше.
Рука со скальпелем дёрнулась. Я резко отвернулся, не в силах смотреть на такое. По цементному полу часто зашлёпало, затем захлюпало сплошной струёй, будто открыли кран.
Низкий подвал заполнил жуткий вопль. Дикий, звериный, он проникал в самое нутро, замораживая кровь, отражался от обшарпанных стен, чтобы снова впиться в кожу, терзал и без того скукоженное от страха сердце. Крик выдыхался, зачахнув, и взметался к потолку с новой силой, срываясь на хрип.
Чужое страдание смяло остатки моей выдержки. Я захлебнулся паникой, задёргался в натянутых цепях – сжаться, укрыться, спрятаться, уйти, уйти, уйти-и-и-и-и-и-и-и-и-и!
Я слышал – силы небесные! – я ощущал всю боль альфы, который не был больше альфой; я видел съёженный огрызок плоти в кровавой луже у его ног; смотрел, как Эскулап носовым платком отчищал забрызганную сандалию, как чернокожий поделка с приятелем наблюдали за Хитом и упивались совершённой местью, пока его безумный вопль не перешёл в изнурённый хриплый стон.
Они же его… они же его… господи!
– Жаль, нельзя сделать это за каждого, кого ты замучил, – сказал очкатый Хиту, вытирая окровавленный скальпель о колтуны его волос.
Тягучая бордовая струя с журчанием стекала из развороченного паха. Её металлический запах растёкся по подвалу.
Великий Отец-Альфа, взмолился я. Чёрт с тобой, ты победил. Хотел доконать меня? Вот он я, получай. Только дай сил помереть достойно. Ну что тебе стоит? Ты же знаешь, я сам не справлюсь!
– А с этим-то что? – повернулся ко мне очкатый.
Я не мог оторвать взгляд от блестящего скальпеля в его руке.
Меня накрыла безумная жажда жизни. Хотя бы так, связанным, с ноющими от боли пальцами – но ещё немного посмотреть на мёртвый свет ламп на потолке, ещё немного подышать подвальной июльской духотой с привкусом крови. Ещё хоть немного – но ощущать себя целым, молодым, полным нерастраченной силы, нераздаренной нежности, неиспытанного счастья...
Эскулап пренебрежительно оглядел меня издали и махнул рукой:
– А-а-а… Стандартный северянин, деревенщина. Их во всех Институтах достаточно, вряд ли кто возьмёт.
Здесь ещё не слышали о том, что произошло сегодня в РИС. Вполне в духе политики Сорро – крупные провалы властей принято замалчивать. Сказать им?
– По морде – вроде соображает. – Чёрный с надеждой заглянул Эскулапу в лицо. – У подземных такие умные хари редко встретишь.
Тот покачал головой, лениво приближаясь:
– «Ординарная» категория, начальные уровни. Примитивные виды деятельности. Северяне испокон веков жрали, совокуплялись и дрались за статус. На большее они не способны. Трансплантологам предложите, может, больше, чем в полиции, дадут.
Поспешил я с оценкой его профессионализма. Ни хрена он в альфах не разбирался. Обычный профан, надувающий щёки. По указке которого меня приговорят к продаже по частям.
Говорят, трансплантологи прямо живых режут. Маску с парализатором наденут и потрошат. Сначала почки вытащат, печень, глаза, кожу снимут. Под конец – лёгкие и сердце, чтоб ещё билось…
– На вид состояние безупречное. – Эскулап оценивающе обошёл меня вокруг. – Конечно, надо провести ультразвуковое исследование... Но он не похож на того, кто годами не выходит из подземелий и питается отбросами.
– Эти все не местные, – отозвался очкатый, положив скальпель обратно на стол. – Они залётные и очень мобильные. Ассасин за последние месяцы в трёх округах наследил.
Влажная ладонь Эскулапа коснулась моей руки, скользнула по запястью. Меня гадливо передёрнуло.
– Так-так-так… Что это у нас?
В нос била вонь его пота. Старпёр с урезанным обонянием не подозревал, как сильно он воняет.
– Где-то есть ещё один омега! – объявил он. – Смотрите! Это вовсе не шрам. Это метка, товарищи. Притом свежая, обновлялась в последнюю омежью течку, не больше месяца назад. А на аристократе метки нет. Следовательно…
Он взглянул мне в лицо и удивлённо нахмурился, заметив в моих глазах проблеск триумфа. Подвешенный на цепях, беззащитный и обречённый, задыхаясь от страха, я криво улыбнулся ему пересохшими губами. Выкуси, поделка. Никому не достать моего Рисса. Ни один из нас не знает, где мой милый сейчас. Будь благословенен Халлар, который не хотел говорить нам, где новое убежище.
– Привлечённый альфа. – Чернокожий сопляк поморщился. – Вдвойне отвратительно.
– Кроме омеги, где-то есть, как минимум, ещё один щенок, – добавил очкатый, который отошёл к столу и копошился в наших вещах.
Он брезгливо поднял за жёлтые волосы однорукого куклёнка, которого дал мне Вайлин.
папка, ты только не мри
Твой папка спёкся, сынок.
– Вы сказали, аристократ родил совсем недавно… – Очкатый обратился к Эскулапу. – А эта вещь принадлежит щенку постарше.
Три коммуна выстроились передо мной ожидающе. Блестели от жары довольные морды, почуявшие дополнительную прибыль. Неужели шакалы и за мёртвых детей раскошеливаются?
Что ж, пора, понял я. Пожил – и хватит.
В целом, не так уж было и плохо. Особенно в последние три месяца, когда появился Рисс и раскрасил собой мой мир. К тому же, я успел оставить свой след и не сгину в небытие, ведь я не один. Меня в шестнадцать раз больше.
– От него мы ничего не узнаем, товарищи, – заговорил проницательный Эскулап. – Ничто не заставит его предать омегу, с которым он связан меткой. Поверьте моему опыту. Лучше попробовать разузнать у этого. – Он кивнул на Тара.
Зажмуренный дурик прерывисто сопел, раскачиваясь вперёд-назад; бряцали цепи. Дальше, за ним, бессильно висел на руках Хит, уронив голову на грудь. Кровавое озеро растеклось на треть подвала, подбираясь к ногам ловцов, с другого края обрывалось, уходя в сливную решётку.
Погромыхав инструментами на столе недалеко от Тара, очкатый развернулся к нему с клещами. Всеведущий Эскулап остановил его:
– Не так. Попробуйте огонь.
Ловец послушно потянулся к паяльнику, клацнул пьезоэлементом, проверяя, работает ли.
Я уже ничего не мог изменить. Тару нечего было им сказать. Так зачем смотреть на это?
Тихо хлопнула оболочка парника на заднем зубе. Горькое содержимое размазалось по пересохшему рту, я тяжело сглотнул. Жгучий яд прополз по пищеводу, оставляя ощутимо-огненный след, и провалился в пустой желудок.
Рисс, миленький. Прости, что тебе придётся пережить это. За всё прости. Я освобождаю тебя от себя.
Резко-слепящий люминесцент на потолке начал тускнеть, шарканье коммунских подошв по полу доносилось как из-под воды. Я обнаружил, что ноги не держат меня, что я снова качаюсь на измученных запястьях, но совершенно не чувствую боли.
Благодарю, Отец-Альфа. Что услышал меня.
Откуда-то очень издалека раздалось отчаянное:
– Не надо… убери… убери! УБЕРИ! Ы-ы-ы-и-и-и…
На том свете было тихо и жарко. Также полностью раздетый, я лежал на чём-то шершаво-твёрдом. Открыл глаза, щурясь от яркого света.
Надо мной на коленях стоял обнажённый Тар с топором в руке.
– Лежи, – сказал он требовательно.
Я протёр глаза – за рукой потянулась цепь. На втором её конце свободно болтался альпинистский карабин. С ужасом я обвёл взглядом всё те же подвальные стены в побелке. То же место, где я был прикован, рядом – те же столы с пыточными инструментами. Только коммун не было.
Я живой! Неужели не получилось с парником? Неужели Абир ошибся?
– Где они? – Я дёрнулся встать, голову повело, почернело в глазах.
Пустой желудок сжало от рвотных спазмов. С трудом вышло подняться на колени, и меня вывернуло на пол тягучей желчью с мерзким кислым привкусом. Весь рот и пищевод горели, словно я нажрался красного перца.
Под пальцами попалось что-то – я узнал пустой шприц-тюбик с синим наконечником. Противоядие! Тар оживил меня!
У нас появился шанс! Шанс, небеса всемогущие!
– Не знаю! – выдохнул Тар. – Я не знаю, что произошло! Ты замри! Не двигайся.
Он прижал мою ладонь к полу, замахнулся топором. Цепь, жалобно лязгнув под ударом, отскочила, на запястье остался тесный браслет.
– Они зажгли огонь, и я... – Тар понуро нахмурился и занёс топор, освобождая мою вторую руку.
Конечно. И его накрыло паническим приступом!
Я взглянул на то место, где раньше был прикован Тар. Толстые цепи для рук и ног, обрубленные топором, валялись железной кучей. Стол с пыточными инструментами был косо придвинут от стены ближе к цепям, ранее аккуратно выложенные на куске мешковины железяки теперь хаотично валялись на полу.
– Как ты освободился, помнишь? – Я протянул ногу, чтобы Тар мог отфигачить цепь и там.
На его лодыжках и запястьях болтались короткие обрубки цепей на браслетах. Я взглянул на его живот – и внутри сочувственно сжалось. Выше пупка среди обсмолённых волос тянулась вертикальная полоса красной сожжённой кожи – сантиметров десять в длину. Но поверх ожога плоть была ещё и разрезана, а потом грубо стянута четырьмя кривыми швами. Из-под швов сочились кровавые подтёки.
Зачем? Коммуны что – начали резать его, а потом передумали и заштопали, чтоб кишки не растерял?
Слишком странно.
– Всё не помню, – ответил Тар, снова замахиваясь. – Очнулся на полу. Руки свободны, ноги – нет. На груди рана – болит жутко. Но, кажется, не очень глубокая. Ты лежал тут. У меня получилось подтянуть к себе стол. А на нём топор...
Тар освободил меня от последней цепи. Я подскочил – непослушные ноги подогнулись, колени счесало о цементный пол. Абир говорил о головокружении после парника, но не говорил, как долго оно длится. Сейчас мне позарез нужна была ясная голова.
– Тар, помоги!
Он подставил плечо, помогая мне доковылять до стола, где так и лежали наши перерытые вещи. Под босой ногой смялся шприц-тюбик с красным наконечником – Тар вкалывал себе антишоковое.
АМ-300, гранаты и ПЛ со стола исчезли. Но все остальные наши вещи так и валялись перекопанной кучей. Я судорожно нашарил свою разгрузку и вытащил из кармана походный нож. С ладонь длиной, старенький, с коцаным клинком. Двух коммун сегодня он уже ухайдокал, побывав в руках Бернарда.
Шанс на спасение обретал всё более реальные очертания. Прижав нож к груди, я осел у стола на слабых ногах. Из горла вырвался нервный хохот.
Ещё не конец. Возможно, я ещё обниму Рисса. Как же хорошо быть живым, кхарнэ!
Взгляд уткнулся в висячего поодаль Хита, и хохот оборвало. Хит не шевелился; его застекленелые глаза на мертвенно-бледном лице смотрели в пол. Кровь уже не хлестала из жуткой раны, а редкими каплями падала в бордовую лужу.
Новый прилив ужаса подбросил меня на ноги. Коммуны могут вернуться в любой момент!
Деловитый Тар уже заклеил свою зашитую рану пластырем из вещей Хита и теперь застёгивал ремни разгрузки. Шатаясь, я натянул штаны, отыскал на столе свои наручные часы. На экране горело «00:42». Как? Уже за полночь?
– Погоди-ка… – Я повернулся к Тару. – Ты давно очнулся?
Он с виноватым видом повязал бандану.
– Два часа тридцать три минуты назад.
С ума сойти!
– Два с половиной часа?! – зашипел я. – Что ты делал два с половиной часа?
Ещё немного – и парник убил бы меня!
– Мне нужно было восстановиться. – Тар стыдливо отвернулся, натягивая сапог.
Я огляделся: кусок мешковины с пыточного стола валялся в пыльном углу, паутина в том месте была пообтёрта. Значит, он всё это время гнездовался там, укрытый мешковиной с головой, пока яд шуровал у меня по венам.
Ну, и как на него за это злиться? Тара снова жгли заживо, конечно, его сорвало. И некому было шандарахнуть его в лоб до отключки. Срыв вымотал его под ноль. После такого ему всегда необходимо отдохнуть и прийти в себя – в одиночестве, покое и тишине. Это не его прихоть. Но… зараза, он мог хотя бы сегодня не быть настолько пристукнутым?
Получалось, что коммуны давным-давно сняли наши цепи с потолка, а потом просто оставили нас и ушли! С какой стати судьба так к нам расщедрилась?
Охваченный смутной догадкой, я подобрал брошенный Таром топор и с опаской приблизился к единственной двери, что вела из подвала. За неимением лучшего Тар поднял цепь, намотал её конец на здоровую руку, готовый обороняться. Прижавшись к стене, я боязливо потянулся к дверной ручке, повернул.
Петли скрипнули, и дверь свободно распахнулась, приглашая нас выйти в тесный тёмный коридор с двумя дверями по бокам. Из коридора отчётливо потянуло экскрементами. Свежим дерьмом, как из сортира.
Я застыл с поднятым топором, напряжённо соображая.
Кажется, коммуны держали нас за непроходимых идиотов. Один раз на удочку с везением мы попались, когда пошли за их бусинами. И они решили, что трюк сработает снова. А почему им так не решить? Один пленник – псих с мозгами ребёнка, второй – «ординарный» деревенщина.
Ага, так я им и поверил. Неужели премудрые коммуны не предвидели, что с отстёгнутыми от потолка руками Тар дотянется до стола с топором? Неужели по глупости оставили опаснейших преступников одних? Ну, а открытая дверь – вообще перебор.
Всё очевидно. Не мы такие молодцы-перцы – выбрались из цепей и линяем из плена.
Нас отпускают.
Коммуны догадались о слабом месте Тара, но не могли знать, что прикосновение огня заставит его совсем слететь с нарезки. Что они получили в итоге? Один пленник впал в кому – неизвестно, от чего. Второй начал бесноваться, не воспринимая их вопросов. Докумекав о причине, огонь они убрали, решили вспороть Тара скальпелем. Реакция – та же. Откуда им знать, что Тару нужно немалое время, чтобы приступ паники затух? Получилось, что один пленник у них в отключке, второй на любую боль реагирует полным слётом крыши. И как им вызнать местонахождение меченого омеги и детей?
А легко. Просто дать нам вернуться домой. Типа мы сказочно везучие, типа сбежали сами. И упасть нам на хвост.
Тара чем-то ненадолго усыпили, спешно зашили ему распанаханное пузо. Его и на всякий случай меня – вдруг очнусь – сняли с крюков в потолке. Проследили, чтобы Тар мог дотянуться до топора и обрубить цепи на ногах. Оставили одежду, ножи, открытую дверь. Не хватало только стрелки «выход там».
Толсто, товарищи. Очень толсто.
– Дарайн. Кажется, они нас… – Тар, похоже, и сам догадался.
– Ш-ш-ш-ш. – Я прервал его. – Молчи! Да, они нас забыли запереть. Говори как можно меньше. Это крайне важно.
Микрокамеры в этом подвале наверняка на каждом шагу. Мы должны оставаться для них тупыми зверьками, иначе весь план по нашему фиктивному побегу коммуны тут же отменят. Наивный Тар может ляпнуть о своём предположении – и каюк. А парника у меня больше нет.
Представляю, как беты сидели где-то перед экранами и, чертыхаясь, наблюдали, как освободившийся Тар вместо того, чтобы драпать из подвала, сел на жопу в углу и завесил башку тряпкой. Ночь на дворе, завтра на работу, а они ждали два с половиной часа, пока он «восстановится»…
– Понял, – сообразил Тар. – Вдруг нас услышат.
Я в детстве думал, что Абир, оценивающий его интеллект выше среднего, просто хотел поднять Тару настроение. Но за вычетом всех причуд котелок у него и правда варит будь здоров.
Я снова поднял топор: догадки догадками, но я мог и ошибаться. Сейчас проверим. Коммуны знали, зачем мы сюда пришли, и без чего не уйдём. Если они отдадут нам Льена так же просто, как шмотки и свободу, можно быть стопроцентно уверенными, что всё это спектакль с «сексозависимыми придурками» в главных ролях.
В коридоре сортирная вонь стояла мощная, насыщенная. Я толкнул обухом правую дверь. Не заперто, кто б сомневался. Короткий ряд крутых ступеней вёл вниз. Впереди, в свете луны из гигантских окон, простирался знакомый ангар пластмассовой фабрики. Поблёскивали пузатые цистерны, станки, покрытые чехлами в паутине. За бетонным парапетом чернело подобие бассейна с мокрыми бортами. Совсем недавно воды было под край, но теперь она куда-то ушла. В бассейн спускалась мокро блестящая лестница из тонких прутьев.
– Это здесь мы вынырнули? – спросил Тар, сопящий за моим плечом. Он перематывал свою искусанную руку куском ткани, оторванным от майки Хита.
– Да.
Сюда нас вывел затопленный тоннель. И мы немедленно наловили сонных игл. Только теперь уровень воды снизился, ведь предприятия Саарда закрылись до утра и прекратили лить отходы. Плыть не придётся.
Что ж, если здесь выход, значит…
Я вернулся назад в коридор и уверенно пнул ногой дверь напротив. Запах свежих экскрементов ударил в нос. В пустой, ярко освещённой каморке, привязанный к стулу, сидел Льен. По его штанам с подтяжками расплылись коричневые пятна, серая рубаха ландшафтного дизайнера покрылась подтёками блевотины.
Кхарнэ! Его связали и бросили здесь во время очищения! Вот откуда запах.
Льен измученно поднял голову, разлепил веки под слипшейся от пота чёлкой. Его иссохшие губы были покрыты коркой белого налёта. Эти мерзотные твари не давали ему пить! Может, намеренно, может, сдуру. Беты могли не знать, что такое омежье очищение.
Дрожащими ладонями Тар обнял его лицо:
– Я так боялся, что тебя убьют!
– Вот ещё, – слабо проскрипел Льен. – Не для того меня папа на шестом месяце родил.
Вытащив из-за сапога нож, Тар принялся судорожно пилить верёвки.
– Сколько у нас времени? – спросил я Льена.
Он покачал головой:
– Нисколько, – шепнул. – Напьюсь – потеку.
Я вздохнул: более неподходящего момента для течки придумать было сложно. Нам на поверхность надо выбираться, а запах приманки разнесёт ветром на пол-Саарда. Нас ещё и опровцы там ищут. Не за вознаграждение, за зарплату.
Подхватив освобождённого Льена на руки, Тар понёсся обратно в подвал, усадил его на пол возле пыточного стола. Обезвоживание высосало из Льена все силы, он не мог даже стоять. Шустро размотав шланг под раковиной, Тар натянул его на кран.
– Сволочь! – прохрипел Льен, уставившись на мёртвого Хита. – Это же тот клоп, который меня…
– Он погиб, потому что хотел спасти тебя, – перебил я. – Его звали Хитэм Салигер. Ты был единственным омегой, к которому он прикоснулся за всю свою жизнь. Он был очень смелым... до самого конца. Вечная память.
Я приложил кулак к сердцу. Смерть Хита до конца моих дней будет сниться в кошмарах.
Хмуро молчащий Льен вздрогнул: вода из шланга полилась на его уделанные дерьмом штаны. Тар выкрутил кран на всю мощь. Передав шланг Льену, стянул с него липкие от коричневого туфли, с треском разорвал штанины, отбрасывая грязную ткань в сторону. Так же разделался с облёванной рубахой. Голый Льен держал шланг, с вожделением глядя на бьющую напором струю, что смывала с него следы очищения и уносила в сливную решётку.
Но воды он не проглотил ни капли.
Прыгнув к столу, где остались вещи Хита, Тар встряхнул штаны погибшего, ещё не высохшие после заплыва в каныге, отнёс Льену. Перекрыв воду, помог омеге подняться, чтобы тот оделся. Я с топором наготове ждал их у выхода.
Я знал, что коммуны рядом, они видят нас и слышат каждый звук. Неужели мы правда выглядели кретинами, способными купиться на эту дешёвую постановку?
Подняв на ноги Льена, одетого в штаны и сапоги Хита, Тар перекинул его вялую руку себе на плечо.
– Постой, – скрипнул Льен.
Опираясь на Тара, он проковылял в угол, где висел Хит. Сапоги увязли в кровавом болоте, что уже начало подсыхать.
Трёхпалая ладонь Льена с чёрными ногтями закрыла глаза покойного.
– Ты… это… прости, что я тебя ножом, – прошептал Льен.
Саард, центральная городская канализация
Светоуказку я зажёг только свою. Палить три луча сразу – дурь и расточительство. Это Рисс сумел бы запомнить каждый кирпичик каждого тоннеля, где мы шли в погоне за бусинами. Способностей Тара хватило лишь на то, чтобы чувствовать направление и примерное расстояние до того места, где Хит утащил Льена под воду. И на том спасибо. Выбирать повороты тоннелей приходилось наудачу. Было неизвестно, как долго нам ещё понадобится свет.
Я пресёк попытки Льена разузнать события, которые он пропустил. Хит Салигер понатыкал уйму микрокамер в тоннелях на своей территории, а что мешало ловцам сделать так же? Как и на пластмассовой фабрике, за нами могли следить: видеть, подслушивать, анализировать нашу болтовню. Так что рты на замок.
Конечно, главную следилку мы тащили на себе. И не одну. Коммуны отпустили самого Ассасина, цена которого двести тыщ, значит, были железобетонно уверены, что из виду его не упустят.
Самый крошечный жучок с передатчиком всего полсантиметра длиной. Один такой жучок определит местонахождение, другой подслушает планы типа-беглецов. В наших разгрузках по десятку карманов – следилки можно заныкать в любом шве. Штаны, обувь... Приличные «сексозависимые придурки» не ушли бы голыми и босыми.
Но пока на нас смотрят невидимые глазки тоннельных микрокамер, нельзя обшаривать вещи в поисках жучков. Сначала нужно выйти наверх, где нас смогут только подслушивать, но не видеть. Хит Салигер рассказывал о мёртвой ветке метро. Из его норы к люку налево, к метро – направо. По рельсам выйдем на Залесское шоссе, это Хит говорил ещё Халлару перед тем, как уволочь Льена. От Залесского шоссе до «Дубовой рощи» километров пятьдесят вокруг Саардской Защитной Стены.
А пока пусть следят.
Я тащил топор наготове. Сейчас ночь, а по ночам крысы выходят из нор кормиться. Они братья по несчастью, их жаль – да, это так… Но после того, что беты сделали с Хитом, я разобьюсь в лепёшку, но в тот подвал не вернусь. Тому, кто захочет встать между нами и выходом из города, я расколю череп.
Первое время Льен ещё шкондыбал, опираясь на Тара, но через полчаса обессилел вконец и осел в лужу. Тар, кряхтя, подхватил его на руки и зашлёпал по воде вслед за мной.
Желудок грыз голод, пересохший рот жгли остатки проглоченного яда. Иногда в мозгах заходили шарики за ролики, и меня начинало штормить по тоннелю от стены к стене. Я хотя бы был цел, в отличие от Тара. Вон продырявленный Карвел чуть кровью не истёк, как свин, пока тащил на себе Рисса из изолятора. Но Тар с резаным пузом отдавать мне Льена отказывался категорически. Огрызался, оскаливал зубы, как голодный пёс, у которого отнимают кость. Он больше не рисковал отпустить от себя своего омегу даже на шаг.
Льен цеплялся за его шею, но вскоре изнемог вовсе. Уткнулся головой в грудь Тара; руки болтались на ходу. Я всё больше за него тревожился. Никто из старших не говорил, что будет, если омегу при очищении лишить воды. Льен не пожалуется, даже если очень припрёт, это не в его характере. Но раз он почти терял сознание, припёрло уже по максимуму. А ближайшая питьевая вода ждала нас в подвале пятнадцатиэтажной заброшки в «Дубовой роще» за чёрт-те сколько километров пути отсюда.
К мёртвой ветке метро мы выбрались, когда на моих часах горело полчетвёртого утра, а у Тара от усталости заплетались ноги. Прямой широченный тоннель осыпался ржавой трухой креплений и кирпичным крошевом. Два ряда рельсов на гниющих от старости шпалах уходили во тьму, с потолка торчали обрывки каких-то проводов. Так непривычно было после стольких блужданий по каныге выйти на сухое.
Топор я выбросил здесь. Вряд ли крысы шастают там, где съестного не найти. Светоуказка еле тлела; я погасил её и включил снятую с шеи Льена. Последнюю. У нас оставалось около часа света и около десяти километров рельсов, если Хит не ошибся.
Умаявшийся Тар рухнул на колени на шпалах, не выпуская Льена из рук. По разгрузке расползлось тёмное пятно: зашитая рана обильно кровоточила. Рано или поздно он всё равно бы выдохся.
– Теперь моя очередь нести его, – сообщил я.
Настырный дурень крепче прижал к себе омегу: даже говорить сил не осталось. Может, стоило напоить Льена там, в подвале? Если бы он потёк, Тар бы мигом ожил, да так ожил…
– Светоуказка садится, Тар. И Льену нужна вода. Времени нет. Сможешь бежать с ним?
Он подумал и вяло покачал головой.
И всё равно пришлось почти насильно разжимать его мёртвую хватку. Льен был совсем плох: взглянул на меня равнодушно, будто не узнавая. Я перекинул его через плечо: извини, брат, не до комфорта, я тебе не Тар.
Самое важное – не сбивать дыхалку. Сосредоточиться на этом. Раз-два – вдох, три-четыре – выдох. Моё тело рассчитано на много часов непрерывного секса. Десятикилометровый забег по трухлявым шпалам – это далеко не на пределе, даже с не очень-то лёгким омегой на плече. Главное – перетерпеть первые минуты, когда офигевший от резкой нагрузки организм протестует болью в иссохшем горле и под рёбрами, пот заливает глаза, и кажется, что вот-вот задохнёшься. Если выдержать эти минуты и не скатиться на шаг, то организм смиряется, мол, ну фиг с тобой, бежим так бежим. И становится настолько легко, что ног не чувствуешь; на этой волне облегчения можно не бежать – лететь ещё очень долго, пока не кончится запал.
Тару было сложнее, искромсанному скальпелем и вымотанному срывом. Оглядываясь, я видел его изнурённое лицо, блестевшее в тусклом свете. Он бежал, зажимая грудь, и часто спотыкался. Может, из-за мрака. В целях экономии я выкрутил минимальный луч – и его хватит, нам лишь бы не загудеть в какую-нибудь внезапную яму.
Светоуказка потрескивала, угрожая сдохнуть; всё сильнее ныли отдавленные тяжестью плечи. Одинаковые шпалы под ногами сливались в сплошную серую массу. Серость расползалась шире, кралась на стены. Я часто смаргивал – скоро сутки не жрамши и без нормального отдыха, хрень мерещится. Перед глазами повисло круглое серое пятно, всё разрастаясь. Его пересекала горизонтальная чёрная полоса.
Проклятый парник! Неужели глюки прибыли?
Испугавшись за свой рассудок, я остановил бег на автопилоте, жадно хапая воздух. И потушил светоуказку. Впереди – там, где обрывалась труба метрополитена – серела в ночной тьме заросшая камышом ложбина. Горизонтальной полосой чернел неподалёку лес. А то серое, что подальше, оказалось пустым Залесским шоссе в светлеющем предрассветном небе.
Небо. Небушко.
Выбрались.
Саард долго пережёвывал нас, но в итоге выхаркнул, так и не сумев проглотить.
Скорее всего, ловцы видели нас и здесь. Издалека, в бинокль. Передатчик в шмотках должен был сообщать им о каждом нашем шаге. Тоннели Саарда ловцы знали куда лучше нас, и за те полчаса, что мы бежали вдоль ржавых рельсов, вполне могли подъехать к месту выхода из метро. Конечно, отпустив террористов, они взяли на себя ответственность не допустить, чтобы мы кому-то навредили. Следовать будут по пятам.
– Помнишь, куда идти? – спросил я Тара.
Он, тяжело дыша, подставил мокрое от пота лицо утреннему ветру. Громада Защитной Стены простиралась далеко за нашими спинами и вправо, и влево: тоннель вывел в ложбину под ней. Даже выкошенная пустошь на подходе к Стене осталась позади. На западе ночную темень шоссе нарушало скопление огней: въезды в город охранялись и днём, и ночью.
Тар обернулся в противоположную от КПП сторону, где за полосой леса должен был бурлить Файгат.
– Помню, – сказал он.
– Веди. – Я поправил на плече бессильно висящего Льена.
Пригибаясь в бурьяне, мы подползли к шоссе; с максимальной скоростью пересекли пустое место, пока не было машин. И ворвались в предутреннюю сырость леса.
Рассвет ещё не коснулся древесных крон, и внизу царил мрак. Не такой плотный, как в каныге, но приходилось внимательно вглядываться под ноги. Не хватало подвернуть лодыжку на какой-нибудь коряге.
Сейчас всё зависело от нашей скорости. Коммуны не смогут незаметно следить за нами в ночном лесу, а значит, неизбежно оторвутся. Надеясь на свою электронику, псов они вряд ли взяли. Пусть теперь посоревнуются с альфами в беге.
Как слон, я с сопением пёр через валежник, стараясь не упустить из виду Тара. Попавший в свою стихию, он нёсся бесшумно, как призрак, перелетая торчащие пни и уворачиваясь от веток. На ходу он расстегнул ремни разгрузки, прыгая на одной ноге, сорвал сапог, второй. Притормозив на секунду, стянул с себя штаны и, оставшись снова абсолютно голым, не считая пропитанного кровью пластыря на груди, запустил комок одежды в кусты.
Я догнал, переложил ему на плечо Льена. Стащенные с еле живого омеги штаны и сапоги Хита полетели вон. Я резво сбросил свои шмотки, путаясь в ремнях, с сожалением отшвырнул в заросли нож, много лет служивший верой и правдой, следом выкинул часы. Баста, товарищи комуны. Последили, и будет.
Льена я забрал снова: потеря крови не шутки, у нас нет рядом Халлара для переливания. А Тару ещё пригодятся сегодня силы.
Роса холодила разгорячённое тело, под босыми ногами хрустело что-то колкое. Над головой перекрикивались потревоженные пичуги. Просыпающийся лес будто питал нас своей энергией. После канализационной вони свежий воздух сам бился в лёгкие. Лес обнимал нас зелёными лапами, пряча от опасности, бодрил свежестью утомлённые мускулы. Лес жил, дышал жизнью, поил жизнью, и для того, кто несколько часов назад вернулся с того света, до чего же сладостен был её вкус.
Верхушки деревьев уже окрасил рассвет, когда впереди послышался непрерывный шум. Сошедший с далёких Гриардских гор Файгат даже здесь не растерял мощь: нёсся по облизанным валунам, образуя пенные водовороты. Красная от шрамов задница Тара пронеслась по берегу, ловя брызги, снова шмыгнула в густые заросли.
Морщась от колючего касания сосновых игл, я выполз следом за ним на поляну, придерживая Льена. Тар уже растащил в стороны привядшие ветки, что скрывали видавший виды фургон «Планеты окон» с облезлым логотипом компании на борту. Похоже, вчера утром они с Льеном сильно не заморачивались поисками – угнали, что первое попалось. Да, на тридцать омег этого двенадцатикубовника с натяжкой, но хватило бы. Бернард и его команда сильно поменяли наши планы.
Подпрыгнув, Тар подтянулся на ветке и снял с незаметного сучка связку ключей. Я спешно открыл кабину, уложил Льена на пассажирское, передвинул на спальник. На дерматиновой обивке спальника виднелась пара засохших белёсых подтёков спермы – мне ли её не узнать. Недовытирали в потёмках. Вот чем они вчера утром заморачивались с Льеном. Два разгильдяя.
Я перелез за руль, завёл кашляющий движок и бросил назад аптечку из бардачка. Сорванный пластырь полетел в окно, на спальнике за спиной заскулил сквозь зубы Тар, поливая рану спиртом. Подёргиваясь, фургон протряс нас на неразбитых лесных колдобинах и, выбравшись на шоссе, затарахтел навстречу восходящему солнцу.
микрорайон «Дубовая роща», несколько часов спустя
Ждать я устроился на пятнадцатом этаже заброшки, в теньке. Рядом стояла коробка с припасами, что мы спрятали для «отставших» в здешнем подвале вчера утром. Я уселся голой жопой на кусок картона, оторванный от коробки. Жаль, мы не догадались припрятать хотя бы запасные трусы.
Сквозь пустые провалы окон в бинокль виднелась коммунская суета на ближайшем КПП. Очередь из желающих попасть в город растянулась на несколько километров. Ещё бы: после вчерашнего повстанческого прорыва осмотры, наверно, ужесточили донельзя.
Внизу, возле соседней заброшки, белел кузов брошенного фургона «Планеты окон». Раскочегаренное солнце придавило собой «Дубовую рощу»; берёзовые листья скукожились, сохраняя влагу, и находиться в фургоне на солнцепёке было невыносимо. Поэтому Тар унёс Льена в забросанный ветками в котловане «Шеро». Тоже жарко, но хотя бы в какой-то тени.
Я потянулся к бутылке. Воды осталось на донышке, так что я только намочил язык, который всё ещё пекло после проглоченного парника, и забросил в рот горстку бесвкусных семян горянки. Всю воду вместе с единственной таблеткой стимулятора я отдал Тару и Льену.
Адский зной и тесный «Шеро» – не лучшие условия для первой вязки после почти годового перерыва, но выбирать им не приходилось. Я видел отсюда, как побликивает от толчков хромированная радиаторная решётка, с которой сползла прикрывающая её ветка. Жгите, братья. Дарайн на страже.
На открытую вершину заброшки я поднялся, когда трасса перед КПП разогрелась так, что даже высокие большегрузы плыли рябью до самых крыш. Солнце вкатилось в гору и включило свою печку на максимум. Мои часы остались где-то в лесу, поэтому время я высчитал приблизительно, но по ощущениям сейчас и был самый что ни на есть полдень.
Жара обожгла кожу, жадно выпаривая влагу. Я присел возле низкой трансформаторной будки, чувствуя, как бетон обжигает ягодицы через картонную подстилку, и поднял бинокль.
Эй, дежурные. Вот они мы. Вы где там? Воды последняя бутылка.
Далёкая полоса леса зеленела за трассой. Мощность бинокля не позволяла рассмотреть отдельные деревья. Но если Райдон и Вегард не подвели, оттуда, из прохладной лесополосы, за мной должны были наблюдать наши спасители.
С другой стороны возвышался заводскими трубами оставленный с носом город. Слепя глаза, сиял жестяными боками шпиль его телебашни. Так и не увиденный, Саард отгородился от меня Стеной и колючей проволокой, чтобы моя недостойная лапа ни в жисть не смела ступить на его драгоценные улицы.
Да в гробу я видал те сраные улицы. Я хотел просто пожрать, выспаться, трахнуть Рисса, и чтобы всё это когда-нибудь закончилось.
Эскулап, которого ждали беты, прибыл быстро, чернокожий даже не успел снова погундеть о задержке. Хлопнула справа дверь, и появился приземистый старпёр с залысинами и кругами пота на белой рубашке. Он принёс с собой запах лета: зелени, ночных фиалок, нагретого за день асфальта…
Я так и не увидел Саард вблизи. И уже, наверно, не увижу.
– Успешный день, товарищи? – Эскулап с улыбкой поприветствовал ловцов. Видать, долю с них имел, вот и скалился. – Поздравляю, поздравляю. Сами пришли, говорите?
– Как миленькие, – самодовольно заявил очкатый. – Ковен и Шейл подсказали, что на омегу пойдут другие зверьки. Оказались правы. Вы простите, товарищ, что вас беспокоим. С Ассасином и мелким сморчком вроде ясно, а вот этого не глянете? – Он ткнул пальцем в мою сторону.
Я внутренне напрягся, но Эскулап лишь равнодушно мазнул по мне взглядом и засеменил к Тару. Поражённо застыв напротив дурика, он присвистнул:
– Глазам не верю! Живой арданец!
– Кто-о-о? – удивился чёрный. – Это биншаардский снайпер! За него в полиции двести тыщ дадут. Вы вон того, второго оцените. Гляньте, какой детина!
Эскулап его проигнорировал. Заахал восхищённо, тыча пальцем то в щёку, то в бицепсы Тара:
– Невероятно! Тут и экспертизу проводить незачем! Форма головы, разрез глаз.. а их цвет – чистейший четвёртый оттенок! Прогнатизм по западному типу… трёхглавая укорочена… выступающие сухожилия – вот, видите? И на лодыжках – вот они, смотрите! И характерное сужение крестцового отдела! Практически эталонный арданский генотип, как по учебнику! – Он обернулся к очкатому. – Товарищи, поздравляю, это огромная удача! Большая вероятность, что младенцы будут высшей категории!
О нас говорили так, словно мы не понимали речь. Окружённый коммунами Тар сопел, его мелко трясло. Чужие прикосновения всегда его бесили. А Эскулап восторгался, как влюблённый. Точнее, как заводчик псов кобелём выставочной породы.
Возможно, Тара даже не прихлопнут. Хотя, загреметь в клетку сектора для альф в Репродуктивном Институте – участь ещё хуже.
– Редкие гены? – оживился чёрный.
– Хм-м-м… – Эскулап с подозрением покосился наверх, на пальцы Тара, которые сжимались и разжимались с его максимальной скоростью, но тут же отвлёкся: – Сейчас – крайне редкие, товарищ. А до зачистки арданских кланов много было. Воины-наёмники. Жестокий народец, скажу я вам. Старший в роду у них был правитель и бог. По его приказу арданец мог хоть живот себе вспороть, хоть атомную бомбу на мирный город сбросить. Убивать с пелёнок учились. Когда началась зачистка, арданские отряды сопротивлялись дольше всех. Их могли окружить, отрезать от связи и снабжения, а они не только организовывали оборону, но и в наступление шли. Кто по ошибке считал этих альф тупыми животными, долго не жили.
– Сейчас-то нам с этого никакой пользы. – Очкатый презрительно оттопырил губу.
– Не скажи-и-ите. – Эскулап с упрёком цокнул языком. – Арданцы жили своими кланами, с другими смешивались неохотно. Поэтому врождённые личностные качества наследовались из поколения в поколение. Интеллект у них на уровне нашего, очень развита интуиция. Арданский самоконтроль и сила воли славились на весь мир. А жизнеспособность – вы только посмотрите! – Эскулап ещё раз обошёл Тара кругом, тыкая его под рёбра. – Процентов пятьдесят ожогов третьей степени… вот здесь и четвёртой! А он регенерировал и функционирует!
– Реликт, значит? – обрадовался чёрный.
Тар неожиданно прохрипел сквозь зубы:
– Мне нужно уйти.
Уместная заява, да. Чёрный криво ухмыльнулся, брови Эскулапа удивлённо взлетели.
Тара колбасило уже так, что звенели цепи. Я видел знакомый взгляд в одну точку. Если его продолжат раздражать касаниями, он или взбесится, или провалится в себя. Пожалуй, сейчас это неплохой выход.
Эскулап схватил дурика за подбородок, тот тихо рыкнул:
– Не надо…
– Странная у него реакция. Это не страх, – определил старпёр. – Точнее, не только страх… На сегодняшний день, товарищи, научному сообществу не известно ни об одном случае содержания альфы-арданца в Репродуктивном Институте. Они не живут в неволе. От пищи отказываются. Суицид при первой же возможности. Глаз с него не спускайте!
– Так он уникальный?! – поразился чёрный. – Что, если скрестить их с аристократом? Много за младенца дадут?
– Можете потерять омегу. – Эскулап покачал головой. – Кто в вашей коммуне умеет роды принимать?
Я дёрнулся: да ведь это они о Льене! Льен ещё жив, он где-то здесь! Коммунский старпёр действительно шарил в генах. Только профи мог разглядеть аристократические черты в лохматом нахальном омеге с манерой выражаться, как браток из подворотни.
– С естественным зачатием не стоит рисковать, – посоветовал Эскулап. – Продавайте обоих. Аристократа, как я и говорил, в Фету. Арданца рекомендую отвезти в Дибор. В тамошнем Репродуктивном Институте есть несколько арданских омег. Ради чистого потомства там выложат за альфу, сколько запросите.
– Больше, чем двести тыщ? – загорелся очкатый.
Эскулап хмыкнул:
– Одна порция биоматериала потянет тысяч на двадцать! Главное – поспешите. Повторюсь: в неволе долго не проживёт. Если откажется питаться, колите глюкозу с синтокомплексом. Несколько месяцев он на ней протянет. – Эскулап задумчиво нахмурился, снова глядя, как Тар без остановки теребит пальцами. – Впрочем… подождите-ка… Очень мне не нравятся эти его движения. Что-то с ним не так...
– Покалеченный? – озаботился чёрный. Дорогой товар как-никак.
– Нет, тело в хорошей форме… – Встревоженный Эскулап снова схватил Тара за подбородок. – Ну-ка, посмотри на меня! Как тебя там… Ты меня слышишь? Э-э-эй! Альфа!.. Да ты вообще коммуницируешь?
– Мне надо уйти, – взмолился Тар. – Я должен уйти!
Наивный, он бы ещё одеяло попросил, чтобы накрыться с головой и успокоиться.
– Псих, что ли? – озабоченно пожал плечами очкатый.
Эскулап внимательно вглядывался Тару в лицо: трясущийся дурик, похоже, из последних сил держался в реальности.
– Вы знаете, товарищи, два главных правила обращения с альфами, которые приняты в Репродуктивных Институтах? – задумчиво протянул старпёр.
Очкатый с готовностью отозвался:
– Не приближаться, пока они не обездвижены?
– Это в первую очередь. Но есть и второе правило. Оно гласит: не смотреть им в глаза.
Ловцы в недоумении переглянулись. Чёрный фыркнул:
– Не то заставит подчиняться? Слышали мы такую сказку, Шейл рассказывал. Что-то ни один из подземных тупиц не заставил нас его отпустить.
Очкатый нахмуренно положил руку на плечо чёрного, мол, ша, не спорь со спецом.
– Шейлу я верю, – возразил он напарнику. – У подземных тупиц возможности не было. Мы же следуем первому правилу. А уже здесь, когда они деморализованы… У них нет времени что-то изменить.
Уязвлённый Эскулап тоже не согласился с чёрным:
– Это не фольклор, а хорошо изученная способность. Ею обладал каждый половозрелый альфа. В разной степени, конечно, но каждый. Встречались невероятные случаи. Например, несколько лет назад – кстати, в местном РИС – мне довелось наблюдать в неволе прирождённого доминанта. Их десятая доля процента в популяции. Как сейчас помню, «высшая армейская» категория, легенда Института. Двенадцать попыток побега! На вид – неказистый приморец, но энергетика… – Он покачал головой. – Сверхъестественная! Знаете, как ему удавалось бежать из сектора? Он принуждал охранника открыть его клетку и войти внутрь. А там, конечно, убивал.
– Вот тварь! – ахнул чёрный.
– Очень умная, расчётливая, коварная тварь. Начмеду приходилось в нарушение регламента месяцами держать его в изоляторе, чтобы минимизировать контакты с персоналом. Для каждой жертвы доминант находил именно те слова, которые заставляли их войти к нему в клетку. Словно нутром чуял. Кому-то льстил, кого-то оскорблял, кому-то давил на жалость. Неделя-другая провокаций – и охранник шёл у него на поводу. Те, кому приходилось работать с ним, говорили, что в его присутствии, от его речей будто впадают в транс. Представляете? Жертвы знали, что случилось с их предшественниками, и что может им грозить. Но всё равно заходили в клетку убийцы! Потому что он так хотел.
– Впечатляет! – Очкатый почесал лоб. – Младенцам от него, наверно, цены не сложат.
Эскулап вздохнул:
– Младенцев с такой потенциальной характеристикой в продаже нет. Исследования доказали, что такого рода способности сцеплены с полом.
– То есть так могут…
– …только альфы. Досадно, но факт. Так вот, к чему я веду… Посмотрите в глаза арданцу, товарищи. Хорошенько посмотрите. Что вы чувствуете?
Ловцы вылупились на дрожащего Тара, который с отчаянием тянул за цепи. Кхарнэ, да стой ты уже спокойно!
– Ничего, – заявил очкатый.
Чёрный подтвердил:
– Безмозглый зверёк. Я вообще удивляюсь, как мы с ними можем принадлежать к одному виду?
– Вот именно! – поднял палец Эскулап. – Ничего! Были бы вы старше, товарищи, вы бы помнили, насколько тяжёлым может быть взгляд альфы. Взрослого, сильного и уверенного в себе. Перед лицом любой опасности альфа не теряет духа и не сомневается в своём превосходстве над бетами. У арданцев эта черта была очень выражена. Рядом с этим… «ассасином» так называемым – нас должна оторопь брать, от одного его взгляда. Это естественно и обусловлено эволюцией. Инстинкты предостерегают нас от схватки с более сильным противником. Взгляните на того для сравнения. – Он указал в мою сторону. – Даже сейчас он ощущается опасным, ведь так? Хочется проверить крепость его цепей. А у арданца взгляд ребёнка!
– Этот «ребёнок» перебил сотни мирных граждан! – возмутился чёрный.
Очкатый насторожился:
– И что это значит, товарищ?
– Ничего хорошего, если я правильно понимаю. – Старпёр разочарованно покачал головой. – Живорождённые иногда появлялись на свет с нарушениями. Живорождение вообще имело больше недостатков, чем преимуществ. Видимо, в данном случае мы имеем дело как раз с нарушением.
Чёрный заспорил:
– Вы же сказали – в хорошей форме!
– В хорошей форме его тело. Но по части психики заметны проблемы. Какие-то неврологические отклонения. Во-первых, гипертрофированная тактильная чувствительность. Видите? – Он снова тронул Тара за рёбра, от чего тот болезненно поёжился. – Во-вторых, его поведение и речь не адекватны ситуации. Где знаменитое арданское самообладание? Где хвалёная альфья гордость? Ещё и эти стереотипные движения пальцами… Напоминает компульсию, и, как мне кажется, это у него неосознанно. Я, конечно, не берусь утверждать стопроцентно, здесь нужен специалист по отклонениям. Но всё в совокупности выглядит нездорово. Боюсь, к репродукции его не допустят. Брак.
Очкатый досадливо подкатил глаза. Чёрный ругнулся в сердцах.
– Получается, он ничего не стоит?
– Ну, двести тысяч он стоит по-прежнему, – обнадёжил его Эскулап. – Вызывайте наряд, и деньги ваши. – С сожалением оглядев Тара, он направился к Хиту. – Ничего не стоит вот этот. Вырожденец. Дегенерация налицо. Готов поспорить, это итог нескольких поколений предков – алкоголиков и наркоманов. Биомусор. И, судя по состоянию кожи, он и сам одержим пороком саморазрушения. Не пригоден ни для репродукции, ни для донорства. Больше, чем стандартная награда, за него не выручить. Кончайте смело.
Страх перекрутил мои голодные кишки; ослабели ноги. Неумолимый Эскулап обрубал любую надежду.
В отличие от Тара, Хит держался хладнокровно, с лёгким презрением поглядывая на обступивших его коммун. Внутренне он оказался куда крепче, чем внешне.
– Этот «биомусор» опаснее тех двоих, – со знанием дела заявил очкатый. – Всё это время он ходил среди нас и делал, что хотел. Уверен, на его счету тоже сотни смертей, как и у Ассасина.
Хит поднял на него бесстрастный взгляд:
– Тысячи. Я на второй тысяче считать перестал.
Он ещё и нарывался! Надеялся, что порешат быстро? Лично я не был уверен, что смогу говорить так, чтоб не дрожал голос. Хит Салигер мог.
Беты не сразу нашлись, как отреагировать. Запыхтел от возмущения чёрный:
– Он гордится этим! Гнида! А сам убивает за кусок хлеба!
– Вряд ли с такой внешностью у него недостаток в пище, – высказал мысль Эскулап. – Он в любой магазин зайти может. Зато аристократ ему, скорее всего, недоступен. При такой-то конкуренции. – Он указал большим пальцем за спину, на нас с Таром. – Так что, думаю, он убивал ради удовлетворения либидо. Насиловал.
И снова старпёр зарядил в яблочко. Не зря свой хлеб жрал.
Пыхтящие от злобы коммуны яростно уставились на Хита.
Секс. То, за что они ненавидели нас. Для альфы кайф и облегчение, для них – гибель. Они никогда не понимали полового влечения и не могли нам его простить. С начала времён они боялись члена, хотя альфа позарится на бету только в очень исключительных обстоятельствах.
Отнекиваться Хит не стал.
– Я бы и рад давать жизнь, – сказал он устало. – Но пришлось давать смерть. И кто в этом виноват?
Исключительные обстоятельства коммуны сами нам создали.
Очкатый отошёл к столу с инструментами, вернулся, сжимая в ладони сверкающий скальпель. Подойдя к Хиту, уставился ему в лицо – глаза в глаза – и сгрёб рукой его мошонку. Хит стал бледнее, чем беленные известью стены.
Я замер, забыв дышать. Господи… Он же сейчас…
– Наша вина, – гневно сказал очкатый. – Надо было выследить тебя раньше.
Рука со скальпелем дёрнулась. Я резко отвернулся, не в силах смотреть на такое. По цементному полу часто зашлёпало, затем захлюпало сплошной струёй, будто открыли кран.
Низкий подвал заполнил жуткий вопль. Дикий, звериный, он проникал в самое нутро, замораживая кровь, отражался от обшарпанных стен, чтобы снова впиться в кожу, терзал и без того скукоженное от страха сердце. Крик выдыхался, зачахнув, и взметался к потолку с новой силой, срываясь на хрип.
Чужое страдание смяло остатки моей выдержки. Я захлебнулся паникой, задёргался в натянутых цепях – сжаться, укрыться, спрятаться, уйти, уйти, уйти-и-и-и-и-и-и-и-и-и!
Я слышал – силы небесные! – я ощущал всю боль альфы, который не был больше альфой; я видел съёженный огрызок плоти в кровавой луже у его ног; смотрел, как Эскулап носовым платком отчищал забрызганную сандалию, как чернокожий поделка с приятелем наблюдали за Хитом и упивались совершённой местью, пока его безумный вопль не перешёл в изнурённый хриплый стон.
Они же его… они же его… господи!
– Жаль, нельзя сделать это за каждого, кого ты замучил, – сказал очкатый Хиту, вытирая окровавленный скальпель о колтуны его волос.
Тягучая бордовая струя с журчанием стекала из развороченного паха. Её металлический запах растёкся по подвалу.
Великий Отец-Альфа, взмолился я. Чёрт с тобой, ты победил. Хотел доконать меня? Вот он я, получай. Только дай сил помереть достойно. Ну что тебе стоит? Ты же знаешь, я сам не справлюсь!
– А с этим-то что? – повернулся ко мне очкатый.
Я не мог оторвать взгляд от блестящего скальпеля в его руке.
Меня накрыла безумная жажда жизни. Хотя бы так, связанным, с ноющими от боли пальцами – но ещё немного посмотреть на мёртвый свет ламп на потолке, ещё немного подышать подвальной июльской духотой с привкусом крови. Ещё хоть немного – но ощущать себя целым, молодым, полным нерастраченной силы, нераздаренной нежности, неиспытанного счастья...
Эскулап пренебрежительно оглядел меня издали и махнул рукой:
– А-а-а… Стандартный северянин, деревенщина. Их во всех Институтах достаточно, вряд ли кто возьмёт.
Здесь ещё не слышали о том, что произошло сегодня в РИС. Вполне в духе политики Сорро – крупные провалы властей принято замалчивать. Сказать им?
– По морде – вроде соображает. – Чёрный с надеждой заглянул Эскулапу в лицо. – У подземных такие умные хари редко встретишь.
Тот покачал головой, лениво приближаясь:
– «Ординарная» категория, начальные уровни. Примитивные виды деятельности. Северяне испокон веков жрали, совокуплялись и дрались за статус. На большее они не способны. Трансплантологам предложите, может, больше, чем в полиции, дадут.
Поспешил я с оценкой его профессионализма. Ни хрена он в альфах не разбирался. Обычный профан, надувающий щёки. По указке которого меня приговорят к продаже по частям.
Говорят, трансплантологи прямо живых режут. Маску с парализатором наденут и потрошат. Сначала почки вытащат, печень, глаза, кожу снимут. Под конец – лёгкие и сердце, чтоб ещё билось…
– На вид состояние безупречное. – Эскулап оценивающе обошёл меня вокруг. – Конечно, надо провести ультразвуковое исследование... Но он не похож на того, кто годами не выходит из подземелий и питается отбросами.
– Эти все не местные, – отозвался очкатый, положив скальпель обратно на стол. – Они залётные и очень мобильные. Ассасин за последние месяцы в трёх округах наследил.
Влажная ладонь Эскулапа коснулась моей руки, скользнула по запястью. Меня гадливо передёрнуло.
– Так-так-так… Что это у нас?
В нос била вонь его пота. Старпёр с урезанным обонянием не подозревал, как сильно он воняет.
– Где-то есть ещё один омега! – объявил он. – Смотрите! Это вовсе не шрам. Это метка, товарищи. Притом свежая, обновлялась в последнюю омежью течку, не больше месяца назад. А на аристократе метки нет. Следовательно…
Он взглянул мне в лицо и удивлённо нахмурился, заметив в моих глазах проблеск триумфа. Подвешенный на цепях, беззащитный и обречённый, задыхаясь от страха, я криво улыбнулся ему пересохшими губами. Выкуси, поделка. Никому не достать моего Рисса. Ни один из нас не знает, где мой милый сейчас. Будь благословенен Халлар, который не хотел говорить нам, где новое убежище.
– Привлечённый альфа. – Чернокожий сопляк поморщился. – Вдвойне отвратительно.
– Кроме омеги, где-то есть, как минимум, ещё один щенок, – добавил очкатый, который отошёл к столу и копошился в наших вещах.
Он брезгливо поднял за жёлтые волосы однорукого куклёнка, которого дал мне Вайлин.
папка, ты только не мри
Твой папка спёкся, сынок.
– Вы сказали, аристократ родил совсем недавно… – Очкатый обратился к Эскулапу. – А эта вещь принадлежит щенку постарше.
Три коммуна выстроились передо мной ожидающе. Блестели от жары довольные морды, почуявшие дополнительную прибыль. Неужели шакалы и за мёртвых детей раскошеливаются?
Что ж, пора, понял я. Пожил – и хватит.
В целом, не так уж было и плохо. Особенно в последние три месяца, когда появился Рисс и раскрасил собой мой мир. К тому же, я успел оставить свой след и не сгину в небытие, ведь я не один. Меня в шестнадцать раз больше.
– От него мы ничего не узнаем, товарищи, – заговорил проницательный Эскулап. – Ничто не заставит его предать омегу, с которым он связан меткой. Поверьте моему опыту. Лучше попробовать разузнать у этого. – Он кивнул на Тара.
Зажмуренный дурик прерывисто сопел, раскачиваясь вперёд-назад; бряцали цепи. Дальше, за ним, бессильно висел на руках Хит, уронив голову на грудь. Кровавое озеро растеклось на треть подвала, подбираясь к ногам ловцов, с другого края обрывалось, уходя в сливную решётку.
Погромыхав инструментами на столе недалеко от Тара, очкатый развернулся к нему с клещами. Всеведущий Эскулап остановил его:
– Не так. Попробуйте огонь.
Ловец послушно потянулся к паяльнику, клацнул пьезоэлементом, проверяя, работает ли.
Я уже ничего не мог изменить. Тару нечего было им сказать. Так зачем смотреть на это?
Тихо хлопнула оболочка парника на заднем зубе. Горькое содержимое размазалось по пересохшему рту, я тяжело сглотнул. Жгучий яд прополз по пищеводу, оставляя ощутимо-огненный след, и провалился в пустой желудок.
Рисс, миленький. Прости, что тебе придётся пережить это. За всё прости. Я освобождаю тебя от себя.
Резко-слепящий люминесцент на потолке начал тускнеть, шарканье коммунских подошв по полу доносилось как из-под воды. Я обнаружил, что ноги не держат меня, что я снова качаюсь на измученных запястьях, но совершенно не чувствую боли.
Благодарю, Отец-Альфа. Что услышал меня.
Откуда-то очень издалека раздалось отчаянное:
– Не надо… убери… убери! УБЕРИ! Ы-ы-ы-и-и-и…
***
На том свете было тихо и жарко. Также полностью раздетый, я лежал на чём-то шершаво-твёрдом. Открыл глаза, щурясь от яркого света.
Надо мной на коленях стоял обнажённый Тар с топором в руке.
– Лежи, – сказал он требовательно.
Я протёр глаза – за рукой потянулась цепь. На втором её конце свободно болтался альпинистский карабин. С ужасом я обвёл взглядом всё те же подвальные стены в побелке. То же место, где я был прикован, рядом – те же столы с пыточными инструментами. Только коммун не было.
Я живой! Неужели не получилось с парником? Неужели Абир ошибся?
– Где они? – Я дёрнулся встать, голову повело, почернело в глазах.
Пустой желудок сжало от рвотных спазмов. С трудом вышло подняться на колени, и меня вывернуло на пол тягучей желчью с мерзким кислым привкусом. Весь рот и пищевод горели, словно я нажрался красного перца.
Под пальцами попалось что-то – я узнал пустой шприц-тюбик с синим наконечником. Противоядие! Тар оживил меня!
У нас появился шанс! Шанс, небеса всемогущие!
– Не знаю! – выдохнул Тар. – Я не знаю, что произошло! Ты замри! Не двигайся.
Он прижал мою ладонь к полу, замахнулся топором. Цепь, жалобно лязгнув под ударом, отскочила, на запястье остался тесный браслет.
– Они зажгли огонь, и я... – Тар понуро нахмурился и занёс топор, освобождая мою вторую руку.
Конечно. И его накрыло паническим приступом!
Я взглянул на то место, где раньше был прикован Тар. Толстые цепи для рук и ног, обрубленные топором, валялись железной кучей. Стол с пыточными инструментами был косо придвинут от стены ближе к цепям, ранее аккуратно выложенные на куске мешковины железяки теперь хаотично валялись на полу.
– Как ты освободился, помнишь? – Я протянул ногу, чтобы Тар мог отфигачить цепь и там.
На его лодыжках и запястьях болтались короткие обрубки цепей на браслетах. Я взглянул на его живот – и внутри сочувственно сжалось. Выше пупка среди обсмолённых волос тянулась вертикальная полоса красной сожжённой кожи – сантиметров десять в длину. Но поверх ожога плоть была ещё и разрезана, а потом грубо стянута четырьмя кривыми швами. Из-под швов сочились кровавые подтёки.
Зачем? Коммуны что – начали резать его, а потом передумали и заштопали, чтоб кишки не растерял?
Слишком странно.
– Всё не помню, – ответил Тар, снова замахиваясь. – Очнулся на полу. Руки свободны, ноги – нет. На груди рана – болит жутко. Но, кажется, не очень глубокая. Ты лежал тут. У меня получилось подтянуть к себе стол. А на нём топор...
Тар освободил меня от последней цепи. Я подскочил – непослушные ноги подогнулись, колени счесало о цементный пол. Абир говорил о головокружении после парника, но не говорил, как долго оно длится. Сейчас мне позарез нужна была ясная голова.
– Тар, помоги!
Он подставил плечо, помогая мне доковылять до стола, где так и лежали наши перерытые вещи. Под босой ногой смялся шприц-тюбик с красным наконечником – Тар вкалывал себе антишоковое.
АМ-300, гранаты и ПЛ со стола исчезли. Но все остальные наши вещи так и валялись перекопанной кучей. Я судорожно нашарил свою разгрузку и вытащил из кармана походный нож. С ладонь длиной, старенький, с коцаным клинком. Двух коммун сегодня он уже ухайдокал, побывав в руках Бернарда.
Шанс на спасение обретал всё более реальные очертания. Прижав нож к груди, я осел у стола на слабых ногах. Из горла вырвался нервный хохот.
Ещё не конец. Возможно, я ещё обниму Рисса. Как же хорошо быть живым, кхарнэ!
Взгляд уткнулся в висячего поодаль Хита, и хохот оборвало. Хит не шевелился; его застекленелые глаза на мертвенно-бледном лице смотрели в пол. Кровь уже не хлестала из жуткой раны, а редкими каплями падала в бордовую лужу.
Новый прилив ужаса подбросил меня на ноги. Коммуны могут вернуться в любой момент!
Деловитый Тар уже заклеил свою зашитую рану пластырем из вещей Хита и теперь застёгивал ремни разгрузки. Шатаясь, я натянул штаны, отыскал на столе свои наручные часы. На экране горело «00:42». Как? Уже за полночь?
– Погоди-ка… – Я повернулся к Тару. – Ты давно очнулся?
Он с виноватым видом повязал бандану.
– Два часа тридцать три минуты назад.
С ума сойти!
– Два с половиной часа?! – зашипел я. – Что ты делал два с половиной часа?
Ещё немного – и парник убил бы меня!
– Мне нужно было восстановиться. – Тар стыдливо отвернулся, натягивая сапог.
Я огляделся: кусок мешковины с пыточного стола валялся в пыльном углу, паутина в том месте была пообтёрта. Значит, он всё это время гнездовался там, укрытый мешковиной с головой, пока яд шуровал у меня по венам.
Ну, и как на него за это злиться? Тара снова жгли заживо, конечно, его сорвало. И некому было шандарахнуть его в лоб до отключки. Срыв вымотал его под ноль. После такого ему всегда необходимо отдохнуть и прийти в себя – в одиночестве, покое и тишине. Это не его прихоть. Но… зараза, он мог хотя бы сегодня не быть настолько пристукнутым?
Получалось, что коммуны давным-давно сняли наши цепи с потолка, а потом просто оставили нас и ушли! С какой стати судьба так к нам расщедрилась?
Охваченный смутной догадкой, я подобрал брошенный Таром топор и с опаской приблизился к единственной двери, что вела из подвала. За неимением лучшего Тар поднял цепь, намотал её конец на здоровую руку, готовый обороняться. Прижавшись к стене, я боязливо потянулся к дверной ручке, повернул.
Петли скрипнули, и дверь свободно распахнулась, приглашая нас выйти в тесный тёмный коридор с двумя дверями по бокам. Из коридора отчётливо потянуло экскрементами. Свежим дерьмом, как из сортира.
Я застыл с поднятым топором, напряжённо соображая.
Кажется, коммуны держали нас за непроходимых идиотов. Один раз на удочку с везением мы попались, когда пошли за их бусинами. И они решили, что трюк сработает снова. А почему им так не решить? Один пленник – псих с мозгами ребёнка, второй – «ординарный» деревенщина.
Ага, так я им и поверил. Неужели премудрые коммуны не предвидели, что с отстёгнутыми от потолка руками Тар дотянется до стола с топором? Неужели по глупости оставили опаснейших преступников одних? Ну, а открытая дверь – вообще перебор.
Всё очевидно. Не мы такие молодцы-перцы – выбрались из цепей и линяем из плена.
Нас отпускают.
Коммуны догадались о слабом месте Тара, но не могли знать, что прикосновение огня заставит его совсем слететь с нарезки. Что они получили в итоге? Один пленник впал в кому – неизвестно, от чего. Второй начал бесноваться, не воспринимая их вопросов. Докумекав о причине, огонь они убрали, решили вспороть Тара скальпелем. Реакция – та же. Откуда им знать, что Тару нужно немалое время, чтобы приступ паники затух? Получилось, что один пленник у них в отключке, второй на любую боль реагирует полным слётом крыши. И как им вызнать местонахождение меченого омеги и детей?
А легко. Просто дать нам вернуться домой. Типа мы сказочно везучие, типа сбежали сами. И упасть нам на хвост.
Тара чем-то ненадолго усыпили, спешно зашили ему распанаханное пузо. Его и на всякий случай меня – вдруг очнусь – сняли с крюков в потолке. Проследили, чтобы Тар мог дотянуться до топора и обрубить цепи на ногах. Оставили одежду, ножи, открытую дверь. Не хватало только стрелки «выход там».
Толсто, товарищи. Очень толсто.
– Дарайн. Кажется, они нас… – Тар, похоже, и сам догадался.
– Ш-ш-ш-ш. – Я прервал его. – Молчи! Да, они нас забыли запереть. Говори как можно меньше. Это крайне важно.
Микрокамеры в этом подвале наверняка на каждом шагу. Мы должны оставаться для них тупыми зверьками, иначе весь план по нашему фиктивному побегу коммуны тут же отменят. Наивный Тар может ляпнуть о своём предположении – и каюк. А парника у меня больше нет.
Представляю, как беты сидели где-то перед экранами и, чертыхаясь, наблюдали, как освободившийся Тар вместо того, чтобы драпать из подвала, сел на жопу в углу и завесил башку тряпкой. Ночь на дворе, завтра на работу, а они ждали два с половиной часа, пока он «восстановится»…
– Понял, – сообразил Тар. – Вдруг нас услышат.
Я в детстве думал, что Абир, оценивающий его интеллект выше среднего, просто хотел поднять Тару настроение. Но за вычетом всех причуд котелок у него и правда варит будь здоров.
Я снова поднял топор: догадки догадками, но я мог и ошибаться. Сейчас проверим. Коммуны знали, зачем мы сюда пришли, и без чего не уйдём. Если они отдадут нам Льена так же просто, как шмотки и свободу, можно быть стопроцентно уверенными, что всё это спектакль с «сексозависимыми придурками» в главных ролях.
В коридоре сортирная вонь стояла мощная, насыщенная. Я толкнул обухом правую дверь. Не заперто, кто б сомневался. Короткий ряд крутых ступеней вёл вниз. Впереди, в свете луны из гигантских окон, простирался знакомый ангар пластмассовой фабрики. Поблёскивали пузатые цистерны, станки, покрытые чехлами в паутине. За бетонным парапетом чернело подобие бассейна с мокрыми бортами. Совсем недавно воды было под край, но теперь она куда-то ушла. В бассейн спускалась мокро блестящая лестница из тонких прутьев.
– Это здесь мы вынырнули? – спросил Тар, сопящий за моим плечом. Он перематывал свою искусанную руку куском ткани, оторванным от майки Хита.
– Да.
Сюда нас вывел затопленный тоннель. И мы немедленно наловили сонных игл. Только теперь уровень воды снизился, ведь предприятия Саарда закрылись до утра и прекратили лить отходы. Плыть не придётся.
Что ж, если здесь выход, значит…
Я вернулся назад в коридор и уверенно пнул ногой дверь напротив. Запах свежих экскрементов ударил в нос. В пустой, ярко освещённой каморке, привязанный к стулу, сидел Льен. По его штанам с подтяжками расплылись коричневые пятна, серая рубаха ландшафтного дизайнера покрылась подтёками блевотины.
Кхарнэ! Его связали и бросили здесь во время очищения! Вот откуда запах.
Льен измученно поднял голову, разлепил веки под слипшейся от пота чёлкой. Его иссохшие губы были покрыты коркой белого налёта. Эти мерзотные твари не давали ему пить! Может, намеренно, может, сдуру. Беты могли не знать, что такое омежье очищение.
Дрожащими ладонями Тар обнял его лицо:
– Я так боялся, что тебя убьют!
– Вот ещё, – слабо проскрипел Льен. – Не для того меня папа на шестом месяце родил.
Вытащив из-за сапога нож, Тар принялся судорожно пилить верёвки.
– Сколько у нас времени? – спросил я Льена.
Он покачал головой:
– Нисколько, – шепнул. – Напьюсь – потеку.
Я вздохнул: более неподходящего момента для течки придумать было сложно. Нам на поверхность надо выбираться, а запах приманки разнесёт ветром на пол-Саарда. Нас ещё и опровцы там ищут. Не за вознаграждение, за зарплату.
Подхватив освобождённого Льена на руки, Тар понёсся обратно в подвал, усадил его на пол возле пыточного стола. Обезвоживание высосало из Льена все силы, он не мог даже стоять. Шустро размотав шланг под раковиной, Тар натянул его на кран.
– Сволочь! – прохрипел Льен, уставившись на мёртвого Хита. – Это же тот клоп, который меня…
– Он погиб, потому что хотел спасти тебя, – перебил я. – Его звали Хитэм Салигер. Ты был единственным омегой, к которому он прикоснулся за всю свою жизнь. Он был очень смелым... до самого конца. Вечная память.
Я приложил кулак к сердцу. Смерть Хита до конца моих дней будет сниться в кошмарах.
Хмуро молчащий Льен вздрогнул: вода из шланга полилась на его уделанные дерьмом штаны. Тар выкрутил кран на всю мощь. Передав шланг Льену, стянул с него липкие от коричневого туфли, с треском разорвал штанины, отбрасывая грязную ткань в сторону. Так же разделался с облёванной рубахой. Голый Льен держал шланг, с вожделением глядя на бьющую напором струю, что смывала с него следы очищения и уносила в сливную решётку.
Но воды он не проглотил ни капли.
Прыгнув к столу, где остались вещи Хита, Тар встряхнул штаны погибшего, ещё не высохшие после заплыва в каныге, отнёс Льену. Перекрыв воду, помог омеге подняться, чтобы тот оделся. Я с топором наготове ждал их у выхода.
Я знал, что коммуны рядом, они видят нас и слышат каждый звук. Неужели мы правда выглядели кретинами, способными купиться на эту дешёвую постановку?
Подняв на ноги Льена, одетого в штаны и сапоги Хита, Тар перекинул его вялую руку себе на плечо.
– Постой, – скрипнул Льен.
Опираясь на Тара, он проковылял в угол, где висел Хит. Сапоги увязли в кровавом болоте, что уже начало подсыхать.
Трёхпалая ладонь Льена с чёрными ногтями закрыла глаза покойного.
– Ты… это… прости, что я тебя ножом, – прошептал Льен.
***
Саард, центральная городская канализация
Светоуказку я зажёг только свою. Палить три луча сразу – дурь и расточительство. Это Рисс сумел бы запомнить каждый кирпичик каждого тоннеля, где мы шли в погоне за бусинами. Способностей Тара хватило лишь на то, чтобы чувствовать направление и примерное расстояние до того места, где Хит утащил Льена под воду. И на том спасибо. Выбирать повороты тоннелей приходилось наудачу. Было неизвестно, как долго нам ещё понадобится свет.
Я пресёк попытки Льена разузнать события, которые он пропустил. Хит Салигер понатыкал уйму микрокамер в тоннелях на своей территории, а что мешало ловцам сделать так же? Как и на пластмассовой фабрике, за нами могли следить: видеть, подслушивать, анализировать нашу болтовню. Так что рты на замок.
Конечно, главную следилку мы тащили на себе. И не одну. Коммуны отпустили самого Ассасина, цена которого двести тыщ, значит, были железобетонно уверены, что из виду его не упустят.
Самый крошечный жучок с передатчиком всего полсантиметра длиной. Один такой жучок определит местонахождение, другой подслушает планы типа-беглецов. В наших разгрузках по десятку карманов – следилки можно заныкать в любом шве. Штаны, обувь... Приличные «сексозависимые придурки» не ушли бы голыми и босыми.
Но пока на нас смотрят невидимые глазки тоннельных микрокамер, нельзя обшаривать вещи в поисках жучков. Сначала нужно выйти наверх, где нас смогут только подслушивать, но не видеть. Хит Салигер рассказывал о мёртвой ветке метро. Из его норы к люку налево, к метро – направо. По рельсам выйдем на Залесское шоссе, это Хит говорил ещё Халлару перед тем, как уволочь Льена. От Залесского шоссе до «Дубовой рощи» километров пятьдесят вокруг Саардской Защитной Стены.
А пока пусть следят.
Я тащил топор наготове. Сейчас ночь, а по ночам крысы выходят из нор кормиться. Они братья по несчастью, их жаль – да, это так… Но после того, что беты сделали с Хитом, я разобьюсь в лепёшку, но в тот подвал не вернусь. Тому, кто захочет встать между нами и выходом из города, я расколю череп.
Первое время Льен ещё шкондыбал, опираясь на Тара, но через полчаса обессилел вконец и осел в лужу. Тар, кряхтя, подхватил его на руки и зашлёпал по воде вслед за мной.
Желудок грыз голод, пересохший рот жгли остатки проглоченного яда. Иногда в мозгах заходили шарики за ролики, и меня начинало штормить по тоннелю от стены к стене. Я хотя бы был цел, в отличие от Тара. Вон продырявленный Карвел чуть кровью не истёк, как свин, пока тащил на себе Рисса из изолятора. Но Тар с резаным пузом отдавать мне Льена отказывался категорически. Огрызался, оскаливал зубы, как голодный пёс, у которого отнимают кость. Он больше не рисковал отпустить от себя своего омегу даже на шаг.
Льен цеплялся за его шею, но вскоре изнемог вовсе. Уткнулся головой в грудь Тара; руки болтались на ходу. Я всё больше за него тревожился. Никто из старших не говорил, что будет, если омегу при очищении лишить воды. Льен не пожалуется, даже если очень припрёт, это не в его характере. Но раз он почти терял сознание, припёрло уже по максимуму. А ближайшая питьевая вода ждала нас в подвале пятнадцатиэтажной заброшки в «Дубовой роще» за чёрт-те сколько километров пути отсюда.
К мёртвой ветке метро мы выбрались, когда на моих часах горело полчетвёртого утра, а у Тара от усталости заплетались ноги. Прямой широченный тоннель осыпался ржавой трухой креплений и кирпичным крошевом. Два ряда рельсов на гниющих от старости шпалах уходили во тьму, с потолка торчали обрывки каких-то проводов. Так непривычно было после стольких блужданий по каныге выйти на сухое.
Топор я выбросил здесь. Вряд ли крысы шастают там, где съестного не найти. Светоуказка еле тлела; я погасил её и включил снятую с шеи Льена. Последнюю. У нас оставалось около часа света и около десяти километров рельсов, если Хит не ошибся.
Умаявшийся Тар рухнул на колени на шпалах, не выпуская Льена из рук. По разгрузке расползлось тёмное пятно: зашитая рана обильно кровоточила. Рано или поздно он всё равно бы выдохся.
– Теперь моя очередь нести его, – сообщил я.
Настырный дурень крепче прижал к себе омегу: даже говорить сил не осталось. Может, стоило напоить Льена там, в подвале? Если бы он потёк, Тар бы мигом ожил, да так ожил…
– Светоуказка садится, Тар. И Льену нужна вода. Времени нет. Сможешь бежать с ним?
Он подумал и вяло покачал головой.
И всё равно пришлось почти насильно разжимать его мёртвую хватку. Льен был совсем плох: взглянул на меня равнодушно, будто не узнавая. Я перекинул его через плечо: извини, брат, не до комфорта, я тебе не Тар.
Самое важное – не сбивать дыхалку. Сосредоточиться на этом. Раз-два – вдох, три-четыре – выдох. Моё тело рассчитано на много часов непрерывного секса. Десятикилометровый забег по трухлявым шпалам – это далеко не на пределе, даже с не очень-то лёгким омегой на плече. Главное – перетерпеть первые минуты, когда офигевший от резкой нагрузки организм протестует болью в иссохшем горле и под рёбрами, пот заливает глаза, и кажется, что вот-вот задохнёшься. Если выдержать эти минуты и не скатиться на шаг, то организм смиряется, мол, ну фиг с тобой, бежим так бежим. И становится настолько легко, что ног не чувствуешь; на этой волне облегчения можно не бежать – лететь ещё очень долго, пока не кончится запал.
Тару было сложнее, искромсанному скальпелем и вымотанному срывом. Оглядываясь, я видел его изнурённое лицо, блестевшее в тусклом свете. Он бежал, зажимая грудь, и часто спотыкался. Может, из-за мрака. В целях экономии я выкрутил минимальный луч – и его хватит, нам лишь бы не загудеть в какую-нибудь внезапную яму.
Светоуказка потрескивала, угрожая сдохнуть; всё сильнее ныли отдавленные тяжестью плечи. Одинаковые шпалы под ногами сливались в сплошную серую массу. Серость расползалась шире, кралась на стены. Я часто смаргивал – скоро сутки не жрамши и без нормального отдыха, хрень мерещится. Перед глазами повисло круглое серое пятно, всё разрастаясь. Его пересекала горизонтальная чёрная полоса.
Проклятый парник! Неужели глюки прибыли?
Испугавшись за свой рассудок, я остановил бег на автопилоте, жадно хапая воздух. И потушил светоуказку. Впереди – там, где обрывалась труба метрополитена – серела в ночной тьме заросшая камышом ложбина. Горизонтальной полосой чернел неподалёку лес. А то серое, что подальше, оказалось пустым Залесским шоссе в светлеющем предрассветном небе.
Небо. Небушко.
Выбрались.
Саард долго пережёвывал нас, но в итоге выхаркнул, так и не сумев проглотить.
Скорее всего, ловцы видели нас и здесь. Издалека, в бинокль. Передатчик в шмотках должен был сообщать им о каждом нашем шаге. Тоннели Саарда ловцы знали куда лучше нас, и за те полчаса, что мы бежали вдоль ржавых рельсов, вполне могли подъехать к месту выхода из метро. Конечно, отпустив террористов, они взяли на себя ответственность не допустить, чтобы мы кому-то навредили. Следовать будут по пятам.
– Помнишь, куда идти? – спросил я Тара.
Он, тяжело дыша, подставил мокрое от пота лицо утреннему ветру. Громада Защитной Стены простиралась далеко за нашими спинами и вправо, и влево: тоннель вывел в ложбину под ней. Даже выкошенная пустошь на подходе к Стене осталась позади. На западе ночную темень шоссе нарушало скопление огней: въезды в город охранялись и днём, и ночью.
Тар обернулся в противоположную от КПП сторону, где за полосой леса должен был бурлить Файгат.
– Помню, – сказал он.
– Веди. – Я поправил на плече бессильно висящего Льена.
Пригибаясь в бурьяне, мы подползли к шоссе; с максимальной скоростью пересекли пустое место, пока не было машин. И ворвались в предутреннюю сырость леса.
Рассвет ещё не коснулся древесных крон, и внизу царил мрак. Не такой плотный, как в каныге, но приходилось внимательно вглядываться под ноги. Не хватало подвернуть лодыжку на какой-нибудь коряге.
Сейчас всё зависело от нашей скорости. Коммуны не смогут незаметно следить за нами в ночном лесу, а значит, неизбежно оторвутся. Надеясь на свою электронику, псов они вряд ли взяли. Пусть теперь посоревнуются с альфами в беге.
Как слон, я с сопением пёр через валежник, стараясь не упустить из виду Тара. Попавший в свою стихию, он нёсся бесшумно, как призрак, перелетая торчащие пни и уворачиваясь от веток. На ходу он расстегнул ремни разгрузки, прыгая на одной ноге, сорвал сапог, второй. Притормозив на секунду, стянул с себя штаны и, оставшись снова абсолютно голым, не считая пропитанного кровью пластыря на груди, запустил комок одежды в кусты.
Я догнал, переложил ему на плечо Льена. Стащенные с еле живого омеги штаны и сапоги Хита полетели вон. Я резво сбросил свои шмотки, путаясь в ремнях, с сожалением отшвырнул в заросли нож, много лет служивший верой и правдой, следом выкинул часы. Баста, товарищи комуны. Последили, и будет.
Льена я забрал снова: потеря крови не шутки, у нас нет рядом Халлара для переливания. А Тару ещё пригодятся сегодня силы.
Роса холодила разгорячённое тело, под босыми ногами хрустело что-то колкое. Над головой перекрикивались потревоженные пичуги. Просыпающийся лес будто питал нас своей энергией. После канализационной вони свежий воздух сам бился в лёгкие. Лес обнимал нас зелёными лапами, пряча от опасности, бодрил свежестью утомлённые мускулы. Лес жил, дышал жизнью, поил жизнью, и для того, кто несколько часов назад вернулся с того света, до чего же сладостен был её вкус.
Верхушки деревьев уже окрасил рассвет, когда впереди послышался непрерывный шум. Сошедший с далёких Гриардских гор Файгат даже здесь не растерял мощь: нёсся по облизанным валунам, образуя пенные водовороты. Красная от шрамов задница Тара пронеслась по берегу, ловя брызги, снова шмыгнула в густые заросли.
Морщась от колючего касания сосновых игл, я выполз следом за ним на поляну, придерживая Льена. Тар уже растащил в стороны привядшие ветки, что скрывали видавший виды фургон «Планеты окон» с облезлым логотипом компании на борту. Похоже, вчера утром они с Льеном сильно не заморачивались поисками – угнали, что первое попалось. Да, на тридцать омег этого двенадцатикубовника с натяжкой, но хватило бы. Бернард и его команда сильно поменяли наши планы.
Подпрыгнув, Тар подтянулся на ветке и снял с незаметного сучка связку ключей. Я спешно открыл кабину, уложил Льена на пассажирское, передвинул на спальник. На дерматиновой обивке спальника виднелась пара засохших белёсых подтёков спермы – мне ли её не узнать. Недовытирали в потёмках. Вот чем они вчера утром заморачивались с Льеном. Два разгильдяя.
Я перелез за руль, завёл кашляющий движок и бросил назад аптечку из бардачка. Сорванный пластырь полетел в окно, на спальнике за спиной заскулил сквозь зубы Тар, поливая рану спиртом. Подёргиваясь, фургон протряс нас на неразбитых лесных колдобинах и, выбравшись на шоссе, затарахтел навстречу восходящему солнцу.
***
микрорайон «Дубовая роща», несколько часов спустя
Ждать я устроился на пятнадцатом этаже заброшки, в теньке. Рядом стояла коробка с припасами, что мы спрятали для «отставших» в здешнем подвале вчера утром. Я уселся голой жопой на кусок картона, оторванный от коробки. Жаль, мы не догадались припрятать хотя бы запасные трусы.
Сквозь пустые провалы окон в бинокль виднелась коммунская суета на ближайшем КПП. Очередь из желающих попасть в город растянулась на несколько километров. Ещё бы: после вчерашнего повстанческого прорыва осмотры, наверно, ужесточили донельзя.
Внизу, возле соседней заброшки, белел кузов брошенного фургона «Планеты окон». Раскочегаренное солнце придавило собой «Дубовую рощу»; берёзовые листья скукожились, сохраняя влагу, и находиться в фургоне на солнцепёке было невыносимо. Поэтому Тар унёс Льена в забросанный ветками в котловане «Шеро». Тоже жарко, но хотя бы в какой-то тени.
Я потянулся к бутылке. Воды осталось на донышке, так что я только намочил язык, который всё ещё пекло после проглоченного парника, и забросил в рот горстку бесвкусных семян горянки. Всю воду вместе с единственной таблеткой стимулятора я отдал Тару и Льену.
Адский зной и тесный «Шеро» – не лучшие условия для первой вязки после почти годового перерыва, но выбирать им не приходилось. Я видел отсюда, как побликивает от толчков хромированная радиаторная решётка, с которой сползла прикрывающая её ветка. Жгите, братья. Дарайн на страже.
На открытую вершину заброшки я поднялся, когда трасса перед КПП разогрелась так, что даже высокие большегрузы плыли рябью до самых крыш. Солнце вкатилось в гору и включило свою печку на максимум. Мои часы остались где-то в лесу, поэтому время я высчитал приблизительно, но по ощущениям сейчас и был самый что ни на есть полдень.
Жара обожгла кожу, жадно выпаривая влагу. Я присел возле низкой трансформаторной будки, чувствуя, как бетон обжигает ягодицы через картонную подстилку, и поднял бинокль.
Эй, дежурные. Вот они мы. Вы где там? Воды последняя бутылка.
Далёкая полоса леса зеленела за трассой. Мощность бинокля не позволяла рассмотреть отдельные деревья. Но если Райдон и Вегард не подвели, оттуда, из прохладной лесополосы, за мной должны были наблюдать наши спасители.
С другой стороны возвышался заводскими трубами оставленный с носом город. Слепя глаза, сиял жестяными боками шпиль его телебашни. Так и не увиденный, Саард отгородился от меня Стеной и колючей проволокой, чтобы моя недостойная лапа ни в жисть не смела ступить на его драгоценные улицы.
Да в гробу я видал те сраные улицы. Я хотел просто пожрать, выспаться, трахнуть Рисса, и чтобы всё это когда-нибудь закончилось.
Глава 30Тар так резво ломанулся по тоннелю, что Хит Салигер с его короткими ножками едва за ним поспевал. Я шёл последним, не спуская глаз с колтунов на голове недорослика, которые качались в такт шагам. Не внушал он доверия, хоть тресни.
Хит и правда отменно мимикрировал под коммун. Такой причесон можно только в парикмахерской замутить. Альфу в нём и заподозрить сложно, если бы не след запаха, что тянулся за ним – запаха определённо альфьего.
– У нас в норе бета… – начал Хит несмело. – Он…
– Жив, жив. Отпустим. – Я успокоил его. – Твоё слово не будет нарушено.
Халлар ведь обещал. Хотя, оставшимся в норе альфам только этой заботы не хватало. Им теперь длинномер надо где-то подыскивать: тот небольшой фургон, что мы припасли возле Залесского шоссе, для вывоза всей оравы омег не подходил.
– Льен давно сбежал? – спросил я.
– Больше трёх часов назад, – покаялся Хит. – Я все ближайшие тоннели исходил. Там рядом территория крыс. Они могли его утащить. А лезть за ним в крысиные норы без оружия смысла нет. Пришлось дожидаться пересмены на фабрике, чтоб прекратили горячую воду лить. И идти домой.
Несмотря на то, что Хит конкретно перед нами провинился, он не лебезил в надежде смягчить кару. Прямой разговор по делу – никаких виляний хвостом. Это шло ему в плюс: значит, как и мы, он прежде всего был озабочен тем, чтобы исправить последствия своего эпичного провала, а не прикрыть собственную сраку на будущее. Правда, обращаться к Тару он по-прежнему избегал.
– Вам деда рассказал про крыс? – очнулся Хит.
– Рассказал.
– Мы с ними не то чтобы друзья… – Он замялся. – Хотя я никогда в них не стрелял. Тронь одного – стая найдёт и расправится. Но если омега у них, по-другому его не отбить.
– Чем они вооружены?
– Обычно ножами. Иногда у меня отжимают огнестрельное. Недели две назад АМУ отжали с полным магазином. Может, расстреляли всё уже, может, нет.
Здорово. Противник с неизвестными данными.
А Льен, выходит, сбежал почти сразу. Да, он находчивый и ловкий, но ни фига не ориентируется в этом царстве темноты, отходов и вони. Одна надежда на удачу. И на то, что батарейка в светоуказке не сядет. А главное – на то, что эти сраные крысы его не найдут.
– Льен мог уже подняться в город, – предположил я. – Мы договорились о месте сбора для отставших от группы. Он будет добираться туда.
Хит отмёл мою версию:
– Чтоб оттуда выбраться наверх, надо плыть. До десяти вечера все выходы с того участка будут затоплены, пока на производствах вторая смена не отработает. А плавает ваш Льен хуже топора. Без посторонней помощи не выберется.
Что ж, с одной стороны, это хорошо. Круг поисков сузился.
– И большой там участок?
– Девять квадратных километров, – обрадовал Хит.
Ничего себе «сузился»…
Добравшись до входа в убежище, который с той стороны маскировался под кусок стены, Тар заколотил по кирпичам. Я поймал его за кулак: не гони волну. Терпение.
Хит опасливо приблизился, спешно нажал на нужный кирпич и тут же отступил назад. Будто Тара окружал невидимый круг в пару метров радиусом, находиться в котором для Хита было гибельно.
Стена бесшумно отъехала в сторону. Дурик выметнулся из прохода в осыпающийся тоннель и зачистил знакомой дорогой, по которой мы сюда шли. Плети корней хлестали его по башке, на бандану липла паутина. Хит закрыл проход и бросил мне метлу, которой совсем недавно омеги затирали наши следы.
Понятно: коммуны, которые станут нас искать, не должны понять, откуда мы вышли. Я недолго волок метлу за собой, затирая отпечатки наших подошв, потом бросил и рванул догонять коротышку.
Хит оглядывался на меня то и дело. Может, боялся, что я ему сзади припечатаю? Он чем-то напоминал хитрого мышонка из мультика. Узкая мордочка, взгляд бегающий, будто ищет, чем поживиться. Что-то от «деды» в нём было: черты лица, глаза те же – как небо ясное, не выцветшие ещё. Но если в дряхлом Салигере даже в этом возрасте чувствовались остатки былой силищи, то в случае Хита силищей и не пахло. Дрыщ – он и есть дрыщ.
Через минуту молчания Хит всё таки решился:
– Господин Леннарт… Таргейр… Послушайте. Я понимаю, что ваш омега может попасть в беду по моей вине. Я очень сожалею, что так получилось. Даю слово: сделаю всё, что смогу, чтоб ему помочь. Чего бы мне это ни стоило… Только скажите, мне есть смысл надеяться на ваше прощение?
– Нет, – отрубил Тар, не сбавляя шага.
Хит обречённо опустил плечи. А чего он ожидал?
– Не очкуй, – утешил я. – Тар, он… прямолинейный. Он ответил на прямой вопрос. На прощение можешь не надеяться. Но тебя он не тронет. Он обещал твоему деду.
– Я обещал простить изнасилование, а не похищение, – возразил Тар.
Вот зачем он рот открывал, правдоруб хренов? Сейчас хиляк решит, что живой он до тех пор, пока нам нужен. Зассыт и бросит нас в каком-нибудь бункере, который заливает отходами под потолок.
– Изнасилование? – возмутился Хит. – Вы меня за выродка принимаете?
Я хмыкнул:
– А ты много раз был рядом с течным омегой?
– Но он не…
– У него очищение должно вот-вот начаться.
– Ах, чёрт! Так вот почему… – Хит оглянулся на меня, ослепив своим фонарём на лбу.
– Говори! – Я заподозрил неладное. – При тебе началось?
Тар подпрыгнул к коротышке, грозно нависнув над ним. Хит поднял руки, испуганно пятясь, затараторил:
– Я думал, он воды нахлебался! Мы только вынырнули, он сразу как начал блевать! Я подошёл, помочь хотел, а он меня ножом! И всё! Клянусь, я к нему всего пару раз прикоснулся!
Всё-таки завилял он хвостом. Ещё бы: надо здоровьем не дорожить, чтобы лапать чужого омегу.
Значит, Льен уже четвёртый час чистится. Потечь с минуты на минуту может. И «некусайка» с него уже выветрилась. Приманку разнесёт по всей территории крыс, а у Льена при себе только нож.
Гневно фыркнув, Тар заспешил вперёд чуть ли не бегом.
– Как же дерьмово получилось, – сокрушался коротышка.
Не знаю, почему, но я поверил в его искренность. Он дал слово из шкуры вылезти, но помочь омеге. Значит, судьба Льена для него важнее целости этой самой шкуры. Как и для любого нормального альфы.
Ну, а что бы другой сделал на его месте? Хит просто мечтал стать для кого-то нужным и желанным, придать своей жизни какой-то смысл. И, если подумать, действовал он изворотливо и достаточно смело. Похищая омегу внаглую на глазах у вооружённой группы, он рисковал жопой: если бы дело не выгорело, хана бы ему. Дело выгорело, да только с омегой он промахнулся. Фатально.
– Лады, не бзди. – Я сжалился над ним. – Ты теперь наш брат. А своих не обижаем... Так чтоб слишком.
Тар упал на колено перед люком, ведущим на нижний уровень, поднял тяжёлую крышку и запрыгнул внутрь. Его сапоги загрохотали по железной лестнице; из люка поднялся густой пар. Я подбежал, крикнул вниз:
– Постой! Ты там сваришься!
– Не сварится. – Хит тоже опустил ноги в люк. – Двадцать минут назад ещё горячее было, но я прошёл. А вот через две минуты, когда спустят новые отходы…
– Да понял, понял. – Я полез по выдвижной лестнице вслед за Хитом.
В нижнем тоннеле из-за клубов пара дальше метра ничего не было видно. Духота стояла, как в гриардской купальне. Я с опаской ступил в сырую тьму: горячая вода ошпарила ноги, вмиг промочив сапоги и штаны до колен. Ничего, терпимо, хоть и неприятно сразу.
– Я нырну первый, открою дверь на ту сторону, – предложил Хит, догоняя Тара. – Ключ там, внизу, спрятан. Замыкаю, чтоб крысы по моим тоннелям не лазали. Здесь моя территория.
Тар отступил, пропуская его вперёд. Сквозь облака пара я разглядел длинную выбоину на кирпичной стене: Халлар выдолбил ножом, отмечая место, где Льена утащили под воду.
– А… далеко плыть? – спросил я, тут же мысленно хряснув себя по затылку за жалобный тон.
В чёрной глубине под ногами притаилась неизвестность. Там свои законы физики, другая гравитация. Это совсем не по мне: проваливаться чёрт-те куда, где нет воздуха, и нельзя контролировать даже себя. Зараза, неужели нельзя как-то без подводных заплывов?
Под ногами плеснуло, и Хит исчез с глаз, подняв брызги.
– До двери девять метров тридцать сантиметров, – ответил мне Тар.
Ох! Это всё равно что километр. Тар – тормоз: если я начну задыхаться, он может не понять, в чём дело. Подумает, я рожи корчу.
Я напомнил:
– Тебе придётся мне помочь.
– Помогу. Подойди, я наступлю на кнопку, – поторопил он.
– Сейчас… секундочку… – Я положил ладонь на скользкую надёжную стену, не решаясь шагнуть.
Льен точно сделал бы такое ради меня, но… Я мало приятного помнил с момента последней встречи с водной стихией – это когда мы всей группой чуть не утопли в Файгате. Ненавижу чувствовать себя беспомощным.
Нетерпеливый Тар устроил подлянку: дёрнул меня к себе за руку – совсем, как Хит Льена недавно. Я не успел и воздуха толком набрать, как ноги потеряли опору, и мы провалились в горячую бездну.
Ориентация исчезла мгновенно. Ни стен, ни пола – куда плыть? Луч светоуказки на шее не пробивал жидкую муть: руку вытянешь – пальцев не видно. Слух тоже пропал. Паника шибанула по нервам; я задрыгался в плотной обжигающей ловушке. Срочно назад, наверх! А где он, этот верх?!
Спасительная рука сунулась из мглы, схватила меня за разгрузку и потянула куда-то. Сориентироваться я так и не смог: волочился следом безвольным мешком, с единственной мыслью, что рот открывать нельзя. Организм требовал дышать, сердце шпарило на пределе, а я не представлял, сколько ещё плыть.
Голову ударило обо что-то, меня рванули и протащили по чему-то острому, сдирая кожу на предплечьях. В отчаянном рывке я дёрнулся вперёд – руки не встретили сопротивления воды. Меня сгребли за шиворот и вытянули на шершавое, холодное, мерзкое, но великолепно твёрдое.
Я уселся, с блаженством вдыхая спёртый воздух с уже привычным душком канализации. Ф-ф-ух-х. В принципе, всё оказалось не так уж и страшно.
На этой стороне тоннель был значительно выше – луч освещал такие же плотно подогнанные кирпичи потолка метрах в пяти над нами. Зато ширина – метра полтора всего. По сторонам на уровне колен из стен торчало немало боковых труб, из них что-то вытекало с шумным журчанием. Но воды здесь стояло едва по лодыжку. Стены – влажные, хотя и без налёта слизи.
– В какую сторону Льен ушёл? – требовательно спросил Тар.
Зачесался кулак хряснуть ему. На кой ляд утянул меня в пропасть без предупреждения? Но вспомнилось, как я три месяца назад точно так же затащил его в горящий вагон, хотя Тар умолял этого не делать. Тогда тоже было очень нужно. Лады, будем считать, мы квиты.
Задрав мокрую футболку, Хит заклеивал рану на боку новым пластырем, извлечённым из непромокаемого пакета. С его колтунов стекали водопады.
– Первым лучше идти мне, – сказал он. – И фонарики ваши выключайте, хватит моего.
Я поднялся, вытряхивая воду из своего АМ-300.
– Почему это?
– Голоса издали не слышно, вода глушит. А свет заметно сразу. Если крысы вас увидят, можем застрять надолго.
– Чего от них ждать? – поинтересовался я.
Опустив подол майки, Хит зашлёпал по тоннелю; мы потянулись за ним, погасив светоуказки.
– Ну… во-первых, им станет интересно, что делает в их тоннелях сам Таргейр Леннарт, – ответил он. – А ты заинтересуешь их ещё больше, потому что меченый и пахнешь омегой. Омега – это… – Он вздохнул. – Хоть с меткой, хоть без метки – не столь важно, сам понимаешь.
Убивать крыс мне не хотелось. Какие-никакие, но они альфы, а не коммуны, и ничего нам не сделали. Пока что. Конечно, если они схватили Льена, то, скорее всего, стрелять придётся. Но завалить их просто так, потому что дикари помешают нам пройти…
– Тут разве можно спрятаться? – Я огляделся: голый тоннель, прямой, как магистраль.
– Обычно я здесь хожу наощупь, – поделился Хит. – Чтобы свет не засекли. Каждую кочку тут знаю. А когда вижу их огни, поднимаюсь по стенам и жду, пока мимо пройдут. Вот и все прятки. Иногда прокатывает, иногда палюсь.
Я прикинул: подняться к далёкому потолку вполне можно, если руками опираться в одну стену, а ногами – в другую. Тоннель-то тесный.
– Так что увидите огни – поднимайтесь, – сказал Хит. – Меня-то они пропустят. И я думаю… лучше бы нам их встретить.
– Крыс? – офигел я.
– Да. Тогда мы точно будем знать, что Льен не у них. Не придётся к ним в норы вламываться. Потому что если он у них, они не по тоннелям шастать будут, а… – Он не стал говорить вслух.
Драться они за омегу будут, если схватят. И его драть. Может, даже на части.
– Быстрее! – прорычал Тар Хиту в спину. Тот и так пёр на всех парах, загребая ногами помои.
– Сколько их там? – спросил я.
– В стае Руста шестнадцать альф. В других – примерно так же. Здесь место козырное, под центром города. На этом участке три стаи живёт. Наверху несколько гастрономов. Коммуны каждый день просрочку по мусорным бакам сыпят. По ночам вода в тоннелях уходит – выползай да бери. Сейчас, летом, просрочки много, это по зиме с едой туго…
Мне всё больше нравились саардские условия. Коммуникации у них под боком: вода, электричество. Еды хватает. В этой каныге запросто выживет целый клан наподобие нашего. А ведь сколько существует старинных городов, где полно подземных тоннелей и забытых бункеров! Где-нибудь по-любому жизнь теплится. Не везде же дикари, могут быть и такие, как Салигеры. Может, нам стоит пересмотреть отношение к городам? Перестать бежать от них? Надо сказать Халлару…
На развилку мы набрели несколько минут спустя. Прямой тоннель нахально раскорячивался на две совершенно одинаковые половины. Те же высокие своды, те же, слегка выпирающие из стен трубы сочатся вонючей жижей.
– Правый ведёт к центральному коллектору, – пояснил Хит. – Там чем дальше, тем глубже. Вода выше пояса стоит. Недолго, правда. Но Льен этого не знает. Если он пошёл сюда, то заметил, что воды прибывает, вернулся и выбрал второй тоннель.
Здравое рассуждение, согласился я. Одно «но»: Хит не знал омег. Омежья логика может плутать такими дебрями…
Разделиться мы не могли. Тар, может, и не потеряется, но вот я без Хита заблужусь тут враз, самого искать придётся. Что ж, попробуем левый тоннель. У Льена такая же неприязнь к глубокой воде, как и у меня.
Я уже зашагал за Хитом налево, как сзади окликнул Тар:
– Верни свет!
Он сидел на корточках в правом тоннеле, возле ближайшей трубы, из которой хлестало ему под ноги. Хит обернулся в недоумении, поправляя свой шахтёрский фонарик на лбу. Двумя пальцами Тар взял что-то крохотное, лежащее на краешке трубы, который выступал из стены. Поднялся и положил себе на ладонь зелёную пластмассовую бусину.
До тошноты знакомую. За последние две недели Льен этими чётками глаза нам намозолил, всё трепал ими без конца. Бусинки ему цокают прикольно.
– Это вам о чём-то говорит, – сообразил Хит.
Я кивнул радостно:
– Льен ушёл сюда.
Вторая бусина лежала на следующей трубе. Сомнений не осталось: зная, что мы будем искать его, Льен оставил нам зацепки. Золото, а не омега.
Как пёс, напавший на след, Тар зашлёпал во тьму. Хит заторопился за ним:
– Первым лучше идти мне…
Тар молча сгрёб его за футболку, толкнул вперёд, ещё и пинком в спину подогнал. Возмутиться Хит не осмелился.
Дно действительно начало опускаться. Сначала вода обхватила холодными пальцами икры, потом добралась до колен. Трубы по бокам скрылись в глубине, журчание вытекающих помоев заглохло. Слышалось только наше дыхание, шлепки ног и требовательное урчание у меня в животе. От голода начинало подташнивать. Так всегда: если перестать питаться, первые два дня тошниловка, слабость и резь в желудке, зато на третий – сил внезапно прибавляется.
– У вас в клане правда… омег в шесть раз больше, чем альф? – заговорил Хит. Кто о чём, вшивый о бане.
– Не-а, неправда, – отозвался я. – По последним данным – в восемь раз больше.
Он поражённо присвистнул.
Ликуй, кореш. Трахать тебе не перетрахать. Ещё пощады запросишь.
– И детей много, – добавил я гордо. – У меня шестнадцать, семнадцать скоро будет. Ещё до метки родились.
– Семнадцать спиногрызов?! – офигел Хит. – Нахрена столько?
Я вспыхнул гневом:
– Ещё раз так их назовёшь – вмажу.
Он тут же спасовал:
– Понял. Оценки держать при себе.
Ишь, его спросить забыл, сколько мне детей иметь. Пусть свой приплод наклепает и оскорбляет. А про моих никто не смеет говорить плохо.
Странные тут понятия. Потомство – гордость альфы. А по Хиту выходило, что много детей – повод для сочувствия. Совсем тут одурели в своей каныге.
– И у вас много детей, Таргейр? – Хит по незнанию сунулся с острым вопросом.
Я открыл рот переключить тему, но Тар ответил сам:
– Один был. Я убил его.
Шокированный Хит заспотыкался, получив подтверждение коммунской молве о маньяке. Пришлось объяснять:
– Это был бета. Мы… не оставляем их.
– Простите, – огорчился Хит.
Натянутая пауза плескалась вокруг ног холодными потоками, припахивая коммунской мочой. Залило уже до бёдер, Хит – тот и вовсе яйца в лужу макал. Идти становилось всё труднее, вода тормозила шаги. Я держался за стену: течение было едва заметное, но вдруг усилится и снесёт меня нафиг с ног?
– Здесь, в тоннелях… у крыс этих – ни одного омеги, что ли, нет? – спросил я, чтобы развеять гнетущую тишину.
– М-м, – отрицательно промычал Хит. Возможно, это был острый вопрос для него.
Ещё бы. Оставаться невинным в тридцать-то лет. «Деда» его не вечен, уже в гроб поглядывает. Через несколько лет Хит остался бы вообще один. Пустота, бесцельность и бессмысленность. Зачем жить? Коммунам назло?
Заговорил он нескоро.
– Один омега был, очень давно. В стае Шатуна. Их нора в северной части, под хеттанским кладбищем. Тогда как раз зима началась, крысы голодали. Шатун сам меня нашёл. Сказал по большому секрету, что у них омега. Другие стаи узнали бы – война б за него началась. Шатун сказал, он своих альф убедил, что дети от такого, как я, в их стае пригодятся. Ну… – Он замялся.
– Похожие на бет, – выручил я.
– Угу. Вырастут и станут таскать им сверху всё, что нужно. Стая никогда голодать не будет. Показали мне его даже… омегу. Чтоб раздразнить. Дамил его звали. Как сейчас помню – он сидел у них в норе, в покрывало закутанный, одни глаза наружу, чёрненькие. Я даже не понял – красивый или нет. Да какая разница? Коснуться мне не дали, но я почуял его запах. Сладкий… м-м-м… как пион. Говорит, через три недели у меня течка, приходи, повяжешь меня. А голос такой… до мурашек… Шатун сказал, остальная стая взбунтоваться может, если вожак не им, а какому-то дохляку даст омегу повязать. Говорит, чтоб успокоились, за три недели натаскай им три тонны консервов. Сейчас сразу бы понял – разводят. А тогда мне было шестнадцать. Дамил этот из головы не шёл. Три недели дома не появлялся. Не помню, когда спал, что ел. Запах пиона днём и ночью грезился… Сколько коммун ради сотни солдо прирезал – счёт потерял. Всю нору Шатуну заставил ящиками. Там больше, чем три тонны, было.
– Не срослось? – уже понял я.
– Нет, конечно. Пока я туда-сюда бегал, они часть ящиков припрятали. Время подошло, они говорят, двести килограммов не хватает. Дуй отсюда, пока цел, и чтоб на нашей территории не появлялся. А если кому про омегу заикнёшься – долго не проживёшь.
– Эх, ты…
Лопух доверчивый. Поделом проучили.
Похоже, ему тяжко было вспоминать это. Может, в другой обстановке он и не стал бы рассказывать, но сейчас Хит шагал впереди, и мы не могли видеть его лица.
– Следующие месяцы как в тумане жил, – жаловался он. – Что ни делаю – одна мысль: пойди и возьми его. Автомат с глушаком найти и расстрелять всю стаю прямо в их норе. Чтоб никто не ушёл. Деда меня уговаривал: не ходи, прикончат, один не справишься. Я думал, справлюсь. Если внезапно ворваться, они опомниться не успеют. В других стаях не узнают, что напал я, на ловцов подумают. Ловцы, если живьём кого поймают, под пыткой всё про стаю выведывают и возвращаются за остальными... А сам всё не шёл и не шёл. Знаете, казалось бы: расстрелять пару десятков альф – всего-то! Я бет в печи жёг по две штуки в неделю. Но на крыс – не мог оружие поднять. Как блок стоял какой-то. Что свои, нельзя. И ещё надеялся тогда, что не последний омега, найду себе другого. Если б знал, что единственный шанс теряю…
– Что стало с тем омегой? – спросил я, хотя уже догадывался.
– Не сберегли, – ответил Хит с горечью. – По лету Шатун меня снова нашёл. Выручай, говорит, Дамил в горячке лежит после родов. Представляю, в каких они условиях роды принимали, у них мыла нет руки вымыть. Антибиотики я дал, но было поздно… А ребёнка они сожрали, тоже бета родился. Последний живорождённый в Саарде… Выходит, я дал угробить омегу, потому что пожалел каннибалов… В этот раз так не облажаюсь.
В этот раз и омега другой. Льен всей стае жару даст. Он не станет с бараньей покорностью позволять кутать себя в покрывала и ублажать немытое быдло. Сдрыснет оттуда при первой же возможности, ещё и всё полезное, что найдёт, прихватит.
Если только эту течку переживёт.
Вода высотой по пояс стояла недолго. Спустя минут десять мы снова шлёпали по помоям глубиной до колен. Впереди из тьмы показалась очередная развилка.
– Умный у вас омега, – подлизнул Хит, вкладывая новую бусину Тару в ладонь.
Точно такая же зеленела на соседней трубе. Тар добавил их к остальным, сжал в кулаке, как самое ценное сокровище, и пнул Хита в плечо: шагай.
– Тс-с-с, – зашипел тот, и я увидел прыгающий огонёк в тоннеле далеко впереди.
Шепнул Хиту:
– Крысы?
Он торопливо вытащил из карманов ПЛ, запасные обоймы, пару модифицированных гранат, непромокаемые пластыри, сунул всё мне:
– Спрячь, отнимут. Что бы они ни сделали, не обращайте внимания. Они всегда такие.
Эх, был бы тут Чума. Он бы как зыркнул на этих крыс, как завернул бы что-нибудь заумное, но волшебно эффективное. Эти подземные бродяжки нас бы по всей своей территории под рученьки провели, как братьев любимых. У Бернарда вопрос – стрелять или не стрелять в них – и близко бы не стоял.
Вздохнув, я рассовал по карманам разгрузки добро Хита и опёрся руками в одну стену, а ногами в противоположную. Стены были сырыми, но не скользкими. В детстве в Гриарде и не такие упражнения приходилось проделывать, когда мы пещеру изучали.
Тар уже висел под потолком и глупо улыбался: если бродячая компашка тут, значит, Льену удалось от них уйти.
– Салигер!!! – По тоннелю прокатилось рычание.
Хит обречённо ждал чуть впереди под нами.
Из мрака показались шестеро. Все на голову выше коротышки, бороды криво обкромсаны. На дебёлых тушах – выцветшие лохмотья. Я-то думал, это мы забили на свой внешний вид, но эти альфы нас перещеголяли.
Тусклый фонарь нёс только первый, у него же на плече красовался шакалий АМУ на ремне. Для нас с Таром перешмалять всех отсюда было бы делом нескольких секунд.
Хит жался к стене, пропуская их мимо, будто надеялся, что пронесёт. Поравнявшись с ним, лохмач с АМУ бесцеремонно схватил его за горло. Придавленный к кирпичам Хит заёрзал, признавая за собой какой-то грешок:
– Я же сказал, приведу! Нужно время…
– Ты привёл семерых! – прорычал лохмач, обшаривая его пустые карманы. – Как мы должны были делить их? Ты нарочно хочешь, чтоб мои альфы перебили друг друга?
Под потолок поднялся тяжёлый чужой запах, напоминающий вонь сырой псины. Молодые, сильные. Им бы под солнце, им бы в порядок себя привести да нормальной едой откормиться – и наши омеги за них сами биться начнут. Может, стоит попробовать? Что сделал бы Халлар?
– Кхарнэ! – кряхтел Хит, хватаясь за руку, что душила его. – Нет, Руст! Просто… это не так легко.
– Ты уже делал это. Сделай то же самое.
– Точно! – забасили остальные. – Себе, небось, каждый день водишь.
– Я не могу собирать экскурсии по подземельям так часто! – воскликнул Хит. – Меня вычислит полиция!
Охочий до коммунских задниц Руст задрал окровавленную футболку Хита. Обнажился приклеенный на животе пластырь.
– Мне насрать, Салигер, – рявкнул Руст. – Даю семьдесят два часа.
Всё бы ничего: здешние альфы могли иметь какие-то свои разборки, как и мы в клане. Обычное дело. Но лохмач не просто вытрёпывал из Хита то, что ему было нужно. Сорвав пластырь, он принялся ковырять грязным пальцем его свежую рану. Намеренно, с мерзкой радостью глядя, как Хит корчится от боли.
Стая гиен, говорил о них дед. Неуправляемые, говорил. Как с такими ладить? Как вести таких в клан, если они готовы уничтожать слабого, который им не враг? Здесь не один десяток этих крыс, и не исключено, что слабыми они посчитают нас. Меня, Халлара, Райдона – ведь нас меньше. Какие у нас шансы поднять их на наш уровень «интеллекта и взаимодействия», как дед выразился? Завтра возникнут перебои с провиантом, и они сожрут моего Астро. И Притта, и Сайдара.
– Шестнадцать бет. – Руст требовательно потряс Хита за шею. – Или в следующий раз, когда ты покажешься на нашей территории, мы трахнем тебя. Все по очереди.
Освобождённый Хит бессильно опёрся о стену, кривился, зажимая живот. Крысы потянулись за своим вожаком в темень тоннеля. Проходя мимо Хита, каждый посчитал нужным его пнуть. А я просто висел, раскоряченный под потолком, и смотрел, как стекают по кирпичам струйки с моих мокрых сапог.
Нет, глупо ждать от этой мразоты помощи. Клану с крысами не справиться. Такие поймут только приставленное ко лбу дуло.
– Почему ты не пошлёшь их нахрен? – спросил я, когда шлепки крыс по воде стихли за поворотом, и мы с Таром спрыгнули вниз. – Зачем помогаешь им?
Я подал пластырь, Хит заклеил кровоточащую рану. Спиртом бы её промыть, так и до заражения недолго.
– Приходится появляться на их территории. – Он зашагал, побито сгибаясь и кряхтя. – Из моих тоннелей нет выходов в город, только за Стену. Я не могу проходить каждый день по десять километров, чтобы попасть на работу, потом ещё десять – обратно. Можно, конечно, комнату снять наверху. Но не хочу деду бросать надолго. Он с каждым годом слабеет.
– Выход за Стену – это тот, про который ты говорил Халлару?
– Их несколько. Но да – один из них ведёт через мёртвую ветку метро. Мы из норы к люку налево пошли, а к метро – направо.
– Ясно… Значит, ты действительно работаешь у коммун? – восхитился я. – И что ты у них делаешь?
– Миксы, – отозвался Хит. – Танцевальную музыку. Днём миксую, ночью выступаю по клубам. Иногда на фестивали езжу. Хорошие деньги платят. За ночь могу загрести четверть месячной зарплаты какого-нибудь токаря.
Что за миксы-хрениксы? Я ни фига не понял.
– Беты… танцуют?!
– Беспонтово. – Хита чуть отпустило, уже не крючился, зажимая рану. – У большинства нет чувства ритма. А потусить по выходным не дураки, особенно молодые. Нажрутся колёс, курнут травы, пойла насосутся. И дёргаются под биты, как эпилептики.
Нелепейшее, наверное, зрелище. Танцы я видел только в фильмах про альф и омег. Там показывали парные танцы – чувственные и страстные, которые со стороны смотришь – и в жар кидает. А как спляшет бета без партнёра? Курам насмех.
– В клубной среде я известен как диджей Соло, – поделился Хит. – Мой сценический псевдоним. Соло – потому что я ни к какой коммуне не приписан. У бет таких изгоев – один на тысячу. Хотя, какие они изгои? Они понятия не имеют, что значит на самом деле быть «соло», – помрачнел он.
Об этом Хит и сам понятия не имел. Бернард Холлен рассказал бы ему, что такое настоящее одиночество.
– У нас тоже один с кличкой, – вспомнил я. – Тузом зовём. Халлар его в зачищенном поселении подобрал, малого, он ещё разговаривать не умел. Одет был в ползунки с пёсиками и с надписью «Тузик». Халлар решил, несолидно альфе называться Тузиком. Поэтому Туз… Слушай, неужели беты тебя не палили ни разу?
– Я, как из норы выхожу, всегда начеку, – похвалился Хит. – Но да, пару раз чуть не влип. По дури. В одном клубе развлекуха стояла: молот и наковальня. Датчик силу удара измеряет. Для соревнования – кто сильней всех ударит, тому приз. Я на азарте со всего маху и приложил. Датчик зашкалил, беты офонарели. Хорошо, все уже насинячились, я им тему про состояние аффекта скормил… Вот. А второй раз серьёзнее попал. Тоже по дури. Коммуна ювелиров годовщину победы на теплоходе справляла. Трёхдневный круиз, артисты приглашённые. Заработок шоколадный давали, я и согласился за пультом постоять. А там официант один был… такой лакомый, просто о-о-о-ох… Я все три дня им бредил. Под конец не выдержал. Затащил его в холодильный склад и оприходовал, пока все на верхней палубе отжигали. Там целая комната была с мясными тушами, везде мёрзлая свиная кровь. Отодрал я его – полегчало сразу. Сижу, как дурак, дрожу там, в морозилке, не знаю, что с ним делать. Он живой ещё, лежит, стонет. А дверь в холодильник с кодовым замком оказалась. Когда захлопнулась, мне не до того было. Полночи дверь эту ковырял. Как закончил, теплоход уже к порту подходил. Официант и остыть успел. Я ему котёл чугунный примотал к ногам и в кухонный иллюминатор вытолкал за борт. Пронесло…
Весёлая у Хита, оказывается, работа. И теплоходы, и соревнования. Не то что угонять фуры и отсиживаться по неделе в укрытиях, нюхая собственное говно в ведре. В том, чтобы быть коротышкой, есть свои плюсы. Неудивительно, что он теряет берега и позволяет себе чересчур уж рискованные развлечения.
– Ты не мог замок железякой какой-нить раскурочить? – удивился я.
Хит возразил:
– Грубо. Хотел, чтоб никаких следов, будто меня там и не было. Я код подобрал. Всё-таки меня вырастил профессор кибербезопасности... Правда, с числами не очень дружу, если честно. Пароль от нашего входа полгода запомнить не мог.
– Почему? – неожиданно спросил Тар. – Он простой.
Хит поразился:
– А вы откуда знаете?
– Твой дед набирал его при нас, – пояснил я.
Тар выпалил:
– Первые восемь чисел, которые делятся только на единицу и себя, в обратном порядке.
Хит аж заикаться начал:
– В-вы… откуда… как вы поняли...
Тар подпихнул его в спину, чтоб шаг не сбавлял.
– Меня вырастил инструктор по стрельбе, – сообщил он не к месту, и стало обидно за Халлара.
– А всех остальных – фермер, акушер и музыкант. – Я воздал им должное.
Хит казался вконец растерянным.
– Музыкант?
– Лауреат и всё такое... Постой, а как же запах? Постоянно на работе бегаешь «некусайку» обновлять?
Хит удивился:
– Что ещё за «хусайка»? Тёмное пиво. Немного внутрь и много снаружи. В итоге – коммунский тусовщик, идентичный натуральному. Три-четыре поллитры на всю ночь феромоны перебивают. В диджейских кругах прослыть алкашом не беда. А за пультом мне равных мало, – заявил он хвастливо.
Век живи – век учись. Нам бы и в голову не пришло обливаться пивом.
– Каждый день травишься? – посочувствовал я.
– Не смеши. – Он горько фыркнул. – Что я теряю? Лишних несколько лет в этом дерьме? Да, травлюсь. Который год. Пять дней в неделю. Ничего, цел. Папаня мой, вечная ему память, тоже, бывало, годами не просыхал…
Его фонарь осветил очередной перекрёсток тоннелей. Зелёная бусина лежала на трубе справа. Мне показалось, что Льен ходит кругами, и мы здесь уже были, но Хит и Тар уверенно направились по правому тоннелю. Тар прижимал к груди горсть бусин в кулаке: каждая находка усиливала его нетерпение.
– Ты и родителей помнишь? – спросил я Хита не без зависти.
– Родители… – Он снова фыркнул. – Одно название. Папаню-альфу помню. Деда потерял мужа, когда папане два года было. Деда сам его растил, больше не вступал в брак. В той аварии… в общем, ему парализовало не только ноги. В мужья он уже не годился. Он депрессовал сильно и воспитанием не заморачивался. Папаня мой оторвышем вырос – ни учиться, ни работать не хотел. Всё бухло да гульки. Кое-как деда пристроил его к себе на факультет. Ну, а папаня спутался с омегой, с таким же гулякой, и эти двое заделали меня под «гилчем». Знаете, что такое «гилч»?
– Слыхал, – ответил я.
От Кериса недавно. Если я верно понял, Халлар накормил этой синтетикой своего омегу, чтобы тот потёк вне цикла.
Н-да, не повезло старому Салигеру. Я поначалу считал, что «деда» ближе к старости в инвалидное кресло пересел. А выходит, он в нём с молодости катается! Где-то с моего возраста. Вот так взять и в один день потерять и любимого, и здоровье, ещё и импотентом сделаться… Не то что депрессовать – жить не захочешь.
– Может, я поэтому таким уродился? – погрустнел Хит. – Папа-омега мой… так называемый… и со мной в брюхе «гилч» глотал. Глотал, тёк и с альфами кувыркался. Очнулся, что беременный, когда аборт уже поздно было делать. Хотел сам меня вытравить. Колёса горстями, нагрузки. А я живучий оказался. Он меня высрал и в роддоме бросил. Деда только через три года узнал, что у него внук есть. С тех пор мы с ним вместе. Папаня мой с годами одумался, конечно. Омегу нашёл, детей наклепал. Только ублюдок, по молодости нагуленный, его семье нафиг не сдался. Мне и с дедой хорошо было. А того упыря, что меня высрал, я не видел никогда.
От откровений Хита у меня волосы на черепе зашевелились. Неужели омега действительно способен покуситься на самое святое?! Они же, если ребёнка потеряют, от горя умом тронуться могут; Льен вон такого начудил… А этот сам, своими руками, сына травил? Вот кто действительно выродок. И ведь ничего ему за это не было по тем, довоенным законам. Даже отец Хита за ещё не рождённого сына не вступился. Таких и не жалко, что сгинули.
Я ещё удивлялся, что Хит спокойно пережидал зачистку в бункере, не пытаясь никому помочь. Да он в жизни ни от кого добра не видел, кроме как от деда. Отец-омега сгубить хотел, в школе гнобили, «папаня» кинул. Всем на него было насрать. Вот и Хиту насрать на всех.
Одинаковые тоннели казались бесконечными. После –надцатого поворота стало чудиться, что мы бродим по канализации уже не одни сутки. От голода перед глазами скакали мошки – фиг отгонишь. Донимала и жажда: язык лип к нёбу, губы пересохли и зудели. От постоянного пребывания в холодной воде пальцы ног начало стягивать болезненной судорогой.
Зелёные бусины уже не умещались у Тара в ладони. Он благоговейно складывал их в карман разгрузки. По моим прикидкам, через несколько поворотов чётки Льена должны были снова собраться в том кармане целиком. И тогда мы попрём вообще наугад.
– Странно это… – заметил Хит, когда мы миновали новую развилку. – Шестой раз подряд он угадывает поворот. Либо он очень везучий, либо…
– Ты о чём это? – насторожился я.
Хит оглянулся, ослепив нас фонарём.
– Этот путь ведёт к выходу наверх. К одному из них. Он как будто знает, куда идти.
– Шестой раз, говоришь? – Мне стало не по себе.
Такое и правда невозможно. Шесть раз подряд выбрать нужную дорогу из двух-трёх вариантов? Если бы Льена тащили тут насильно, бусины не лежали бы аккуратно на краешках труб. Очевидно, что шёл он сам.
– Может, кто-то помогает ему выбраться? – предположил я.
Хит пожал плечами:
– Кто? Крысы? Или коммунские ловцы? Больше здесь никого быть не может.
Я и про голод забыл. Какая-то нездоровая хрень здесь творилась.
Добравшись до очередного поворота, Хит остановился, освещая фонарём выступающую из стены трубу. На её краешке поблёскивала зелёная бусина.
– Что? – напрягся я. – Он снова угадал?
– Дальше тупик, – сказал взволнованный Хит. – Там, в конце, если проплыть под стеной, можно вынырнуть на территории пластмассовой фабрики. Сейчас она закрыта на реконструкцию. Из неё можно выйти в город.
Оттолкнув его, Тар рванул по тоннелю, я – за ним. Тревога хлестанула по нервам. Льен не мог знать, что здесь выход. Но что, если он каким-то образом узнал? Подслушал крыс или ещё как-то. И решил выбраться. Сам, не умея плавать…
Тоннель резко сужался. Опускался потолок, прибывало воды. Снова залило до пояса. Через пару сотен шагов идущий передо мной Тар споткнулся, рухнул в воду ничком и скрылся в глубине с головой.
– Чёрт! – Я еле притормозить успел.
Держась за стену, нашарил ногой впереди – подошва не встретила дна. Опять яма!
Обогнав меня, Хит без предупреждения нырнул следом за Таром, бросив меня в кромешной тьме и в воде по пояс. Нашарив светоуказку на шее, я выкрутил её на всю мощь. Луч освещал мутный кисель с плавающим поверху мелким мусором: окурки, шелуха, фантики – какой только шняги сюда не нанесло. Метров десять вперёд – и луч утыкался в кирпичную стену. Тупик. Льен где-то там, внизу.
Боже!
Я ждал, не решаясь ступить в неизвестность. Чем дольше пропадали Тар и Хит, тем ярче представлялось то, что могло произойти. Не так и важно, везение это или Льен от кого-то узнал, где выход. Важно то, что несколько часов он шёл по ровному полу, спрятанному под водой, и вдруг этот ровный пол предательски ушёл из-под ног. И теперь… если Тар вытащит из воды бесчувственное тело с синими губами, кто из нас сможет, как Бернард, оживить утопленника?
Мои часы утверждали, что прошло десять минут, как я топчусь тут один. Казалось – раза в три дольше. Меня мелко трясло от холода и тревоги. Мы не успели сказать Хиту, что я не умею плавать. А Тар… не мог же он забыть обо мне? Он с приветом, но не до такой же степени. Нет, с ними точно что-то случилось. Там, с той стороны, на территории пластмассовой фабрики.
Семнадцать бесконечных минут.
Даже если Льен… такое нельзя исключать – даже если Льен мёртв, и Тар… что с ним будет, силы небесные! – то в этом случае Хит уже обнаружил бы, что меня нет, и вернулся бы сюда. А раз он не вернулся, возможно, они в беде. Члены моей группы в беде, а я стою тут, грызу кулак и мну яйца.
С другой стороны, чем я помогу им, если захлебнусь в этой затхлой жиже?
Можно было вернуться, постараться найти крыс и приболтать их вывести меня к «Дубовой роще» в обмен на какие-нибудь ништяки. Можно было подождать: Хит говорил, что выходы из этого участка затоплены до десяти, а шёл девятый час вечера. Может, вода отсюда уйдёт, и я переберусь к фабрике пешком, и отыщу там Тара и Хита? Но вода может и не уйти. А может и наоборот по макушку залить.
Оба варианта нисколько не увеличивали мои шансы выжить в проклятом Саарде. Не повезти могло при любом раскладе, просто сдох бы я чуть позже. Так что если уж сдыхать, то как координатор. Неужели я не смогу сделать то, что делает какой-то дрыщ с модными колтунами на голове?
Я несколько раз глубоко выдохнул и вдохнул, как делал Чума перед нырянием. И снова. И опять. Пока в голове не зашумело от избытка кислорода, и я не признался себе, что просто тяну время.
Шаг в чёрную бездну – вода сжала меня ледяной хваткой.
Держаться за стену! Едва меня относило в сторону, я испуганно протягивал руку: стена была здесь, прочная и надёжная. Стена – слева, дно – внизу. Всё на своих местах, только мне тут не место.
Во время прыжка в воду я больно саданулся обо что-то спиной. Теперь луч высветил сзади перекладины вертикальной лестницы. Можно было не прыгать, а спокойно слезть.
Я хотел просто идти по дну, но непослушное тело теряло опору. Меня несло, вертело, и все силы уходили даже не на борьбу со страхом, а на попытки не потерять из виду спасительную стену. Стена – слева, дно – внизу: как молитва.
Тусклый свет выделил очертания ступеней подо мной. Три ступени, а дальше – снова ровный пол, что терялся во мраке. Вода была плотной, казалось, стою на месте. Но левая ладонь касалась других кирпичей, с другими выемками, а значит, я двигался. Барахтался один в мутной мгле, трепыхалось буйно сердце, горели без воздуха лёгкие. Бесконечная борьба с водой – не на равных.
Прошло полвечности, и я с ужасом осознал, что ошибся. Переоценил свои возможности. Отсюда никто меня не вытащит, никто не поможет. Сил вернуться назад уже не хватит. Выход даже не маячил впереди, недостижимый, как взаимность Рисса. Кхарнэ, неужели мне был дан истинный омега, этот великий дар, чтобы я через три месяца сдох в жидких помоях?
Вода просила – требовала вдохнуть её. Она коварно отпустила меня, позволила погрузиться на самое дно. Ноги задели новые ступени, задёргались, я панически рванул вперёд. Рука коснулась твёрдого, луч осветил железный прут, выше ещё один. Лестница! Одним отчаянным движением я вытолкнул себя наверх, цепляясь за прутья. В уши ворвался гул, пустые лёгкие не выдержали, и я, не в силах больше терпеть, вдохнул…
…тёплый воздух, наполненный бензиновыми парами и летней пылью большого города.
Гул в ушах затих, накатил снова. Что-то знакомое… Да это же большегрузы! Где-то рядом проходила оживлённая трасса.
Я выбрался из чёртовой каныги наверх!
Светоуказка, выкрученная на максимум, далеко разгоняла темень. Виднелись высокие своды огромного ангара с фермами, что держали крышу. Впереди блестели гигантские вертикальные цистерны с подсоединёнными трубами, какие-то станки угадывались под брезентовыми чехлами, между ними – мостки из арматуры. Пластмассовая фабрика на реконструкции? Похоже.
– Шейл, тут ещё один! – внезапно крикнул незнакомый голос совсем рядом.
Что-то свистнуло, ужалило в шею. Я вздрогнул от неожиданности, цапнул рукой и вытащил из шеи толстую иглу.
– Вот же…
В теле будто резко вырубили внутренний генератор. Пальцы ослабели, уронив иглу, в глазах помутнело. И я обмяк, бессильно проваливаясь в мокрую черноту.
где-то
когда-то
Очень болели запястья. Будто кто-то пытался вырвать мне кисти рук. Именно боль привела в чувство.
Я разлепил глаза; по ним резанул яркий свет. Низкое длинное помещение: столы, металлические шкафы, цементный пол, беленные известью стены. Пыль, грязь, запустение. Я висел, подвешенный за руки, на цепях, что крепились к потолку. Полностью обнажённый.
Попытка встать на ноги удалась, запястьям сразу стало легче. Внизу забренчало металлом. Каждая нога оказалась закована в браслет, от которого тянулась цепь. Встать было можно, но цепи не давали сдвинуть ноги вместе.
Я попытался пошевелить пальцами рук. Передавленные кисти затекли, не слушались. И только теперь меня обжёг страх. Сколько я так провисел? Вдруг рукам уже кирдык?
– Ну, где этот эскулап? – раздражённо послышалось сзади.
Я выкрутил шею. За моей спиной на одном из столов, скучающе качая ногами, сидел молодой чернокожий бета, лет восемнадцати, не больше. Действительно, чёрный, как смола, я таких только в телевизоре видел, темнее Рисса. В каких краях его купили? Второй, постарше, по виду – мой ровесник, в очках с тонкой оправой, подпирал стену, сложив руки на груди. На столе рядом с ними лежали два ПЛ и незнакомая винтовка. Наверно, та, с сонными иглами. На меня оба беты обращали внимания не больше, чем на мебель.
– Он на симпозиум собирался, в полночь рейс, – ответил чернокожему очкатый. – Я его не предупреждал, что сюда второй раз ехать придётся.
Чёрный зевнул, широко растянув пасть.
– Давай до полдесятого ждём и вызываем наряд. Мне на работу завтра.
– Не егози! Если б не он, мы бы аристократа в РИС продали, – осадил его очкатый. Похоже, решения принимал он. – И потеряли бы пять кусков. Они что – коммуне лишние? А кто-то из этих может быть ещё ценнее. Скажи спасибо, что он согласился на нас время потратить. С ним поуважительнее: в Саарде нет спеца по сексозависимым лучше, чем он. А пока сиди помалкивай. Если не тянешь, больше не ходи с нами в рейд.
Значит, здесь действовал целый отряд коммун. А эти двое ждали третьего по имени Эскулап. Пленили меня не больше часа назад.
Я повертел башкой, разглядывая помещение. Голый Тар висел на таких же цепях справа, метрах в пяти от меня. С него тоже сняли всё – от трусов до часов, размотали даже бинт на ладони. Яркий люминесцент отражался бликами на бритой голове. Волосатая грудь часто вздымалась; Тар нервно таращился по сторонам. Было от чего выйти из равновесия.
Ещё дальше, за Таром, распяли на цепях такого же голого Хита. Снова содранный с живота пластырь валялся у его ног, кровь из раны стекала тонкой струйкой по бедру. Хит поймал мой взгляд, прошептал одними губами: «Ловцы» и с досадой опустил голову.
Ловцы.
Вот и конец нам.
Я потянул цепи: они крепились к скобам в потолке с помощью толстых альпинистских карабинов. Нет, тут и втроём не справиться. Ловцы крыс, которые специально спускаются за ними в каныгу, знают физический предел альфы. Иначе уже были бы сожраны там, на крысиной территории.
На столе напротив Тара угрожающими рядками блестели инструменты. Я заметил какие-то клещи, тонкую пилу, скальпель, газовый паяльник… Даже грубый топор в сторонке. Они что – кости им крушат? Халлар с детства уши прожужжал про коммунские пытки, если нас словят. Я всегда быстро хотел, как Раван – от пулемётной очереди. Или как Сокол – из гранатомёта на клочки.
Вот тебе и быстро.
Неподалёку ржавела жестяная раковина, под ней – длинный смотанный шланг. На полу виднелись сливные решётки в пятнах… крови? Сколько крыс здесь побывало до нас? Сколько из них выдало местонахождение своих нор?
На соседнем столе я узнал свои вещи: АМ-300, разгрузку, мокрые штаны, гранаты… Рядом, неопрятной кучей – вещи Тара. Отдельно – окровавленные шмотки Хита.
На видном месте лежали остатки чёток на разорванной леске – четыре яркие зелёные бусины. Когда Хит говорил о сказочном везении Льена и шестом угаданном повороте, я позорно проморгал опасность. Когда они бросились с Таром в воду в надежде, что утонувшего Льена ещё можно спасти, я снова прошляпил.
Льена уже не спасти, он тоже у ловцов.
Нам помахали приманкой перед носом, мы и ринулись, сломя голову, по фальшивому следу из бусин. Три идиота, озабоченных поисками омеги и не способных думать о чём-то ещё. Однозадачные, как говорят беты.
Как же обидно, господи.
Хит и правда отменно мимикрировал под коммун. Такой причесон можно только в парикмахерской замутить. Альфу в нём и заподозрить сложно, если бы не след запаха, что тянулся за ним – запаха определённо альфьего.
– У нас в норе бета… – начал Хит несмело. – Он…
– Жив, жив. Отпустим. – Я успокоил его. – Твоё слово не будет нарушено.
Халлар ведь обещал. Хотя, оставшимся в норе альфам только этой заботы не хватало. Им теперь длинномер надо где-то подыскивать: тот небольшой фургон, что мы припасли возле Залесского шоссе, для вывоза всей оравы омег не подходил.
– Льен давно сбежал? – спросил я.
– Больше трёх часов назад, – покаялся Хит. – Я все ближайшие тоннели исходил. Там рядом территория крыс. Они могли его утащить. А лезть за ним в крысиные норы без оружия смысла нет. Пришлось дожидаться пересмены на фабрике, чтоб прекратили горячую воду лить. И идти домой.
Несмотря на то, что Хит конкретно перед нами провинился, он не лебезил в надежде смягчить кару. Прямой разговор по делу – никаких виляний хвостом. Это шло ему в плюс: значит, как и мы, он прежде всего был озабочен тем, чтобы исправить последствия своего эпичного провала, а не прикрыть собственную сраку на будущее. Правда, обращаться к Тару он по-прежнему избегал.
– Вам деда рассказал про крыс? – очнулся Хит.
– Рассказал.
– Мы с ними не то чтобы друзья… – Он замялся. – Хотя я никогда в них не стрелял. Тронь одного – стая найдёт и расправится. Но если омега у них, по-другому его не отбить.
– Чем они вооружены?
– Обычно ножами. Иногда у меня отжимают огнестрельное. Недели две назад АМУ отжали с полным магазином. Может, расстреляли всё уже, может, нет.
Здорово. Противник с неизвестными данными.
А Льен, выходит, сбежал почти сразу. Да, он находчивый и ловкий, но ни фига не ориентируется в этом царстве темноты, отходов и вони. Одна надежда на удачу. И на то, что батарейка в светоуказке не сядет. А главное – на то, что эти сраные крысы его не найдут.
– Льен мог уже подняться в город, – предположил я. – Мы договорились о месте сбора для отставших от группы. Он будет добираться туда.
Хит отмёл мою версию:
– Чтоб оттуда выбраться наверх, надо плыть. До десяти вечера все выходы с того участка будут затоплены, пока на производствах вторая смена не отработает. А плавает ваш Льен хуже топора. Без посторонней помощи не выберется.
Что ж, с одной стороны, это хорошо. Круг поисков сузился.
– И большой там участок?
– Девять квадратных километров, – обрадовал Хит.
Ничего себе «сузился»…
Добравшись до входа в убежище, который с той стороны маскировался под кусок стены, Тар заколотил по кирпичам. Я поймал его за кулак: не гони волну. Терпение.
Хит опасливо приблизился, спешно нажал на нужный кирпич и тут же отступил назад. Будто Тара окружал невидимый круг в пару метров радиусом, находиться в котором для Хита было гибельно.
Стена бесшумно отъехала в сторону. Дурик выметнулся из прохода в осыпающийся тоннель и зачистил знакомой дорогой, по которой мы сюда шли. Плети корней хлестали его по башке, на бандану липла паутина. Хит закрыл проход и бросил мне метлу, которой совсем недавно омеги затирали наши следы.
Понятно: коммуны, которые станут нас искать, не должны понять, откуда мы вышли. Я недолго волок метлу за собой, затирая отпечатки наших подошв, потом бросил и рванул догонять коротышку.
Хит оглядывался на меня то и дело. Может, боялся, что я ему сзади припечатаю? Он чем-то напоминал хитрого мышонка из мультика. Узкая мордочка, взгляд бегающий, будто ищет, чем поживиться. Что-то от «деды» в нём было: черты лица, глаза те же – как небо ясное, не выцветшие ещё. Но если в дряхлом Салигере даже в этом возрасте чувствовались остатки былой силищи, то в случае Хита силищей и не пахло. Дрыщ – он и есть дрыщ.
Через минуту молчания Хит всё таки решился:
– Господин Леннарт… Таргейр… Послушайте. Я понимаю, что ваш омега может попасть в беду по моей вине. Я очень сожалею, что так получилось. Даю слово: сделаю всё, что смогу, чтоб ему помочь. Чего бы мне это ни стоило… Только скажите, мне есть смысл надеяться на ваше прощение?
– Нет, – отрубил Тар, не сбавляя шага.
Хит обречённо опустил плечи. А чего он ожидал?
– Не очкуй, – утешил я. – Тар, он… прямолинейный. Он ответил на прямой вопрос. На прощение можешь не надеяться. Но тебя он не тронет. Он обещал твоему деду.
– Я обещал простить изнасилование, а не похищение, – возразил Тар.
Вот зачем он рот открывал, правдоруб хренов? Сейчас хиляк решит, что живой он до тех пор, пока нам нужен. Зассыт и бросит нас в каком-нибудь бункере, который заливает отходами под потолок.
– Изнасилование? – возмутился Хит. – Вы меня за выродка принимаете?
Я хмыкнул:
– А ты много раз был рядом с течным омегой?
– Но он не…
– У него очищение должно вот-вот начаться.
– Ах, чёрт! Так вот почему… – Хит оглянулся на меня, ослепив своим фонарём на лбу.
– Говори! – Я заподозрил неладное. – При тебе началось?
Тар подпрыгнул к коротышке, грозно нависнув над ним. Хит поднял руки, испуганно пятясь, затараторил:
– Я думал, он воды нахлебался! Мы только вынырнули, он сразу как начал блевать! Я подошёл, помочь хотел, а он меня ножом! И всё! Клянусь, я к нему всего пару раз прикоснулся!
Всё-таки завилял он хвостом. Ещё бы: надо здоровьем не дорожить, чтобы лапать чужого омегу.
Значит, Льен уже четвёртый час чистится. Потечь с минуты на минуту может. И «некусайка» с него уже выветрилась. Приманку разнесёт по всей территории крыс, а у Льена при себе только нож.
Гневно фыркнув, Тар заспешил вперёд чуть ли не бегом.
– Как же дерьмово получилось, – сокрушался коротышка.
Не знаю, почему, но я поверил в его искренность. Он дал слово из шкуры вылезти, но помочь омеге. Значит, судьба Льена для него важнее целости этой самой шкуры. Как и для любого нормального альфы.
Ну, а что бы другой сделал на его месте? Хит просто мечтал стать для кого-то нужным и желанным, придать своей жизни какой-то смысл. И, если подумать, действовал он изворотливо и достаточно смело. Похищая омегу внаглую на глазах у вооружённой группы, он рисковал жопой: если бы дело не выгорело, хана бы ему. Дело выгорело, да только с омегой он промахнулся. Фатально.
– Лады, не бзди. – Я сжалился над ним. – Ты теперь наш брат. А своих не обижаем... Так чтоб слишком.
Тар упал на колено перед люком, ведущим на нижний уровень, поднял тяжёлую крышку и запрыгнул внутрь. Его сапоги загрохотали по железной лестнице; из люка поднялся густой пар. Я подбежал, крикнул вниз:
– Постой! Ты там сваришься!
– Не сварится. – Хит тоже опустил ноги в люк. – Двадцать минут назад ещё горячее было, но я прошёл. А вот через две минуты, когда спустят новые отходы…
– Да понял, понял. – Я полез по выдвижной лестнице вслед за Хитом.
В нижнем тоннеле из-за клубов пара дальше метра ничего не было видно. Духота стояла, как в гриардской купальне. Я с опаской ступил в сырую тьму: горячая вода ошпарила ноги, вмиг промочив сапоги и штаны до колен. Ничего, терпимо, хоть и неприятно сразу.
– Я нырну первый, открою дверь на ту сторону, – предложил Хит, догоняя Тара. – Ключ там, внизу, спрятан. Замыкаю, чтоб крысы по моим тоннелям не лазали. Здесь моя территория.
Тар отступил, пропуская его вперёд. Сквозь облака пара я разглядел длинную выбоину на кирпичной стене: Халлар выдолбил ножом, отмечая место, где Льена утащили под воду.
– А… далеко плыть? – спросил я, тут же мысленно хряснув себя по затылку за жалобный тон.
В чёрной глубине под ногами притаилась неизвестность. Там свои законы физики, другая гравитация. Это совсем не по мне: проваливаться чёрт-те куда, где нет воздуха, и нельзя контролировать даже себя. Зараза, неужели нельзя как-то без подводных заплывов?
Под ногами плеснуло, и Хит исчез с глаз, подняв брызги.
– До двери девять метров тридцать сантиметров, – ответил мне Тар.
Ох! Это всё равно что километр. Тар – тормоз: если я начну задыхаться, он может не понять, в чём дело. Подумает, я рожи корчу.
Я напомнил:
– Тебе придётся мне помочь.
– Помогу. Подойди, я наступлю на кнопку, – поторопил он.
– Сейчас… секундочку… – Я положил ладонь на скользкую надёжную стену, не решаясь шагнуть.
Льен точно сделал бы такое ради меня, но… Я мало приятного помнил с момента последней встречи с водной стихией – это когда мы всей группой чуть не утопли в Файгате. Ненавижу чувствовать себя беспомощным.
Нетерпеливый Тар устроил подлянку: дёрнул меня к себе за руку – совсем, как Хит Льена недавно. Я не успел и воздуха толком набрать, как ноги потеряли опору, и мы провалились в горячую бездну.
Ориентация исчезла мгновенно. Ни стен, ни пола – куда плыть? Луч светоуказки на шее не пробивал жидкую муть: руку вытянешь – пальцев не видно. Слух тоже пропал. Паника шибанула по нервам; я задрыгался в плотной обжигающей ловушке. Срочно назад, наверх! А где он, этот верх?!
Спасительная рука сунулась из мглы, схватила меня за разгрузку и потянула куда-то. Сориентироваться я так и не смог: волочился следом безвольным мешком, с единственной мыслью, что рот открывать нельзя. Организм требовал дышать, сердце шпарило на пределе, а я не представлял, сколько ещё плыть.
Голову ударило обо что-то, меня рванули и протащили по чему-то острому, сдирая кожу на предплечьях. В отчаянном рывке я дёрнулся вперёд – руки не встретили сопротивления воды. Меня сгребли за шиворот и вытянули на шершавое, холодное, мерзкое, но великолепно твёрдое.
Я уселся, с блаженством вдыхая спёртый воздух с уже привычным душком канализации. Ф-ф-ух-х. В принципе, всё оказалось не так уж и страшно.
На этой стороне тоннель был значительно выше – луч освещал такие же плотно подогнанные кирпичи потолка метрах в пяти над нами. Зато ширина – метра полтора всего. По сторонам на уровне колен из стен торчало немало боковых труб, из них что-то вытекало с шумным журчанием. Но воды здесь стояло едва по лодыжку. Стены – влажные, хотя и без налёта слизи.
– В какую сторону Льен ушёл? – требовательно спросил Тар.
Зачесался кулак хряснуть ему. На кой ляд утянул меня в пропасть без предупреждения? Но вспомнилось, как я три месяца назад точно так же затащил его в горящий вагон, хотя Тар умолял этого не делать. Тогда тоже было очень нужно. Лады, будем считать, мы квиты.
Задрав мокрую футболку, Хит заклеивал рану на боку новым пластырем, извлечённым из непромокаемого пакета. С его колтунов стекали водопады.
– Первым лучше идти мне, – сказал он. – И фонарики ваши выключайте, хватит моего.
Я поднялся, вытряхивая воду из своего АМ-300.
– Почему это?
– Голоса издали не слышно, вода глушит. А свет заметно сразу. Если крысы вас увидят, можем застрять надолго.
– Чего от них ждать? – поинтересовался я.
Опустив подол майки, Хит зашлёпал по тоннелю; мы потянулись за ним, погасив светоуказки.
– Ну… во-первых, им станет интересно, что делает в их тоннелях сам Таргейр Леннарт, – ответил он. – А ты заинтересуешь их ещё больше, потому что меченый и пахнешь омегой. Омега – это… – Он вздохнул. – Хоть с меткой, хоть без метки – не столь важно, сам понимаешь.
Убивать крыс мне не хотелось. Какие-никакие, но они альфы, а не коммуны, и ничего нам не сделали. Пока что. Конечно, если они схватили Льена, то, скорее всего, стрелять придётся. Но завалить их просто так, потому что дикари помешают нам пройти…
– Тут разве можно спрятаться? – Я огляделся: голый тоннель, прямой, как магистраль.
– Обычно я здесь хожу наощупь, – поделился Хит. – Чтобы свет не засекли. Каждую кочку тут знаю. А когда вижу их огни, поднимаюсь по стенам и жду, пока мимо пройдут. Вот и все прятки. Иногда прокатывает, иногда палюсь.
Я прикинул: подняться к далёкому потолку вполне можно, если руками опираться в одну стену, а ногами – в другую. Тоннель-то тесный.
– Так что увидите огни – поднимайтесь, – сказал Хит. – Меня-то они пропустят. И я думаю… лучше бы нам их встретить.
– Крыс? – офигел я.
– Да. Тогда мы точно будем знать, что Льен не у них. Не придётся к ним в норы вламываться. Потому что если он у них, они не по тоннелям шастать будут, а… – Он не стал говорить вслух.
Драться они за омегу будут, если схватят. И его драть. Может, даже на части.
– Быстрее! – прорычал Тар Хиту в спину. Тот и так пёр на всех парах, загребая ногами помои.
– Сколько их там? – спросил я.
– В стае Руста шестнадцать альф. В других – примерно так же. Здесь место козырное, под центром города. На этом участке три стаи живёт. Наверху несколько гастрономов. Коммуны каждый день просрочку по мусорным бакам сыпят. По ночам вода в тоннелях уходит – выползай да бери. Сейчас, летом, просрочки много, это по зиме с едой туго…
Мне всё больше нравились саардские условия. Коммуникации у них под боком: вода, электричество. Еды хватает. В этой каныге запросто выживет целый клан наподобие нашего. А ведь сколько существует старинных городов, где полно подземных тоннелей и забытых бункеров! Где-нибудь по-любому жизнь теплится. Не везде же дикари, могут быть и такие, как Салигеры. Может, нам стоит пересмотреть отношение к городам? Перестать бежать от них? Надо сказать Халлару…
На развилку мы набрели несколько минут спустя. Прямой тоннель нахально раскорячивался на две совершенно одинаковые половины. Те же высокие своды, те же, слегка выпирающие из стен трубы сочатся вонючей жижей.
– Правый ведёт к центральному коллектору, – пояснил Хит. – Там чем дальше, тем глубже. Вода выше пояса стоит. Недолго, правда. Но Льен этого не знает. Если он пошёл сюда, то заметил, что воды прибывает, вернулся и выбрал второй тоннель.
Здравое рассуждение, согласился я. Одно «но»: Хит не знал омег. Омежья логика может плутать такими дебрями…
Разделиться мы не могли. Тар, может, и не потеряется, но вот я без Хита заблужусь тут враз, самого искать придётся. Что ж, попробуем левый тоннель. У Льена такая же неприязнь к глубокой воде, как и у меня.
Я уже зашагал за Хитом налево, как сзади окликнул Тар:
– Верни свет!
Он сидел на корточках в правом тоннеле, возле ближайшей трубы, из которой хлестало ему под ноги. Хит обернулся в недоумении, поправляя свой шахтёрский фонарик на лбу. Двумя пальцами Тар взял что-то крохотное, лежащее на краешке трубы, который выступал из стены. Поднялся и положил себе на ладонь зелёную пластмассовую бусину.
До тошноты знакомую. За последние две недели Льен этими чётками глаза нам намозолил, всё трепал ими без конца. Бусинки ему цокают прикольно.
– Это вам о чём-то говорит, – сообразил Хит.
Я кивнул радостно:
– Льен ушёл сюда.
Вторая бусина лежала на следующей трубе. Сомнений не осталось: зная, что мы будем искать его, Льен оставил нам зацепки. Золото, а не омега.
Как пёс, напавший на след, Тар зашлёпал во тьму. Хит заторопился за ним:
– Первым лучше идти мне…
Тар молча сгрёб его за футболку, толкнул вперёд, ещё и пинком в спину подогнал. Возмутиться Хит не осмелился.
Дно действительно начало опускаться. Сначала вода обхватила холодными пальцами икры, потом добралась до колен. Трубы по бокам скрылись в глубине, журчание вытекающих помоев заглохло. Слышалось только наше дыхание, шлепки ног и требовательное урчание у меня в животе. От голода начинало подташнивать. Так всегда: если перестать питаться, первые два дня тошниловка, слабость и резь в желудке, зато на третий – сил внезапно прибавляется.
– У вас в клане правда… омег в шесть раз больше, чем альф? – заговорил Хит. Кто о чём, вшивый о бане.
– Не-а, неправда, – отозвался я. – По последним данным – в восемь раз больше.
Он поражённо присвистнул.
Ликуй, кореш. Трахать тебе не перетрахать. Ещё пощады запросишь.
– И детей много, – добавил я гордо. – У меня шестнадцать, семнадцать скоро будет. Ещё до метки родились.
– Семнадцать спиногрызов?! – офигел Хит. – Нахрена столько?
Я вспыхнул гневом:
– Ещё раз так их назовёшь – вмажу.
Он тут же спасовал:
– Понял. Оценки держать при себе.
Ишь, его спросить забыл, сколько мне детей иметь. Пусть свой приплод наклепает и оскорбляет. А про моих никто не смеет говорить плохо.
Странные тут понятия. Потомство – гордость альфы. А по Хиту выходило, что много детей – повод для сочувствия. Совсем тут одурели в своей каныге.
– И у вас много детей, Таргейр? – Хит по незнанию сунулся с острым вопросом.
Я открыл рот переключить тему, но Тар ответил сам:
– Один был. Я убил его.
Шокированный Хит заспотыкался, получив подтверждение коммунской молве о маньяке. Пришлось объяснять:
– Это был бета. Мы… не оставляем их.
– Простите, – огорчился Хит.
Натянутая пауза плескалась вокруг ног холодными потоками, припахивая коммунской мочой. Залило уже до бёдер, Хит – тот и вовсе яйца в лужу макал. Идти становилось всё труднее, вода тормозила шаги. Я держался за стену: течение было едва заметное, но вдруг усилится и снесёт меня нафиг с ног?
– Здесь, в тоннелях… у крыс этих – ни одного омеги, что ли, нет? – спросил я, чтобы развеять гнетущую тишину.
– М-м, – отрицательно промычал Хит. Возможно, это был острый вопрос для него.
Ещё бы. Оставаться невинным в тридцать-то лет. «Деда» его не вечен, уже в гроб поглядывает. Через несколько лет Хит остался бы вообще один. Пустота, бесцельность и бессмысленность. Зачем жить? Коммунам назло?
Заговорил он нескоро.
– Один омега был, очень давно. В стае Шатуна. Их нора в северной части, под хеттанским кладбищем. Тогда как раз зима началась, крысы голодали. Шатун сам меня нашёл. Сказал по большому секрету, что у них омега. Другие стаи узнали бы – война б за него началась. Шатун сказал, он своих альф убедил, что дети от такого, как я, в их стае пригодятся. Ну… – Он замялся.
– Похожие на бет, – выручил я.
– Угу. Вырастут и станут таскать им сверху всё, что нужно. Стая никогда голодать не будет. Показали мне его даже… омегу. Чтоб раздразнить. Дамил его звали. Как сейчас помню – он сидел у них в норе, в покрывало закутанный, одни глаза наружу, чёрненькие. Я даже не понял – красивый или нет. Да какая разница? Коснуться мне не дали, но я почуял его запах. Сладкий… м-м-м… как пион. Говорит, через три недели у меня течка, приходи, повяжешь меня. А голос такой… до мурашек… Шатун сказал, остальная стая взбунтоваться может, если вожак не им, а какому-то дохляку даст омегу повязать. Говорит, чтоб успокоились, за три недели натаскай им три тонны консервов. Сейчас сразу бы понял – разводят. А тогда мне было шестнадцать. Дамил этот из головы не шёл. Три недели дома не появлялся. Не помню, когда спал, что ел. Запах пиона днём и ночью грезился… Сколько коммун ради сотни солдо прирезал – счёт потерял. Всю нору Шатуну заставил ящиками. Там больше, чем три тонны, было.
– Не срослось? – уже понял я.
– Нет, конечно. Пока я туда-сюда бегал, они часть ящиков припрятали. Время подошло, они говорят, двести килограммов не хватает. Дуй отсюда, пока цел, и чтоб на нашей территории не появлялся. А если кому про омегу заикнёшься – долго не проживёшь.
– Эх, ты…
Лопух доверчивый. Поделом проучили.
Похоже, ему тяжко было вспоминать это. Может, в другой обстановке он и не стал бы рассказывать, но сейчас Хит шагал впереди, и мы не могли видеть его лица.
– Следующие месяцы как в тумане жил, – жаловался он. – Что ни делаю – одна мысль: пойди и возьми его. Автомат с глушаком найти и расстрелять всю стаю прямо в их норе. Чтоб никто не ушёл. Деда меня уговаривал: не ходи, прикончат, один не справишься. Я думал, справлюсь. Если внезапно ворваться, они опомниться не успеют. В других стаях не узнают, что напал я, на ловцов подумают. Ловцы, если живьём кого поймают, под пыткой всё про стаю выведывают и возвращаются за остальными... А сам всё не шёл и не шёл. Знаете, казалось бы: расстрелять пару десятков альф – всего-то! Я бет в печи жёг по две штуки в неделю. Но на крыс – не мог оружие поднять. Как блок стоял какой-то. Что свои, нельзя. И ещё надеялся тогда, что не последний омега, найду себе другого. Если б знал, что единственный шанс теряю…
– Что стало с тем омегой? – спросил я, хотя уже догадывался.
– Не сберегли, – ответил Хит с горечью. – По лету Шатун меня снова нашёл. Выручай, говорит, Дамил в горячке лежит после родов. Представляю, в каких они условиях роды принимали, у них мыла нет руки вымыть. Антибиотики я дал, но было поздно… А ребёнка они сожрали, тоже бета родился. Последний живорождённый в Саарде… Выходит, я дал угробить омегу, потому что пожалел каннибалов… В этот раз так не облажаюсь.
В этот раз и омега другой. Льен всей стае жару даст. Он не станет с бараньей покорностью позволять кутать себя в покрывала и ублажать немытое быдло. Сдрыснет оттуда при первой же возможности, ещё и всё полезное, что найдёт, прихватит.
Если только эту течку переживёт.
Вода высотой по пояс стояла недолго. Спустя минут десять мы снова шлёпали по помоям глубиной до колен. Впереди из тьмы показалась очередная развилка.
– Умный у вас омега, – подлизнул Хит, вкладывая новую бусину Тару в ладонь.
Точно такая же зеленела на соседней трубе. Тар добавил их к остальным, сжал в кулаке, как самое ценное сокровище, и пнул Хита в плечо: шагай.
– Тс-с-с, – зашипел тот, и я увидел прыгающий огонёк в тоннеле далеко впереди.
Шепнул Хиту:
– Крысы?
Он торопливо вытащил из карманов ПЛ, запасные обоймы, пару модифицированных гранат, непромокаемые пластыри, сунул всё мне:
– Спрячь, отнимут. Что бы они ни сделали, не обращайте внимания. Они всегда такие.
Эх, был бы тут Чума. Он бы как зыркнул на этих крыс, как завернул бы что-нибудь заумное, но волшебно эффективное. Эти подземные бродяжки нас бы по всей своей территории под рученьки провели, как братьев любимых. У Бернарда вопрос – стрелять или не стрелять в них – и близко бы не стоял.
Вздохнув, я рассовал по карманам разгрузки добро Хита и опёрся руками в одну стену, а ногами в противоположную. Стены были сырыми, но не скользкими. В детстве в Гриарде и не такие упражнения приходилось проделывать, когда мы пещеру изучали.
Тар уже висел под потолком и глупо улыбался: если бродячая компашка тут, значит, Льену удалось от них уйти.
– Салигер!!! – По тоннелю прокатилось рычание.
Хит обречённо ждал чуть впереди под нами.
Из мрака показались шестеро. Все на голову выше коротышки, бороды криво обкромсаны. На дебёлых тушах – выцветшие лохмотья. Я-то думал, это мы забили на свой внешний вид, но эти альфы нас перещеголяли.
Тусклый фонарь нёс только первый, у него же на плече красовался шакалий АМУ на ремне. Для нас с Таром перешмалять всех отсюда было бы делом нескольких секунд.
Хит жался к стене, пропуская их мимо, будто надеялся, что пронесёт. Поравнявшись с ним, лохмач с АМУ бесцеремонно схватил его за горло. Придавленный к кирпичам Хит заёрзал, признавая за собой какой-то грешок:
– Я же сказал, приведу! Нужно время…
– Ты привёл семерых! – прорычал лохмач, обшаривая его пустые карманы. – Как мы должны были делить их? Ты нарочно хочешь, чтоб мои альфы перебили друг друга?
Под потолок поднялся тяжёлый чужой запах, напоминающий вонь сырой псины. Молодые, сильные. Им бы под солнце, им бы в порядок себя привести да нормальной едой откормиться – и наши омеги за них сами биться начнут. Может, стоит попробовать? Что сделал бы Халлар?
– Кхарнэ! – кряхтел Хит, хватаясь за руку, что душила его. – Нет, Руст! Просто… это не так легко.
– Ты уже делал это. Сделай то же самое.
– Точно! – забасили остальные. – Себе, небось, каждый день водишь.
– Я не могу собирать экскурсии по подземельям так часто! – воскликнул Хит. – Меня вычислит полиция!
Охочий до коммунских задниц Руст задрал окровавленную футболку Хита. Обнажился приклеенный на животе пластырь.
– Мне насрать, Салигер, – рявкнул Руст. – Даю семьдесят два часа.
Всё бы ничего: здешние альфы могли иметь какие-то свои разборки, как и мы в клане. Обычное дело. Но лохмач не просто вытрёпывал из Хита то, что ему было нужно. Сорвав пластырь, он принялся ковырять грязным пальцем его свежую рану. Намеренно, с мерзкой радостью глядя, как Хит корчится от боли.
Стая гиен, говорил о них дед. Неуправляемые, говорил. Как с такими ладить? Как вести таких в клан, если они готовы уничтожать слабого, который им не враг? Здесь не один десяток этих крыс, и не исключено, что слабыми они посчитают нас. Меня, Халлара, Райдона – ведь нас меньше. Какие у нас шансы поднять их на наш уровень «интеллекта и взаимодействия», как дед выразился? Завтра возникнут перебои с провиантом, и они сожрут моего Астро. И Притта, и Сайдара.
– Шестнадцать бет. – Руст требовательно потряс Хита за шею. – Или в следующий раз, когда ты покажешься на нашей территории, мы трахнем тебя. Все по очереди.
Освобождённый Хит бессильно опёрся о стену, кривился, зажимая живот. Крысы потянулись за своим вожаком в темень тоннеля. Проходя мимо Хита, каждый посчитал нужным его пнуть. А я просто висел, раскоряченный под потолком, и смотрел, как стекают по кирпичам струйки с моих мокрых сапог.
Нет, глупо ждать от этой мразоты помощи. Клану с крысами не справиться. Такие поймут только приставленное ко лбу дуло.
– Почему ты не пошлёшь их нахрен? – спросил я, когда шлепки крыс по воде стихли за поворотом, и мы с Таром спрыгнули вниз. – Зачем помогаешь им?
Я подал пластырь, Хит заклеил кровоточащую рану. Спиртом бы её промыть, так и до заражения недолго.
– Приходится появляться на их территории. – Он зашагал, побито сгибаясь и кряхтя. – Из моих тоннелей нет выходов в город, только за Стену. Я не могу проходить каждый день по десять километров, чтобы попасть на работу, потом ещё десять – обратно. Можно, конечно, комнату снять наверху. Но не хочу деду бросать надолго. Он с каждым годом слабеет.
– Выход за Стену – это тот, про который ты говорил Халлару?
– Их несколько. Но да – один из них ведёт через мёртвую ветку метро. Мы из норы к люку налево пошли, а к метро – направо.
– Ясно… Значит, ты действительно работаешь у коммун? – восхитился я. – И что ты у них делаешь?
– Миксы, – отозвался Хит. – Танцевальную музыку. Днём миксую, ночью выступаю по клубам. Иногда на фестивали езжу. Хорошие деньги платят. За ночь могу загрести четверть месячной зарплаты какого-нибудь токаря.
Что за миксы-хрениксы? Я ни фига не понял.
– Беты… танцуют?!
– Беспонтово. – Хита чуть отпустило, уже не крючился, зажимая рану. – У большинства нет чувства ритма. А потусить по выходным не дураки, особенно молодые. Нажрутся колёс, курнут травы, пойла насосутся. И дёргаются под биты, как эпилептики.
Нелепейшее, наверное, зрелище. Танцы я видел только в фильмах про альф и омег. Там показывали парные танцы – чувственные и страстные, которые со стороны смотришь – и в жар кидает. А как спляшет бета без партнёра? Курам насмех.
– В клубной среде я известен как диджей Соло, – поделился Хит. – Мой сценический псевдоним. Соло – потому что я ни к какой коммуне не приписан. У бет таких изгоев – один на тысячу. Хотя, какие они изгои? Они понятия не имеют, что значит на самом деле быть «соло», – помрачнел он.
Об этом Хит и сам понятия не имел. Бернард Холлен рассказал бы ему, что такое настоящее одиночество.
– У нас тоже один с кличкой, – вспомнил я. – Тузом зовём. Халлар его в зачищенном поселении подобрал, малого, он ещё разговаривать не умел. Одет был в ползунки с пёсиками и с надписью «Тузик». Халлар решил, несолидно альфе называться Тузиком. Поэтому Туз… Слушай, неужели беты тебя не палили ни разу?
– Я, как из норы выхожу, всегда начеку, – похвалился Хит. – Но да, пару раз чуть не влип. По дури. В одном клубе развлекуха стояла: молот и наковальня. Датчик силу удара измеряет. Для соревнования – кто сильней всех ударит, тому приз. Я на азарте со всего маху и приложил. Датчик зашкалил, беты офонарели. Хорошо, все уже насинячились, я им тему про состояние аффекта скормил… Вот. А второй раз серьёзнее попал. Тоже по дури. Коммуна ювелиров годовщину победы на теплоходе справляла. Трёхдневный круиз, артисты приглашённые. Заработок шоколадный давали, я и согласился за пультом постоять. А там официант один был… такой лакомый, просто о-о-о-ох… Я все три дня им бредил. Под конец не выдержал. Затащил его в холодильный склад и оприходовал, пока все на верхней палубе отжигали. Там целая комната была с мясными тушами, везде мёрзлая свиная кровь. Отодрал я его – полегчало сразу. Сижу, как дурак, дрожу там, в морозилке, не знаю, что с ним делать. Он живой ещё, лежит, стонет. А дверь в холодильник с кодовым замком оказалась. Когда захлопнулась, мне не до того было. Полночи дверь эту ковырял. Как закончил, теплоход уже к порту подходил. Официант и остыть успел. Я ему котёл чугунный примотал к ногам и в кухонный иллюминатор вытолкал за борт. Пронесло…
Весёлая у Хита, оказывается, работа. И теплоходы, и соревнования. Не то что угонять фуры и отсиживаться по неделе в укрытиях, нюхая собственное говно в ведре. В том, чтобы быть коротышкой, есть свои плюсы. Неудивительно, что он теряет берега и позволяет себе чересчур уж рискованные развлечения.
– Ты не мог замок железякой какой-нить раскурочить? – удивился я.
Хит возразил:
– Грубо. Хотел, чтоб никаких следов, будто меня там и не было. Я код подобрал. Всё-таки меня вырастил профессор кибербезопасности... Правда, с числами не очень дружу, если честно. Пароль от нашего входа полгода запомнить не мог.
– Почему? – неожиданно спросил Тар. – Он простой.
Хит поразился:
– А вы откуда знаете?
– Твой дед набирал его при нас, – пояснил я.
Тар выпалил:
– Первые восемь чисел, которые делятся только на единицу и себя, в обратном порядке.
Хит аж заикаться начал:
– В-вы… откуда… как вы поняли...
Тар подпихнул его в спину, чтоб шаг не сбавлял.
– Меня вырастил инструктор по стрельбе, – сообщил он не к месту, и стало обидно за Халлара.
– А всех остальных – фермер, акушер и музыкант. – Я воздал им должное.
Хит казался вконец растерянным.
– Музыкант?
– Лауреат и всё такое... Постой, а как же запах? Постоянно на работе бегаешь «некусайку» обновлять?
Хит удивился:
– Что ещё за «хусайка»? Тёмное пиво. Немного внутрь и много снаружи. В итоге – коммунский тусовщик, идентичный натуральному. Три-четыре поллитры на всю ночь феромоны перебивают. В диджейских кругах прослыть алкашом не беда. А за пультом мне равных мало, – заявил он хвастливо.
Век живи – век учись. Нам бы и в голову не пришло обливаться пивом.
– Каждый день травишься? – посочувствовал я.
– Не смеши. – Он горько фыркнул. – Что я теряю? Лишних несколько лет в этом дерьме? Да, травлюсь. Который год. Пять дней в неделю. Ничего, цел. Папаня мой, вечная ему память, тоже, бывало, годами не просыхал…
Его фонарь осветил очередной перекрёсток тоннелей. Зелёная бусина лежала на трубе справа. Мне показалось, что Льен ходит кругами, и мы здесь уже были, но Хит и Тар уверенно направились по правому тоннелю. Тар прижимал к груди горсть бусин в кулаке: каждая находка усиливала его нетерпение.
– Ты и родителей помнишь? – спросил я Хита не без зависти.
– Родители… – Он снова фыркнул. – Одно название. Папаню-альфу помню. Деда потерял мужа, когда папане два года было. Деда сам его растил, больше не вступал в брак. В той аварии… в общем, ему парализовало не только ноги. В мужья он уже не годился. Он депрессовал сильно и воспитанием не заморачивался. Папаня мой оторвышем вырос – ни учиться, ни работать не хотел. Всё бухло да гульки. Кое-как деда пристроил его к себе на факультет. Ну, а папаня спутался с омегой, с таким же гулякой, и эти двое заделали меня под «гилчем». Знаете, что такое «гилч»?
– Слыхал, – ответил я.
От Кериса недавно. Если я верно понял, Халлар накормил этой синтетикой своего омегу, чтобы тот потёк вне цикла.
Н-да, не повезло старому Салигеру. Я поначалу считал, что «деда» ближе к старости в инвалидное кресло пересел. А выходит, он в нём с молодости катается! Где-то с моего возраста. Вот так взять и в один день потерять и любимого, и здоровье, ещё и импотентом сделаться… Не то что депрессовать – жить не захочешь.
– Может, я поэтому таким уродился? – погрустнел Хит. – Папа-омега мой… так называемый… и со мной в брюхе «гилч» глотал. Глотал, тёк и с альфами кувыркался. Очнулся, что беременный, когда аборт уже поздно было делать. Хотел сам меня вытравить. Колёса горстями, нагрузки. А я живучий оказался. Он меня высрал и в роддоме бросил. Деда только через три года узнал, что у него внук есть. С тех пор мы с ним вместе. Папаня мой с годами одумался, конечно. Омегу нашёл, детей наклепал. Только ублюдок, по молодости нагуленный, его семье нафиг не сдался. Мне и с дедой хорошо было. А того упыря, что меня высрал, я не видел никогда.
От откровений Хита у меня волосы на черепе зашевелились. Неужели омега действительно способен покуситься на самое святое?! Они же, если ребёнка потеряют, от горя умом тронуться могут; Льен вон такого начудил… А этот сам, своими руками, сына травил? Вот кто действительно выродок. И ведь ничего ему за это не было по тем, довоенным законам. Даже отец Хита за ещё не рождённого сына не вступился. Таких и не жалко, что сгинули.
Я ещё удивлялся, что Хит спокойно пережидал зачистку в бункере, не пытаясь никому помочь. Да он в жизни ни от кого добра не видел, кроме как от деда. Отец-омега сгубить хотел, в школе гнобили, «папаня» кинул. Всем на него было насрать. Вот и Хиту насрать на всех.
Одинаковые тоннели казались бесконечными. После –надцатого поворота стало чудиться, что мы бродим по канализации уже не одни сутки. От голода перед глазами скакали мошки – фиг отгонишь. Донимала и жажда: язык лип к нёбу, губы пересохли и зудели. От постоянного пребывания в холодной воде пальцы ног начало стягивать болезненной судорогой.
Зелёные бусины уже не умещались у Тара в ладони. Он благоговейно складывал их в карман разгрузки. По моим прикидкам, через несколько поворотов чётки Льена должны были снова собраться в том кармане целиком. И тогда мы попрём вообще наугад.
– Странно это… – заметил Хит, когда мы миновали новую развилку. – Шестой раз подряд он угадывает поворот. Либо он очень везучий, либо…
– Ты о чём это? – насторожился я.
Хит оглянулся, ослепив нас фонарём.
– Этот путь ведёт к выходу наверх. К одному из них. Он как будто знает, куда идти.
– Шестой раз, говоришь? – Мне стало не по себе.
Такое и правда невозможно. Шесть раз подряд выбрать нужную дорогу из двух-трёх вариантов? Если бы Льена тащили тут насильно, бусины не лежали бы аккуратно на краешках труб. Очевидно, что шёл он сам.
– Может, кто-то помогает ему выбраться? – предположил я.
Хит пожал плечами:
– Кто? Крысы? Или коммунские ловцы? Больше здесь никого быть не может.
Я и про голод забыл. Какая-то нездоровая хрень здесь творилась.
Добравшись до очередного поворота, Хит остановился, освещая фонарём выступающую из стены трубу. На её краешке поблёскивала зелёная бусина.
– Что? – напрягся я. – Он снова угадал?
– Дальше тупик, – сказал взволнованный Хит. – Там, в конце, если проплыть под стеной, можно вынырнуть на территории пластмассовой фабрики. Сейчас она закрыта на реконструкцию. Из неё можно выйти в город.
Оттолкнув его, Тар рванул по тоннелю, я – за ним. Тревога хлестанула по нервам. Льен не мог знать, что здесь выход. Но что, если он каким-то образом узнал? Подслушал крыс или ещё как-то. И решил выбраться. Сам, не умея плавать…
Тоннель резко сужался. Опускался потолок, прибывало воды. Снова залило до пояса. Через пару сотен шагов идущий передо мной Тар споткнулся, рухнул в воду ничком и скрылся в глубине с головой.
– Чёрт! – Я еле притормозить успел.
Держась за стену, нашарил ногой впереди – подошва не встретила дна. Опять яма!
Обогнав меня, Хит без предупреждения нырнул следом за Таром, бросив меня в кромешной тьме и в воде по пояс. Нашарив светоуказку на шее, я выкрутил её на всю мощь. Луч освещал мутный кисель с плавающим поверху мелким мусором: окурки, шелуха, фантики – какой только шняги сюда не нанесло. Метров десять вперёд – и луч утыкался в кирпичную стену. Тупик. Льен где-то там, внизу.
Боже!
Я ждал, не решаясь ступить в неизвестность. Чем дольше пропадали Тар и Хит, тем ярче представлялось то, что могло произойти. Не так и важно, везение это или Льен от кого-то узнал, где выход. Важно то, что несколько часов он шёл по ровному полу, спрятанному под водой, и вдруг этот ровный пол предательски ушёл из-под ног. И теперь… если Тар вытащит из воды бесчувственное тело с синими губами, кто из нас сможет, как Бернард, оживить утопленника?
Мои часы утверждали, что прошло десять минут, как я топчусь тут один. Казалось – раза в три дольше. Меня мелко трясло от холода и тревоги. Мы не успели сказать Хиту, что я не умею плавать. А Тар… не мог же он забыть обо мне? Он с приветом, но не до такой же степени. Нет, с ними точно что-то случилось. Там, с той стороны, на территории пластмассовой фабрики.
Семнадцать бесконечных минут.
Даже если Льен… такое нельзя исключать – даже если Льен мёртв, и Тар… что с ним будет, силы небесные! – то в этом случае Хит уже обнаружил бы, что меня нет, и вернулся бы сюда. А раз он не вернулся, возможно, они в беде. Члены моей группы в беде, а я стою тут, грызу кулак и мну яйца.
С другой стороны, чем я помогу им, если захлебнусь в этой затхлой жиже?
Можно было вернуться, постараться найти крыс и приболтать их вывести меня к «Дубовой роще» в обмен на какие-нибудь ништяки. Можно было подождать: Хит говорил, что выходы из этого участка затоплены до десяти, а шёл девятый час вечера. Может, вода отсюда уйдёт, и я переберусь к фабрике пешком, и отыщу там Тара и Хита? Но вода может и не уйти. А может и наоборот по макушку залить.
Оба варианта нисколько не увеличивали мои шансы выжить в проклятом Саарде. Не повезти могло при любом раскладе, просто сдох бы я чуть позже. Так что если уж сдыхать, то как координатор. Неужели я не смогу сделать то, что делает какой-то дрыщ с модными колтунами на голове?
Я несколько раз глубоко выдохнул и вдохнул, как делал Чума перед нырянием. И снова. И опять. Пока в голове не зашумело от избытка кислорода, и я не признался себе, что просто тяну время.
Шаг в чёрную бездну – вода сжала меня ледяной хваткой.
Держаться за стену! Едва меня относило в сторону, я испуганно протягивал руку: стена была здесь, прочная и надёжная. Стена – слева, дно – внизу. Всё на своих местах, только мне тут не место.
Во время прыжка в воду я больно саданулся обо что-то спиной. Теперь луч высветил сзади перекладины вертикальной лестницы. Можно было не прыгать, а спокойно слезть.
Я хотел просто идти по дну, но непослушное тело теряло опору. Меня несло, вертело, и все силы уходили даже не на борьбу со страхом, а на попытки не потерять из виду спасительную стену. Стена – слева, дно – внизу: как молитва.
Тусклый свет выделил очертания ступеней подо мной. Три ступени, а дальше – снова ровный пол, что терялся во мраке. Вода была плотной, казалось, стою на месте. Но левая ладонь касалась других кирпичей, с другими выемками, а значит, я двигался. Барахтался один в мутной мгле, трепыхалось буйно сердце, горели без воздуха лёгкие. Бесконечная борьба с водой – не на равных.
Прошло полвечности, и я с ужасом осознал, что ошибся. Переоценил свои возможности. Отсюда никто меня не вытащит, никто не поможет. Сил вернуться назад уже не хватит. Выход даже не маячил впереди, недостижимый, как взаимность Рисса. Кхарнэ, неужели мне был дан истинный омега, этот великий дар, чтобы я через три месяца сдох в жидких помоях?
Вода просила – требовала вдохнуть её. Она коварно отпустила меня, позволила погрузиться на самое дно. Ноги задели новые ступени, задёргались, я панически рванул вперёд. Рука коснулась твёрдого, луч осветил железный прут, выше ещё один. Лестница! Одним отчаянным движением я вытолкнул себя наверх, цепляясь за прутья. В уши ворвался гул, пустые лёгкие не выдержали, и я, не в силах больше терпеть, вдохнул…
…тёплый воздух, наполненный бензиновыми парами и летней пылью большого города.
Гул в ушах затих, накатил снова. Что-то знакомое… Да это же большегрузы! Где-то рядом проходила оживлённая трасса.
Я выбрался из чёртовой каныги наверх!
Светоуказка, выкрученная на максимум, далеко разгоняла темень. Виднелись высокие своды огромного ангара с фермами, что держали крышу. Впереди блестели гигантские вертикальные цистерны с подсоединёнными трубами, какие-то станки угадывались под брезентовыми чехлами, между ними – мостки из арматуры. Пластмассовая фабрика на реконструкции? Похоже.
– Шейл, тут ещё один! – внезапно крикнул незнакомый голос совсем рядом.
Что-то свистнуло, ужалило в шею. Я вздрогнул от неожиданности, цапнул рукой и вытащил из шеи толстую иглу.
– Вот же…
В теле будто резко вырубили внутренний генератор. Пальцы ослабели, уронив иглу, в глазах помутнело. И я обмяк, бессильно проваливаясь в мокрую черноту.
***
где-то
когда-то
Очень болели запястья. Будто кто-то пытался вырвать мне кисти рук. Именно боль привела в чувство.
Я разлепил глаза; по ним резанул яркий свет. Низкое длинное помещение: столы, металлические шкафы, цементный пол, беленные известью стены. Пыль, грязь, запустение. Я висел, подвешенный за руки, на цепях, что крепились к потолку. Полностью обнажённый.
Попытка встать на ноги удалась, запястьям сразу стало легче. Внизу забренчало металлом. Каждая нога оказалась закована в браслет, от которого тянулась цепь. Встать было можно, но цепи не давали сдвинуть ноги вместе.
Я попытался пошевелить пальцами рук. Передавленные кисти затекли, не слушались. И только теперь меня обжёг страх. Сколько я так провисел? Вдруг рукам уже кирдык?
– Ну, где этот эскулап? – раздражённо послышалось сзади.
Я выкрутил шею. За моей спиной на одном из столов, скучающе качая ногами, сидел молодой чернокожий бета, лет восемнадцати, не больше. Действительно, чёрный, как смола, я таких только в телевизоре видел, темнее Рисса. В каких краях его купили? Второй, постарше, по виду – мой ровесник, в очках с тонкой оправой, подпирал стену, сложив руки на груди. На столе рядом с ними лежали два ПЛ и незнакомая винтовка. Наверно, та, с сонными иглами. На меня оба беты обращали внимания не больше, чем на мебель.
– Он на симпозиум собирался, в полночь рейс, – ответил чернокожему очкатый. – Я его не предупреждал, что сюда второй раз ехать придётся.
Чёрный зевнул, широко растянув пасть.
– Давай до полдесятого ждём и вызываем наряд. Мне на работу завтра.
– Не егози! Если б не он, мы бы аристократа в РИС продали, – осадил его очкатый. Похоже, решения принимал он. – И потеряли бы пять кусков. Они что – коммуне лишние? А кто-то из этих может быть ещё ценнее. Скажи спасибо, что он согласился на нас время потратить. С ним поуважительнее: в Саарде нет спеца по сексозависимым лучше, чем он. А пока сиди помалкивай. Если не тянешь, больше не ходи с нами в рейд.
Значит, здесь действовал целый отряд коммун. А эти двое ждали третьего по имени Эскулап. Пленили меня не больше часа назад.
Я повертел башкой, разглядывая помещение. Голый Тар висел на таких же цепях справа, метрах в пяти от меня. С него тоже сняли всё – от трусов до часов, размотали даже бинт на ладони. Яркий люминесцент отражался бликами на бритой голове. Волосатая грудь часто вздымалась; Тар нервно таращился по сторонам. Было от чего выйти из равновесия.
Ещё дальше, за Таром, распяли на цепях такого же голого Хита. Снова содранный с живота пластырь валялся у его ног, кровь из раны стекала тонкой струйкой по бедру. Хит поймал мой взгляд, прошептал одними губами: «Ловцы» и с досадой опустил голову.
Ловцы.
Вот и конец нам.
Я потянул цепи: они крепились к скобам в потолке с помощью толстых альпинистских карабинов. Нет, тут и втроём не справиться. Ловцы крыс, которые специально спускаются за ними в каныгу, знают физический предел альфы. Иначе уже были бы сожраны там, на крысиной территории.
На столе напротив Тара угрожающими рядками блестели инструменты. Я заметил какие-то клещи, тонкую пилу, скальпель, газовый паяльник… Даже грубый топор в сторонке. Они что – кости им крушат? Халлар с детства уши прожужжал про коммунские пытки, если нас словят. Я всегда быстро хотел, как Раван – от пулемётной очереди. Или как Сокол – из гранатомёта на клочки.
Вот тебе и быстро.
Неподалёку ржавела жестяная раковина, под ней – длинный смотанный шланг. На полу виднелись сливные решётки в пятнах… крови? Сколько крыс здесь побывало до нас? Сколько из них выдало местонахождение своих нор?
На соседнем столе я узнал свои вещи: АМ-300, разгрузку, мокрые штаны, гранаты… Рядом, неопрятной кучей – вещи Тара. Отдельно – окровавленные шмотки Хита.
На видном месте лежали остатки чёток на разорванной леске – четыре яркие зелёные бусины. Когда Хит говорил о сказочном везении Льена и шестом угаданном повороте, я позорно проморгал опасность. Когда они бросились с Таром в воду в надежде, что утонувшего Льена ещё можно спасти, я снова прошляпил.
Льена уже не спасти, он тоже у ловцов.
Нам помахали приманкой перед носом, мы и ринулись, сломя голову, по фальшивому следу из бусин. Три идиота, озабоченных поисками омеги и не способных думать о чём-то ещё. Однозадачные, как говорят беты.
Как же обидно, господи.
воскресенье, 09 июня 2019
Глава 29 Развернув кресло, старик выкатился из тёмного коридорчика обратно в зал. Мы потянулись следом через лабиринт из мебели.
Тут уже вовсю пахло рисовым супом с копчёностями. Сбившись по кучкам, омеги негромко шушукались, с удивлением прикасаясь к одежде, к диванным покрывалам, друг к другу. Казалось бы: что такого – обычное прикосновение? Но когда тебя держат семнадцать лет в отдельной клетке, простые вещи становятся недосягаемой роскошью…
За обеденным столом рассадили альф, одетых в рубашки времён дедовой молодости, которые трещали на широких плечах. От плиты подавали полные тарелки. И у нас всегда сначала альф кормили, потом омег, потом детей. Что ж, сам я поем позже.
Голым остался один Бернард: полосатая от шрамов спина и хвост на макушке виднелись в другом конце зала. Он помогал «суперу» завязывать шнурки кедов, другого отчитывал:
– Встань, пол холодный! Вон там на кресле место есть.
Этот, наверно, не успокоится, пока не проверит, что все удобно устроились, и всем всего хватило. Тогда только пойдёт себе рубаху подыскивать, менять мокрые после плаванья штаны и пробовать омежью стряпню.
Тормод тоже не гремел за столом ложкой. Он обрабатывал ожог на бедре у омеги, которого зацепило снарядом дымовухи, когда мы бежали из Института. Карвел – уже с пятнами румянца на щеках – лежал рядом, соединённый трубкой катетера с донором на соседнем диване.
Вроде всё смирно, по-домашнему, все спокойные такие. Но в зале давило ощутимое напряжение, как в тучах перед грозой. В этом воздухе с сумасшедшей феромонной смесью, во взглядах искоса, в инстинктивно томных движениях… Казалось, не хватает какого-то толчка, и начнётся цепная реакция безумия альф и течных омег, собранных в тесноте в замкнутом пространстве.
Гая видно не было: наверняка сбежал в ванную сбавлять давление. Остальные продолжали притворяться бесстрастными, как и требовало довоенное воспитание и все эти правила поведения в приличном обществе. Ну, и, наверно, немаловажен возраст, когда самообладание даётся проще.
Наэлектризованную обстановку не чувствовал разве что Тар. Подпирая дверь спиной, он сидел на входном коврике, скрестив ноги. Неподвижный, как изваяние, только руки шевелились. Он натирал ветошью ствол пистолета, глядя в одну точку. Туда-сюда, туда-сюда. На него косились, но подойти никто не решался. То ли неадекватность чуяли, то ли осуждали за то, что так просто согласился простить возможное изнасилование своего омеги…
Учитывая происходящее, держался Тар отлично. Я б на его месте изъёрзался от нервов.
– Дар! – Рисс обрадовался моему появлению. В толпе незнакомцев ему всё ещё было не по себе.
На губах его остались свекольные следы. Всё во мне требовало слизать их, но зачем других провоцировать? Пришлось вытереть пальцем. Одно касание – шесть квадратных сантиметров Рисса. Я махнул ему: пойдёшь со мной?
Пробравшись за инвалидным креслом через зал, мы оказались в очередном коридорчике, откуда вело несколько дверей. В этом убежище и десяток обитателей поместился бы!
Старик въехал в тесную комнатушку, где стояло узкое ложе с поручнями, чтобы инвалиду забираться и вставать самостоятельно. Похоже, это была его собственная спальня. Остальное пространство комнатушки занимали столы с мониторами.
На столах царил такой же бардак, что и в зале: бумажки, провода, письменные принадлежности, сетевые фильтры, сплошь затыканные вилками приборов. Короче, полный срач, присыпанный пылью. На стене я заметил мастерски начерченный план… кажется, подземных тоннелей Саарда с красными отметками, какие-то другие схемы.
Тут же висел ещё один фоторобот с лохматым Таром, а рядом с ним – такой же, пожелтевший от времени: «разыскивается Сайрен Леннарт по прозвищу Ассасин, вознаграждение за поимку 300.000 солдо».
Природа с этой семьёй не мудрила – Тар с отцом реально были на одно лицо. За отца коммуны больше награды давали, чем за сына. Шутка ли – семь лет куролесить? Пять тыщ жмуров!
Мы сгрудились на свободном от мебели пятачке, наблюдая, как старик включает компьютеры. Рисс в ароновой рубахе сопел мне в плечо. Несколько мониторов уже горели, но показывали сплошную черноту с видеокамер, расставленных в тоннелях. Только время внизу мигало.
– Перед войной я читал лекции на военной кафедре, – рассказывал старик, ловко клацая по клавиатуре. – Учил студентов противодействовать хакерским атакам... Хитэм добыл компьютеры, чтобы я и здесь мог... баловаться. Трафик заимствуем у красильной фабрики над нами. Развлекаюсь по мелочи: в основном, перенаправляю онлайн-платежи. Суммы небольшие, такое не засекут безопасники. Которых я сам и учил. Ну, а старику на хлебушек с маслом хватает.
Я, как заворожённый, смотрел на его пальцы, порхающие над клавишами. Он даже не смотрел, куда тыкает! Во даёт!
Дедово ремесло для меня было тёмный лес. Максимум, что я мог – это надавить кнопку «вкл» и «выкл». Видеонаблюдением у нас дома омеги заведовали.
– Хитэм иногда приносит диски с фильмами… – продолжал дед, что-то тыкая в компе. – Ага, вот они!.. Как-то раз от нечего делать я решил поиграть с видеокодом. И случайно нашёл в нём странность. В обычное видео оказалась встроена какая-то программа… На первый взгляд совершенно лишняя. Каковы её функции, было не ясно… Вот, смотрите. Это с лишней программой…
На экране засветились титры: в ролях снимались такие-то. «Зловещий дом» называлась киноха, пятьдесят седьмого года, старьё. У нас в коллекции такой не было.
– Вот. Ничего необычного… – сказал старик. – Я провёл анализ всех фильмов, которые у нас были. Чужеродная программа нашлась только на тех дисках, которые были выпущены в пятьдесят седьмом и пятьдесят восьмом годах. Перед самой зачисткой. На более поздних дисках оказались чистые видеофайлы. На более ранних – тоже…
Старик накрутил громкости на настольных колонках.
Неладное я почуял, как только начались первые кадры фильма. На экране – день ясный, поля какие-то, трактор тарахтит. Зловещего – ничегошеньки. Но стало жутко.
Обволакивающий ужас спёр дыхалку, обдал морозом. Внезапно, беспричинно. Меня прибило осознанием катастрофы, которая уже свершилась... Чувство вины за мои малодушные проступки взлетело в зенит. Да я на конкурсе подставлял все призы бы взял!
Кто в Ласау коммунам чуть не попался?
Кто на Райдона родных детей бросил? Глазом не моргнув!
Кто грохнул альфу «супера», который мог стать нашим спасением?..
Кхарнэ, я предал всех, кто на меня полагался! Я Рисса пометил, силы небесные! Какое я имел право привязывать его совершенную душу к своей, никчёмной? Не отменить уже этого, не поправить!
А почему всё? Тут и думать нечего. Потому что альфа. Ничтожное существо, собой не владеющее. Тестостеронный зомби, который превращает в дерьмо всё, чего коснётся. В мире стало бы чище, если б меня вообще не было...
– Дарайн, что с вами? – Старик испуганно поставил фильм на паузу. – Постойте… Вы видите?!
– Что он видит? – заволновался Халлар.
Мне было стыдно глаза на него поднять.
– Но… как это?.. – Старик поспешно выключил фильм совсем. – Инкубаторский альфа?
– Дарайн живорождённый! – воскликнул Арон. – Это расписной – поделка!
Все оглянулись на Рисса, который стоял за мной, обхватив себя руками. В полных боли глазах дрожали слёзы: ещё чуть – и сорвутся. Неужели его снова ударило эхом моих чувств? Рисс проклинать должен тот день, когда согласился разделить со мной и горе, и радость.
– Что мы наделали, Дар? – прошептал он. – Что мы натворили?
Это о чём он?
Старик охнул:
– Омега из инкубатора! И метка!
– Да что не так? – Халлар задёргался.
Рисс сцепил пальцы; слёзы просочились сквозь забор ресниц, заструились по бронзе. Я сжал его в обьятиях, под защитой своих рук: не плачь, солнце моё, пожалуйста-препожалуйста.
– Мы стольких убили, Дар! – стонал он. – Стольких…
Что там про метку сказали? Так это не моё чувство вины, а его?!
– Это пройдёт, – торопливо оправдывался старик. – В течение часа максимум, он не успел много увидеть... Программа только на поделок действует. Откуда я мог знать, что один из вас…
Меня жгло отчаяние Рисса – беспричинное, ненастоящее. Такое ведь уже было! Три месяца назад, после того, как он посмотрел дурацкое старое кино про копателей в гриардском «тупичке»! Он готов был спрыгнуть с обрыва, лишь бы не рожать альф!
вы плохие, вы плохие
– Мы чудовища! – Он скулил, лицо кривилось в плаче. – От нас только вре-е-ед!
Халлар с Ароном удивлённо глазели на нас.
– Кхарнэ… – Дед с виноватым видом пощипал бороду, спохватился, тыкая по клаве: – Подождите… Сейчас покажем ему ролик с обратным эффектом!
– Только посмейте включить! – зарычал я. – Будете свои компьютеры по полу собирать!
– Вы не понимаете… – начал было дед, но притих, заметив мой взгляд.
Нет уж, довольно. Кто при Риссе скажет слово «видео», получит в бубен. Так и знал, что причина его истерики – сраный фильм! И тогда, и сейчас. Невозможно взять и возненавидеть себя внезапно.
Тогда, в Гриарде, нас ещё не связывала метка, и я ничего не понял, но теперь… Неприязнь к себе ощущалась такой острой и реальной, что я сперва принял её за свою собственную! А мозги тут же бросились подбирать причины. У кого их нет?
Шмыгая носом, Рисс пытался оттолкнуть меня. Ещё чего. Обрывов тут нет, но и без них хватает опасностей. Кто знает, что омеге в голову взбредёт?
– Отпусти-и-и! – заныл он отчаянно.
Халлар попробовал:
– Эй, эй, спокойно!
– Ты не понимаешь! – Рисс заистерил, вырываясь из моих рук. – Мы и есть зло!
Я только и мог, что прижать малыша за талию – не сдавить бы чересчур. Стоял, обескураженный, задавленный его болью, шатаясь под омежьими ударами; щёки мои холодило что-то мокрое.
– Нас не должно быть! – орал Рисс. – Никого из нас! Мы – ошибка!
Форменный бред!
Халлар схватил его за руки:
– Тихо, тихо!
Я рявкнул:
– Не тронь его!
Кулаки заколотили слабее, Рисс умолк и внезапно сложился на подкосившихся ногах. Я еле на руки подхватить успел. Его всеобъемлющая тревога, страх, отчаяние – всё, что метка заставляла меня отзеркаливать, исчезло моментально… Стало спокойно, как дома, в родном боксе.
От двери послышался хриплый голос:
– Всё в порядке, идите. Он перенервничал. День трудный выдался.
Бернард вошёл к нам, принеся с собой вонь немытого тела, которую даже купание в канализации не осилило. В руке его блестел пластиком пистолет с сонными иглами. Испуганные омеги, которые столпились за его спиной, привлечённые криками Рисса, потянулись обратно в зал.
С благодарностью кивнув Бернарду, я бережно разместил Рисса на дедовом ложе, положил его голову себе на колени. Вытащенная из его шеи игла дзынькнула по полу. Поспи, детка. Надеюсь, когда проснёшься, этот «Зловещий дом» покажется тебе гадким сном.
– Ты чо – плачешь? – заволновался Арон.
Глаза непривычно резало от соли. Я вытер сырые щёки:
– Это не моё, – объяснил ему.
Сунув пистолет в сумку, Бернард уселся на край стола и скрестил руки на груди.
– Господин Салигер, как я понял, вы знаете, что сейчас было с Риссом? – спросил он заинтересованно.
Тот кивнул:
– Да… я… ещё раз прошу прощения, – сказал мне. Я отвернулся: в сраку себе затолкай свои извинения. Омегу мне раздёргал, хрыч! – Эта программа… Если я верно разобрался, код воздействует подсознательно, – пожаловался Бернарду старик. – Скрытые зрительные и звуковые эффекты. Мозгом воспринимаются, но не осознаются… У меня получилось вычленить детали. Изображения убийств, которые совершают альфы и омеги, кровь, пытки. Звуки битвы. Крики бет о помощи… Вкратце: программа формирует отрицательный образ нас с вами. Если под это воздействие попадает бета, он ощущает острую неприязнь, даже ненависть к альфам и омегам. Притом он не осознаёт, откуда взялось это чувство.
– Как двадцать пятый кадр? – сморозил Бернард что-то непонятное.
– Аналогия грубая, – возразил дед, для него оказалось понятно. – Двадцать пятый кадр не работает, это ещё в начале века доказано. Я, конечно, не специалист по психическому воздействию, но считаю, что программа действует… глубже. А эффективность… Как я выяснил опытным путём, при просмотре такого фильма в течение двадцати минут заданный эмоциональный настрой у беты длится более трёх суток.
– Трое суток злости? – Халлар приподнял брови и тоже уселся на стол, расчистив себе место от спутанных проводов.
Дед кивнул:
– Я проверял на многих бетах, которых приносил сюда Хитэм. Страх, растерянность, отчаяние – у них всё затмевается злостью. Кстати, можно даже не видеть картинку, воздействие идёт и через слух. Эффект значительно слабее, но он есть… Ограничения у программы тоже имеются. Живорождённые к её воздействию восприимчивы слабо. Но те, кто создан в инкубаторе… – Дед оглянулся на спящего Рисса. – Почему-то реагируют.
Кхарнэ! И поэтому малыш чокнулся, увидев фильм? Из-за страшных картинок, которых никто, кроме него, не видел?!
Я вспомнил, как мы с Халларом обследовали диски, которые смотрел Рисс в «тупичке». Не нашли тогда ничего необычного. Фильм про копателей, заставивший Рисса сбежать из «тупичка», отличался лишь тем, что был выпущен восемнадцать лет назад, перед войной, а остальные диски – позже…
– Но такой буйной реакции ни у кого не было, – признался старый Салигер. – Возможно, он вообще первый омега, кто подвергся воздействию программы. И если у бет она вызывает злость к нам, то у омеги, получается…
– Ненависть к себе… – понял я.
Чей же бездушный мозг придумал такую мерзость?
Старик задумчиво уставился на спящего Рисса.
– У него даже возникли суицидальные побуждения… Может быть, дело не в личных особенностях вашего омеги? Вдруг самоненависть сама по себе более сильное чувство, чем неприязнь к другому?
– Был бы у нас инкубаторский альфа… – протянул Бернард.
Дед робко предложил:
– Возможно, среди ваших омег есть ещё инкуб…
Мы так посмотрели на него, что он поперхнулся словами и поднял руки, сдаваясь. Мол, я только теоретически, что вы, что вы!
Охренел совсем – на омегах опыты ставить!
– Так-так-так. – Халлар почесал в затылке. – Стоп. Подождите-ка с омегами… Во-первых, мы не позволим никого доводить до такого состояния. – Он указал на Рисса. – Во-вторых… Вы хотите сказать, что на самом деле беты нас не ненавидят? Им злоба в кино померещилась?
– Я уверен, что большинству на нас плевать, – заявил старик. – Да и перед войной было плевать. Тысячелетиями три пола жили в союзе. А в пятьдесят седьмом ни с того ни с сего пошли волнения. Начались именно в коммунах поделок! Им дали обособиться, установить свои порядки. Города – их рынки сбыта. Мы были выгодны друг другу! Какой адекватный бета захотел бы поднять на вилы семью с детьми из-за социального пособия? Кто-то помог поделкам захотеть крови! – Он возбуждённо ткнул пальцем в экран. – Заражённые диски все пятьдесят седьмого и пятьдесят восьмого года выпуска. Предвоенные годы. Более поздние – все чистые. Ненависть разожгли, а после зачистки необходимость в ней отпала! Понимаете?
Тусклые глаза деда воодушевлённо блестели, куцая бородка подрагивала. Я же ощутил острое разочарование. Его мегаоткрытие оказалось пустышкой. Да, Рисс действительно подвергся какому-то психическому воздействию, но всё остальное – бредни старого маразматика. Дед закуклился в своей норе и фантазировал в одно рыло, пока его внучек впахивал на коммун, а потом их трахал.
Говорит, необходимость в ненависти отпала? Газет он, похоже, не читал, где нас до сих пор называют чудовищами и террористами. И с самодовольными аптекарями не общался, которые красивого омегу способны назвать «вывертом природы с многоцелевым анальным отверстием». «Тупые зверушки», «гормонозависимые недоумки», «гнусные примитивные организмы, плодящие щенков», «грязная накипь общества»…
АЛЬФЫ ГНИЮТ В ЗЕМЛЕ
Не ощущал дед той ярости, с которой смотрят на нас коммуны, когда им случается на нас взглянуть, не слышал их проклятий.
– Они всегда нас ненавидели, – покачал головой Халлар, тоже разочарованный. – Терпели, потому что зависели от нас. А когда появился инкубатор…
– Инкубаторы сорок лет назад появились, – не унимался старик. – Да, социальное напряжение перед войной росло, но бойня не началась бы без первого брошенного камня. И я утверждаю, что это… – Он снова ткнул в экран. – …заставило их бросить тот камень. Бетам по природе не свойственна агрессия! Они появляются на свет созидать, а не разрушать!
– Угу. – Я хмыкнул. – Такие все душки. Леннартов вон четвертовали в шестьдесят шестом. Злые диски, по-вашему, уже давно не делали. Или коммуны перед казнью случайно старое кинцо посмотрели?
– Леннарты навалили горы трупов! – обосновал старик. – Месть.
– За вину родителей ребёнка заживо поджечь?
– Не оставлять вражеского семени!
– Пуля в лоб проще. Но его мучили. Для забавы.
Арон тоже влез:
– Папин старший брат-бета в добровольческую дивизию ушёл. Живорождённый.
– Иногда достаточно толчка! – не сдавался старик. – Разногласия в семье, ссоры. А в коммунах примут и поймут. И вот молодой бета становится жертвой агитаторов. Принадлежность к группе единомышленников способна разрушить любые установки и навязать новые!
Задетый за больное Халлар тоже заспорил:
– Это что же за агитация такая? Их любили в семьях, растили, воспитывали. А они выбрасывают совесть на помойку и идут расстреливать одноклассников бывших?
– Вы недооцениваете силу стадного чувства! Толпу можно натравить на кого угодно, поводы найдутся: селян на горожан, горожан на селян, на гомосексуалов, атеистов, защитников природы… Пусть живорождённых нельзя распалить искусственно, но когда бок о бок с ними идут в бой поделки под воздействием этой программы… Ярость заразна!
– Да бросьте вы! – Халлар перебил его, начав злиться. – Какая-то мутотень в этих фильмах, может, и есть. Но раздуть можно только злобу, которая уже имеется. Я столько раз видел, как ваши «созидатели» убивали. Они делали это с радостью. Хрен с ним, я поверю в психоэсперименты. Но не надо сваливать всё на козни пропагандистов и выставлять бет жертвами!
Я понимал гнев старейшины. Выгораживая коммун, дед покусился на основу, какую-то глубинную сердцевину, что-то, до сих пор заставляющее Халлара подниматься навстречу новому дерьму каждое утро. Ведь просто же всё: бей, души, трави врага – вон там коммуны, здесь – клан. Там чёрное, тут белое. А дед – как давай серым хреначить во все стороны!
Я и Арон поддержали Халлара:
– Мы давно не сила. Что же они теперь нас с детьми в покое не оставят?
– Ага. Стреляют в нас до сих пор.
– С места согнали. Слышали про операцию «грабли»?
– Вот-вот! Если б не Дарайн, мы бы от опровцев не ушли! Меня вот сюда ранили.
– Столько сил, денег тратят. Это по-вашему – «плевать»?
– А я думаю, в этом есть смысл… – вмешался Бернард, и мы разом заткнулись.
Нельзя было не заткнуться. Ну, правда, какая-то хня на уровне инстинктов! Иначе не объяснишь, почему патлатый чухан с клочковатой бородой и сиплым голосом вызывал желание почтительно опустить голову.
– Я с бетами в другой обстановке сталкивался, – сказал Бернард. – На фронте мы их ярости не удивлялись, там это естественно. А за годы в Институте… если честно, я всё это время считал, что попал в плен к фанатикам Сорро. Что нужно просто выбраться и сообщить полиции. И преступников покарает Верховный Суд согласно конвенции о защите прав и свобод. – Он грустно улыбнулся. – Так вот, если теперь рассудить… Там, в Институте, начмеды и охрана только одного меня мечтали со свету сжить. И вовсе не за то, что я альфа. А за то, что я делал. Как бы мы сами относились к бешеному зверю, который убивает наших друзей? Конечно, возненавидели бы.
Я задумался: смысл в этом реально был.
Да, для них мы «гормонозависимые недоумки». Но если бы меня поймали и везли убивать, разве я обращался бы к пленителям: «уважаемый товарищ»? Если бы меня насиловали, разве бы не проклял?
Если бы Тар не взорвал вагон РИС и не поджёг бензовозы, начали бы опровцы операцию «грабли»?..
Так. Стопэ. Отсюда недалеко и до крамольного: если бы довоенные альфы не притесняли поделок… Кажется, из меня ещё не выветрилась навязанная фильмом самоненависть.
– Придурки! – произнёс Арон. – Чего ж они ещё ожидали от альфы с категорией «ВА»?
Скрывать восхищение в голосе он не находил нужным. И почему я не удивился? Попав под очарование Бернарда, омеги и ароны, наверно, тают и млеют.
Смущённый всеобщим вниманием, Арон замялся, заблеял, оправдываясь:
– Ну… я хотел сказать… если уж они посадили в клетку волка… то глупо винить его, что он прутья грызёт… и кормящим пальцы откусывает. Не его вина, что он волк. Он не может перестать быть собой. Вот…
Он украдкой покосился на Бернарда – не обиделся ли тот на «волка». В чём-то Арон был прав, но в главном ошибался: «ВА» – это не прирождённый душегуб, а тот, кто ведёт других в бой.
Бернард его ляпа тактично не заметил.
– Остальные звери в клетках были смирными, – объяснил он Халлару, – и никто их не третировал. Их кормили, чистили, дрессировали… поощряли.
– И считали зверьми, – буркнул Халлар.
– Бет много лет учили так думать. – Уверенностью Бернарда можно было сваи забивать. – Нам методы идеологической обработки ещё на первом курсе в военном читали. Вспомните: о сексозависимых зверях стали говорить, писать, снимать фильмы задолго до войны. С помощью газет и телевидения можно любую дичь постепенно превратить в норму! Беты не подозревали, что их мнение формируют искусственно.
Халлар съязвил:
– Теперь и коммун защищать будешь? Рыцарь в белом плаще.
– Столько лет прошло. Зачем искать виновных и сводить счёты? – прохрипел Бернард. – Какая разница, кто и почему бросил первый камень? Живорождённых среди бет меньше четверти. Если остальных тогда действительно зомбировали, нужно исправлять всё, что они наворотили!
– Исправитель… – Халлар глянул на Бернарда, будто на малыша, который расхвастался, как пойдёт бить драконов. – Ты не понял, Холлен? Нас десятки против миллионов! Как ты собрался что-то исправлять?
На снисходительный тон Бернард не обиделся.
– Я понял, господин Тэннэм… – ответил он смиренно. – Но вы не просто так рисковали собой, когда пришли за нами. У вас ведь есть план? Мы же не будем прятаться по подземельям вечно! Какая цель у повстанцев?
– Сейчас – просто выжить. – Халлар устало вздохнул. – Продолжить род…
Старик подтвердил:
– Другие цели нам не по зубам.
– …наши дети, внуки и правнуки… через годы… смогут отомстить, – завершил Халлар.
В возникшей тишине слышалось, как дышит во сне Рисс.
Шокированный Бернард уставился на старейшину, который напряжённо засопел под зелёным прессом. Перевёл взгляд на деда, на Арона, на меня. Я пожал плечами: ну, а как ещё, Чума? Самим не по зубам, дед верно говорит.
– Отомстить? – спросил Бернард осторожно. – За гибель миллионов?
Судя по тону, идея такого размаха была ему не близка. Более того – противна. Я почему-то ожидал, что ему не терпится расквитаться с коммунами. Но пострадавший от них больше любого из нас, Бернард идеями о мести оказался возмущён. Вот те на!
Поэтому Халлар ответил, глядя в глаза мне.
– Извести их всех. Под корень.
Я кивнул, соглашаясь. Выбора нам беты не оставили. В клане любой младенец знал, какой у нас план. Скрытность. Выживание. Зачистка два-ноль.
По правде, деталями я не заморачивался – как там, в будущем, наши потомки всё провернут. Моя задача – растить армию мстителей. Халлар сказал, нужна армия – значит, будет. До сих пор я справлялся неплохо.
– Даже так! – Старик в смятении потёр лоб, глянул на старейшину удивлённо. – Новая бойня…
Видать, оценивал, подходит ли такая судьба для потомков его внучека. Они-то с ним вряд ли собирались что-то предпринимать, тараканы бункерные.
Но как иначе? Как? Разве это не главная цель для любого уважающего себя альфы, по чьей гордости коммуны топчутся сапогами тридцать шестого размера?
Однако Бернард с его склонностью переть против течения так не думал.
– Подозреваю, что вы не объективны, господин Тэннэм. – Он снова сморозил что-то заумное.
– Я справедлив, – ответил Халлар упрямо.
– Однобокая у вас справедливость. Когда коммуны мучают ребёнка за вину родителей – они злодеи. А сами хотите уничтожить целое поколение бет за вину другого поколения?
– Или мы, или они! – Халлар развёл руками.
Бернард по-прежнему говорил с ним предельно вежливым тоном:
– Почему вы думаете, что нет других вариантов? Этот – ведёт в тупик! Перебьём их, а что потом? Беты всё равно будут рождаться. Станем убивать каждого третьего новорождённого? Или резервации для них создавать – рассадники новых протестов? Хотим мы или нет, нам с ними жить на одной планете. То, что происходит сейчас – это против нашей природы! Три пола предназначены дополнять друг друга. У каждого своя роль. Думаю, среди бет найдутся те, кто тоже это понимает. Искать надо не способы друг друга истребить. А пути к миру!
Я рот разявил, забыв поглаживать лежащего у меня на коленях Рисса. Бернард нёс несусветное, недопустимое, мятежное! Но, приправленное его зелёным гипнозом, как убедительно это звучало!.. Хоть щипай себя, чтобы очнуться.
Мир с коммунами! Мир!
Старейшина всё-таки вспылил:
– Вернись на землю, Холлен! Срали они на наш белый флаг! Они хотят добить нас!
– Значит, нужно их переубеждать. – Бернард задумался. – Предложить выгоду. Им-то ваши нападения тоже нежелательны.
– Кхарнэ! – Халлар схватился за голову и глаза подкатил. – Хоть наизнанку вывернись, ты не заставишь их признать, что мы достойны жизни! Никто с нами разговаривать не будет!
– А кто-нибудь пробовал? – спокойно спросил Бернард. – Повстанцы пытались выйти на диалог?
Халлар аж онемел. Сказал бы такое кто другой, я бы понял: не в себе бедняга, слишком часто по кукушке выхватывал в коммунских застенках. Но это брякнул Бернард, у которого всегда открыты глаза, и на всё есть своё мнение, отличное от общего. Он каждую секунду знал, что делает, зачем и почему. Его здравомыслие не ломало ничто: когда после пыток его тащили в «одиночку», он запоминал дорогу, готовя новый побег. «Всё возможно» его второе имя.
Каких-то пару часов назад он на моих глазах уболтал альф, которые бздели из клеток носы высунуть, идти биться с охраной! И теперь снова обыденным тоном предлагал шагнуть за флажки. Туда, где мы даже не думали, что там ходить можно.
Халлар нас учил с детства, что быть альфой – это воздать врагу стократно за каждую слезу омеги. Усомниться в этом – всё равно что утверждать, будто небо коричневое. Халлар никогда ни в чём нас не обманывал.
Но оказалось, что другие взрослые альфы могут считать иначе. Да и Халлар не безгрешен. Он может… Кхарнэ! Он может даже в этом ошибаться!
Бернард, оказывается, не ненавидел бет! Он относился к ним, как к расшалившимся детям, которые жёстко накосячили, когда нагляделись фильмов про убийства. Его презрительное «импотенты» – не больше, чем отеческое «раздолбаи». А детей родители журят. Виновных, особенно зачинщиков, наказывают. И прощают. Потому что дети: мелкие, шкодные и тупые ещё.
Так кто же Бернард? Придурок, у которого коричневое небо? Или тот, кто понимает, какова настоящая роль альф? Истинная, природная, которая остаётся прежней даже в нашем, изуродованном войной мире?
В раздумьях я уставился на свою ладонь, что лежала на щеке Рисса. Пальцы подрагивали мелко-мелко – неконтролируемый тремор, который нарастал с каждой секундой. Вот же срань! Опять начинается. Мой организм успокоился в уютной дедовой берлоге, решил, что я наконец-то в безопасности. И запустил послебоевой отходняк.
Я поспешно сунул ладони под голову Рисса.
– Заставить-то их можно, – с притворной скромностью нарушил тишину старый Салигер.
Халлар обернулся к нему с досадой: ну что там за новая чушь?
– Я говорю, на время можно заставить коммун признать, что мы достойны жизни, – пояснил старик. – К сожалению, в долгосрочной перспективе это мало что даст.
– А-а-а… Дамил… – вспомнил я.
Дед говорил, что его опыт по психическому воздействию на бету в коротких шортиках удался.
– Я взломал программу с заражённых дисков, – сообщил он самодовольно. –Получилось разложить её на составляющие и заменить визуальные и звуковые образы. Вместо убийств и крови я внёс изображения, которые должны были вызвать противоположный эффект. Расположить бету к нам, понимаете? Почти год работы! Самое сложное было – определить, что именно вызовет у беты симпатию. Инкубаторские, тем более послевоенные поделки с альфами и омегами вообще не сталкивались. Знаете, где мне удалось найти решение? В истории мифов и преданий «эры смуты»!
– Завели новые термины, – с печалью заметил Бернард.
Дед вздохнул:
– Правление альф теперь считается эпохой дикости и сумбура. Уничтожены большинство научных работ, где исследовались отношения полов. А что не уничтожено, то дискредитировано. «Личностный анализ» Файлара и Гэмбла я нашёл среди фольклора!
– Опасные отсылки? – поинтересовался Бернард.
Дед завёлся – видно, подняли его любимую тему – замахал руками:
– Сама главная идея – подрывного характера. По Файлару и Гэмблу, образы отца-омеги и отца-альфы архетипичны. Эм-м-м… если проще: желание родительской заботы может не осознаваться, но эта потребность врождённая и присуща каждому…
– …даже поделкам! – подхватил Бернард. – О чём и говорю: пошли против своей природы.
– Именно! – обрадовался чему-то дед. – Истину можно низвести до мифов, но сама особенность психики никуда не денется. Инкубатор передаёт её наряду с прочими. И неважно, что само понятие родителя поделкам чуждо. Образы заботливых отцов всё равно влияют на их эмоциональное состояние! Это я и использовал.
– Потрясающе! – восхитился Бернард.
Дед продолжал вдохновенно распинаться:
– А в качестве звукового фона лучший результат показала колыбельная-вокализ. Вибрации омежьего голоса…
– Ближе к делу, будьте добры, – попросил Халлар на грани вежливости и раздражения. Как и я, он не понял ни фигашечки.
Дед встрепенулся, вспомнил, что они с Чумой тут не одни.
– Так вот, э-э-э… исправленную программу можно встроить в любые видеофайлы. Я подбирал содержание, исходя из предпочтений масс: популярные фильмы, научные передачи, новостные сводки. Когда пленные приходили в себя в норе, они оказывались в приятной обстановке – вы видели ту комнату. И на экране шло что-то для них интересное… Не скрою, результатов не было долго. Я уже думал, ничего не выйдет. Но в один прекрасный день очередной пленник пошёл на контакт! – Старик сиял, распустив хвост, счастливый от своего изобретения. – При общении с альфой вместо испуга и злобы он демонстрировал сострадание! Архетипичные образы родителей работают!
Я сидел бараном: если честно, и близко не въехал, что он там намутил с этим видео, и что это всё значило.
– Не понял… Бета посчитал вас отцом, что ли? – Халлар тоже запутался.
– Нет! – Дед, похоже, удивился и даже смутился такой тупостью своего гостя. – Нет, конечно! Я к Дамилу и не заезжал… поначалу. С ним общался только Хитэм. Говорю же: архетипы – элементы бессознательного. Бета не буквально принимает альфу за родителя, нет. Он не видит картинок и не слышит колыбельную. Он смотрит передачу о каких-нибудь… свойствах металлов. А программа незаметно создаёт для него положительный образ альфы. Вместо врага и хищника альфа предстаёт перед ним как источник заботы и защиты. Как близкий. И отношение к близкому соответствующее.
– Угу… – Халлар почесал лоб. – То есть вы его заперли, а он там сидит и улыбается? Гипноз типа?
Старик с бахвальством покачал пальцем:
– О, не-е-ет. Он вовсе не улыбается. Разве вы станете улыбаться близкому, которого другие ваши близкие хотят убить? Программа включает отношения с альфами и омегами в шкалу ценностей беты. И его эмоции вовсе не внушённые. Он действительно искренне жалеет, что случилась зачистка. Ему до глубины души стыдно за действия коммунских дивизий в те годы. Он реально опечален, что в их якобы идеальном обществе альфы и омеги вынуждены скрываться, грабить и похищать граждан! Он чувствует себя виноватым и счастлив хоть чем-то нам помочь!
– Ловко... – Халлар наконец-то оценил дедовы штучки.
Так я и думал. Когда старик в тоннеле заикнулся о бете, который оказывает им услуги, я ещё тогда догадался, что услуги он оказывает добровольно-принудительно. Это ж Салигеры. Заморочили коммуняке башку, как и нам всем…
Моя дрожь рвалась изнутри, медленно кралась вверх по позвоночнику. Кудряшки Рисса подрагивали оттого, что под его головой я прятал ладони. Кхарнэ, тут и укрыться некуда. Неудобно-то как. Столько омег – и я такой со своей трясучкой.
– И чем он вам помогает? – заинтересовался Арон. – Гоняет в ларёк за сигами?
– Мы не рискуем выпускать его, – покачал головой дед. – Даже находясь под воздействием программы, он опасен. С него не возьмёшь слово альфы. А обещание никому не говорить о нас он может и нарушить. Из лучших побуждений! Захочется ему убедить свою коммуну, что альфы дружелюбны – и в итоге он нас выдаст. К тому же, как я говорил, в долгосрочной перспективе программа представляется малоэффективной. Если более трёх суток не показывать Дамилу обработанное видео, лояльность он утрачивает. Становится агрессивным, угрожает. Мы снова для него «тупые животные». Со временем, после долгих бесед с Хитэмом, Дамил всё же стал сохранять лояльность и более трёх суток. То есть возврат к естественному партнёрству альфы и беты возможен… теоретически. Но нужны годы живого общения, чтобы нейтрализовать враждебные установки, привитые бетам с детства. До осознанного партнёрства Дамилу далеко.
– Знач, в ларёк не гоняет, – подытожил Арон.
Он примостился на краю кровати, у Рисса в ногах. Косая улыбка придавала Арону лихой вид. Не к месту он в хаханьки ударился. Дед о серьёзных вещах разговор ведёт, а он тут… Впрочем, видно уже-не-малька насквозь. Остроумием блеснуть хочет, обратить на себя внимание. Бернарда, если я не ошибаюсь. Час от часу не легче.
Старик продолжал:
– Но так как Дамил всё же хотел чем-то поддержать своего друга-альфу, Хитэм попросил его помочь с удовлетворением сексуальных потребностей.
Значит, всё-таки…
– Но почему он до сих пор живой? – Кажется, я уже задавал этот вопрос.
– От орального секса ещё никто не умирал, – ответил дед.
Арон фыркнул, Халлар кисло усмехнулся. Да уж, Хит Салигер – отчаюга, каких поискать. Это ж как беззаветно надо полагаться на дедову программу, чтобы доверить коммуну самое драгоценное!
Говорят, большинству бет свойственно добиваться совершенства во всём, что они делают. На месте Хита я бы, наверно, тоже оставил его в живых. К своим неизвестно скольким годам я думал, что перепробовал в сексе всё. Оказалось, не всё. Ведь как любопытно…
Арону тоже было любопытно: он задумчиво уставился в пол, прикусив губу, отчего стал похож на Кериса с плаката, что у Хита в дрочильне.
А вот Бернарда понесло в другую сторону:
– Погодите-ка, – прохрипел он. – Теперь я не пойму. У вас в руках такое орудие власти! Это же фантастика! Если найти способ, можно подчинить себе всех поделок Саарда! А вы используете это знание, чтобы получить от беты минет? Серьёзно?
Его обвиняющий тон вернул меня из дум о коммунских ласках, аж совестно стало.
– Я понимаю ваше нетерпение, господин Холлен, – ответил старик. – После многих лет в плену вы жаждете действия. Но не всё так просто. Уверяю вас, мы рассматривали множество вариантов использования изменённой программы. Всё упирается в способ передачи и ограниченное время действия.
– В городе телеканалы работают? – Бернард и правда вовсю бил копытом.
Каналы тут точно работали. Газеты писали, что с саардской Центральной телебашни транслируют сигнал на двадцать шесть округов – пятую часть суши.
– Это ничего не даст, – отмахнулся старик. – Даже если прорваться в эфир, передачу увидит небольшой процент населения. И что нам делать с их трёхдневной лояльностью?
Бернард увлёкся:
– Обновлять её! Показывать снова!
– И долго мы сможем удерживать телебашню? – возразил старик. – В полиции найдутся бойцы, которые не смотрят передачи. Или живорождённые.
Сжав трясущиеся пальцы, я сидел и честно пытался вникнуть, о чём речь, только без толку. Причём тут телебашня? Ну покажем мы дедовы художества по телику, а какой в этом прок? Нахрена нам коммунский минет? У нас омег хоть отбавляй.
Меня трясло уже всего, сбивая дыхание. От макушки до ног, облепленных сырыми штанами, что ещё после каныги не просохли. Хотелось уединиться: терпеть не могу, когда на меня такого смотрят.
– Пустое это всё, – подал голос старейшина. – Бескровно не получится, Холлен!
Тот заспорил, конечно:
– То, что никто не пытался, не значит, что это в принципе невозможно. Нам семнадцать лет внушали, что из Института нельзя сбежать – и вот…
Я поднялся, аккуратно подложив под голову Рисса подушку.
– Простите, мне надо… Нет, Арон, оставайся.
Спрятав руки в подмышки, я оставил за спиной занятный конфликт.
– Ты сначала в ситуацию вникни, Холлен, потом будешь фантазировать, – бурчал старейшина. – Пойди вон поешь, покури. Помойся, что ли…
В коридорчике, ведущем к общему залу, я столкнулся с Гаем. Выражение офигения так и не сошло с его лица. Беглого взгляда Гаю хватило, чтобы определить моё состояние – не впервой, но от комментариев он удержался.
– Сто сорок три, – сказал мне потрясённо. – Отец-Альфа всемогущий!
– Чего?
– Сто сорок три омеги! – Гай сглотнул. – В самом соку, молодых десяток всего.
Он ликовал, разгорячённый полным залом сладких задниц за спиной, предвкушая долгие ночи в боксе; и что прощайте, бои; и что Крил наконец-то будет его; и что реальность волшебно подстроилась под его ненасытный темперамент.
Гай и мечтать о таком не смел. Потому ещё не прикинул то, что прикинул я. Что альф всего двадцать, и если добавить тех, кто отправился в новое убежище, выходит почти по девять течных в месяц на каждого, кроме меня с Таром. А течь они будут совсем не по очереди. Такое никому физически не потянуть. Во что превратится жизнь наших омег, которые привыкли, что за них альфы бьются? А всех надо не только повязать, но и одеть, и накормить, а потом и детей от них…
– А вы чо там? – спросил Гай, кивнув на дедову спальню.
Я пожал плечами, протискиваясь мимо него. Чо, чо. Нашла коса на камень. Фермер топит за битву, солдафон – за мир. Один застрял в прошлом, другой умахал крыльями в будущее, где все в белом и добрые. Мне вот и сегодняшних проблем с головой хватает.
По залу дедовой норы плыл душный сироп омежьей приманки. Шибал по мозгам похлеще таровского пойла из фляжки, замедлял время, разгонял сердце. Если даже я, меченый и неприступный для соблазнов, поддавался феромонной атаке, что говорить об остальных!
Кто-то алчно вперился в работающий телик; кто-то яростно пилит ножовкой пыточный браслет; другой скребёт морковь для супа; «супер», забравшись в кресло с ногами, прячет лицо в пушистом шарфе с альфьим ароматом. Тихие шепотки, невозмутимые лица… И висит над залом одна общая мысль, жжёт единое чувство – горячее и острое, жадное и нетерпеливое. Кажется, сами стены этой норы пропитаны тоской по ласке после многолетнего одиночества.
Сжав плечи и ни на кого не глядя, я спешно прошмыгнул через зал. В полутёмной курилке с бетонным полом воняло табаком – здесь только что смолил кто-то. Ровным рядочком выстроились в нише окурки.
Я двинул дальше: туда, где меня не потревожат всякие куряги. Закрыв за собой дверь, опустился на холодный пол, обхватив себя руками, покрытыми гусиной кожей. Положенная рядом светоуказка осветила кучу серого пепла. Общество горелых коммун всяко лучше расспросов: чего да почему?
Унылые бетонные стены давили своей тяжестью, будто всю красильную фабрику, что стояла над бункером, нагрузили мне на плечи. Трепетала каждая мышца – расслабить нереально, пресс начал ныть от напряжения. Зубы мерно выбивали дробь, лёгкие рывками гоняли спёртый воздух.
Так жёстко меня никогда не колбасило. Потому что я никогда в жизни так не боялся, как сегодня. Если сейчас вспомнить: не столько в бою трусил, как в тот момент, когда двери изолятора отрезали меня от Рисса, и я несколько минут был уверен, что моего милого больше нет.
В коридорчик за дверью кто-то снова припёрся курить, велась беседа: альфий бас, омежьи мягкие голоса, один с чудной певучей интонацией – кажется, западный акцент. Потом долго было тихо, а я всё грел жопой ледяной бетон и уговаривал себя, что сейчас, сейчас. Ещё чуть-чуть – и отпустит. Лишь бы не зашёл никто.
Надежды не сбылись: скрипнула дверь.
– О! Дарайн! – Арон растёкся в придурковатой улыбке.
Вот же… Очень ты мне сейчас тут нужен.
– Дарайн, дружище! – Он плюхнулся на бетон рядом со мной, почти касаясь плечом. – Давай с тобой посижу, пока твой товарищ Совершенство лицо о подушку мнёт.
Я спрятал пальцы ещё глубже в подмышки. Дрожь каталась по мне внутри, будто там ползали гигантские жучары, отрядами снизу вверх и обратно. С трудом удалось смирить прыгающую челюсть.
Арон будто не замечал моего состояния. Я скосился на него: улыбка реально придурковатая, морда какая-то пьяная. Да его пёрло! Мы сейчас все слегонца не в себе, вот и Арона из равновесия вышибло. От победы, от пережитого на крыше страха, от радости, что жив остался. Меня трясло, его пёрло.
Выковыряв из носа фильтры, Арон отшвырнул их в кучу пепла и затянулся вдохом:
– М-м-м… «некусайка» сраная. Где взяли такую мощную? Ты и в луже купался, а не пахнешь совсем… Слышь, Дарайн… Я уже говорил, что меня за всю жизнь никто, кроме тебя, не волновал?
Только не это. Его пёрло сильно.
– Арон, не надо опять.
– Никто, чесслово! – Он зашептал пылко: – Но этот зеленоглазый со шрамами… Он про-о-осто секс. У меня аж бубенцы…
– Давай без подробностей!
– Ревнуешь? Хоть чуточку?
– Остынь. Нашёл время, блин.
– Как думаешь, если предложу соснуть у него, соблазнится? Он небось голодный – аж пиндык. Ему пофиг, с кем, как этому Хитэму! А?
Кхарнэ, и сбежать некуда.
В его шальных глазах дрыгались дюжие черти. Зрачок расползся, выдавив собой синеву – тонюсенькая каёмка осталась. Будто наркоты какой хапнул.
Дурында. Ты косеешь от желания, Арон. Но расслабляться не время и не место. Вот-вот подступит агрессия, а через пару часов бубенцы твои начнёт ломить от боли. И почки, и вообще всё нутро – только и сил будет, что лечь, свернуться и перетерпеть, кусая пальцы. Да ты и сам знаешь.
– Сходи водички попей холодненькой.
Только подальше сходи.
– Не-е-ет! Я не могу, Дарайн! – Его знойный шёпот обжёг мне шею. – Не могу! Вы чо со мной делаете? Вы чо меня – довести хотите? Да у меня горит, кхарнэ, всё! Ты на меня щас руку положишь – я спущу! Я спущу нахрен! Вот положи!
Он заёрзал, притираясь к моему плечу, затрясся, дыхание – в клочья. Я отполз на жопе, зашипел:
– Пшол вон! Ща залеплю!
Да оставь же меня в покое!
Он отстранился, скорчился страдальчески.
– Дарайн! Я заткнулся, всё, умолк! Бо-о-оже!.. – заскулил изнывающе. – Только не прогоняй! Не гони! Я… я... можно, я…
Он тянулся ко мне, дрожащий, но бздел коснуться. Ну, довольно! Подхватив светоуказку, я поднялся; Арон дёрнулся следом, вцепился в штанину. Пришлось вмазать – чуток, не в силу.
– Нет… стой, Дарайн! – умоляюще зачастил он. – Пожалуйста… только раз… потрогай один разочек, никогда не попрошу больше, клянусь, мне очень нужно, Дара-а-ай-н-н-н-н…
Я уже уматывал оттуда на всех парах, да куда угодно, только чтоб там не слышен был этот полурык-полустон бедолаги. Вот за что? За что его так, а? За что, Альфа, Великий ты Отец, старый ты божественный ублюдок?! Мразь небесная, ненавижу!..
И куда мне было податься?
В дрочильне на ложе Хита Гай одиноко шуршал страницами «Альфатраха».
– Не могу там… – пожаловался мне.
Я его понимал. За дверью слишком жаркая атмосфера.
Над головой Гая призывно глядел с плаката Керис. Как же хотелось в его умиротворяющие объятия! Домой. Чтобы не было ни выстрелов, ни опасностей, ни аронов. Прости, Керис, прости меня за него, если сможешь. Но этот у вас с Халларом не получился…
Я готов был сунуться хоть в ванную, но там тоже оказалось занято. Из приоткрытой двери пахнуло влажным паром и душистым мылом. Белое эмалированное корыто занимало почти всю комнатушку, в уголке сиял надраенный унитаз. Блестела хромом целая система поручней для инвалида.
На кафельном полу на полотенце сидел кто-то из альф, опустив на колени бритую налысо голову. Голый, в каплях воды, в руке зубная щётка. Рядом на полиэтиленовом пакете валялись какие-то мокрые серые клочки. Волосы?
Альфа вяло поднял голову, и только по якорю на плече и шрамам на груди я узнал Бернарда. Без кудлатой бороды и гривы он стал выглядеть лет на десять моложе. Но казался измученным вусмерть.
Я спросил:
– Ты чего тут?
– Устал, – прошептал он.
Купание разморило его; зелень глаз потускнела, не разила насквозь до печёнок. Неудивительно. Сегодняшний день был для Бернарда больше насыщен событиями, чем все семь месяцев в «одиночке». Побеги, драки, подводный заплыв в каныге, споры до хрипоты… собеседника. Он не семижильный.
– Вот… – Бернард поморщился, неловко держа зубную щётку израненной рукой. – Зубы не могу почистить. Паста слишком резкая, рецепторы в шоке. Привыкли, что всё без вкуса.
– Пойди хоть поесть попробуй. – Я улыбнулся сочувственно. – Омеги тебе без специй сварят.
Он покачал головой:
– Потом… Боюсь, если начну, не смогу остановиться. Я лучше… Не поверишь: хочется побыть одному.
Что ж, я очень даже верил. Слишком внезапно его выбросило обратно в жизнь. Кивнув Бернарду, я закрыл дверь ванной.
За кухонным столом подъедали вкусности Салигер со старейшиной, не переставая трещать даже за едой. Омеги суетились вокруг, подносили новые блюда.
– …безнадёжно. Крысы неуправляемы, – вещал старик, дирижируя вилкой. – Они подчинятся только грубой силе… Хотя, теоретически, их мог бы обуздать кто-то с непревзойдёнными заслугами. Некто, имеющий признанный авторитет, вроде того, каким обладает господин Леннарт.
– Забудьте, – проворчал Халлар. – Из него лидер, как из говна пуля.
Он смерил меня понимающим взглядом – молча. Старейшина тоже знал о моей «заячьей» болезни.
Сделав бесполезный круг по норе, я вернулся к началу. Оставленный в дедовой спальне Рисс мирно дрых, подложив ладонь под щёку. Лежит себе тут и в ус не дует, попка моя любознательная. Я примостился на полу, так, чтобы касаться его тёплых коленок. Если и могло что-то меня успокоить, то это нежный аромат истинного.
Кхарнэ, я же до него и не жил толком. Как вспомню – вроде вполне доволен был, дрался за жрачку и омег, вязал всех подряд, целовал деток. Глупец. Я тогда понятия не имел, насколько яркими могут быть цвета. Какими насыщенными – вкусы. Как от беглого взгляда омеги может бросать то в жар, то в холод, как на качелях. Рисс взял и ворвался в тусклую повседневность, разрубив жизнь на «до» и «после». И тот крохотный кусок, который «после», по накалу, по взлёту, по глубине – оставил далеко позади все годы «до».
Я, наверно, и сам задремал рядом с Риссом. Разбудили крики из зала.
– Где он? – орал кто-то. – Что вы с ним сделали?
– Где Льен? – это рычал Тар.
Рисс всё ещё спал. Подорвавшись с места, я бросился в зал. У входной двери в бункер Тар тряс за грудки Хита Салигера. С колтунов на голове коротышки брызгало, шахтёрский фонарик сполз со лба, закрыв ему глаз. Хит был мокрый насквозь, натекла лужа. Ладонь прижимал к животу – под пальцами на футболке алела кровавая клякса.
– Хитэм, детка, со мной всё в порядке, – послышалось сзади. Дед выехал из курилки в сопровождении Халлара. – Господин Леннарт, вы обещали…
Тар гневно оттолкнул коротышку, тот грохнулся спиной о стену.
– Леннарт? – Он уставился на Тара в ужасе, поправляя фонарь на лбу.
Дед подкатил ближе, объезжая омег, что расступались перед инвалидным креслом.
– Да, детка. Ты умудрился похитить омегу Леннарта-младшего.
– Почему он не с тобой? – взревел Халлар.
Хит затравленно обвёл взглядом нору, полную нежданных гостей, попятился от Тара. Зыркнул на кучу наших стволов, сваленных недалеко от входа. Нет, чувак, даже не думай.
Зажимая рукой живот, Хит проковылял к старику, рухнул перед ним на колени, с тревогой схватив за морщинистую руку:
– Деда… ты цел?
– Не волнуйся. Я сам привёл их, – ответил старик успокаивающе. – Они нас приняли в свою общину.
Хит тяжело вздохнул, глянул на него с ласковым укором:
– Сделал по-своему…
– Ты ранен? – Дед кивнул на его изгвазданную кровью футболку.
– Это не омега, а чёрт какой-то… – скривился Хит. – Ножом пырнул и сбежал. Я за оружием пришёл. – Он проверил наручные часы. – Шестнадцать минут осталось.
Ай да Льен! Ну что ему стоило хоть немного побыть обычным смирным омегой? Сидел бы уже с нами. А теперь… кхарнэ! Ловцы там эти, крысы какие-то, опровцы с шакалами!
Хит поднялся, морщась от боли, прошагал мимо Халлара к одному из шкафов и рывком открыл дверцу. Я присвистнул: в обычном бельевом шкафу коротышка хранил целый оружейный магазин! Знакомый изгиб гладкоствольного «беркута», шакальи «мухи», пневматические винтовки, ассортимент травматики, лимонки ППГ… Коротышка снял с крючка пистолет, обычный ПЛ, шустро принялся накручивать глушитель.
– Брат! Подожди! – Я рванул к двери бункера, поймал Тара за ворот разгрузки и захлопнул дверь, которую он уже распахнуть успел.
Дурик вырвался из моей хватки, злобно оскалился.
– Ты не знаешь, где его искать! – воззвал я к разуму и ткнул пальцем на коротышку: – Он знает! Надо идти с ним! Потерпи минуту!
Хит, закатав футболку и шипя сквозь зубы, всаживал одноразовый шприц с анестетиком в дырявое пузо. Погано Льен тыкнул, прямо над печенью. Рядом доктор Тормод распаковывал санпакет; какой-то омега поднёс бутыль со спиртом. Подкатив к шкафу-арсеналу, старик деловито вставлял патроны в запасной магазин.
– Держи! – Гай бросил мне АМ-300, надевая на плечо ремень винтовки.
– Ты останешься, – тормознул Гая Халлар. – Нельзя здесь дожидаться, иначе с завтрашнего дня голодать начнём. Найдём фургон и будем вывозить их.
А, кроме Гая, вести фургон некому. Значит, на поиски Льена идём втроём.
Я с тоской оглянулся на накрытый стол: так и не пришлось поесть, с утра голодный. В кишках обиженно заурчало.
– Береги Рисса. – Я дал наказ старейшине.
Он пообещал:
– Буду беречь, как своего.
– Как своего – не надо.
Халлар поспешно отвернулся, его заметно передёрнуло. Дебил я – ляпнул, не подумавши.
– Возвращайтесь в «Дубовую рощу», – сказал он. – Вегард с вами свяжется.
Нас будут ждать семь дней, я помнил. Хит Салигер наверняка знает, как быстро и безопасно выбраться из каныги за город. Успеем.
Напутственно хлопнув нас с Таром по плечам, встревоженный Халлар отошёл к омегам. Наконец-то чистый Бернард, одетый в распахнутую рубаху и те же оранжевые штаны, подошёл пожать нам руки. Свет ламп блестел на его бритой голове, на голой груди сиял жетон.
Как бы я хотел, чтоб это Чума повёл нас по бесконечным саардским тоннелям не пойми куда. С ним рядом всё местное крысосборище казалось бы безобидной чепухнёй. Но Бернард свою омежью стаю не бросит.
Арон попрощаться не явился. Как пить дать, дрых сейчас рядом кучей коммунского пепла в липких от спермы штанах. Конечно, безответственно с его стороны, но любому напряжению есть предел.
И если Халлар отправляет меня в «Дубовую рощу», значит с Ароном мы не увидимся больше никогда. Халлар оставит его где-то здесь, в Саарде. Возможно, в этой самой норе. И последними моими словами, которые запомнит Арон, будет презрительное: «Пшол вон». Он мне «люблю», я ему «пшол». Как-то не так это всё должно быть... Даже некогда подумать, как должно…
Обняв своего «деду», слегка заштопанный Хит Салигер с полными карманами боеприпасов робко остановился передо мной и Таром. Я счёл нужным представить нас:
– Я Дарайн. А его тут, похоже, каждый воробей знает.
Взглянуть на знаменитого маньяка прямо Хит не решился. Сверился с часами:
– Пора. До следующего сброса отходов девять минут. Надеюсь, плавать умеете?
Недавно перетрясший все мои внутренности страх снова лизнул спину гигантским ледяным языком.
Тар-утопленник с синим лицом и розовой пеной на губах
«Переоценил возможности».
А какие они, эти мои возможности? Знать бы…
На меня, героя-спасителя, глазели сто сорок три омеги плюс Чума, и было поздно идти на попятную. Я молча вышел вслед за Таром и коротышкой в тоннель и захлопнул за собой тяжёлую кодовую дверь.
Тут уже вовсю пахло рисовым супом с копчёностями. Сбившись по кучкам, омеги негромко шушукались, с удивлением прикасаясь к одежде, к диванным покрывалам, друг к другу. Казалось бы: что такого – обычное прикосновение? Но когда тебя держат семнадцать лет в отдельной клетке, простые вещи становятся недосягаемой роскошью…
За обеденным столом рассадили альф, одетых в рубашки времён дедовой молодости, которые трещали на широких плечах. От плиты подавали полные тарелки. И у нас всегда сначала альф кормили, потом омег, потом детей. Что ж, сам я поем позже.
Голым остался один Бернард: полосатая от шрамов спина и хвост на макушке виднелись в другом конце зала. Он помогал «суперу» завязывать шнурки кедов, другого отчитывал:
– Встань, пол холодный! Вон там на кресле место есть.
Этот, наверно, не успокоится, пока не проверит, что все удобно устроились, и всем всего хватило. Тогда только пойдёт себе рубаху подыскивать, менять мокрые после плаванья штаны и пробовать омежью стряпню.
Тормод тоже не гремел за столом ложкой. Он обрабатывал ожог на бедре у омеги, которого зацепило снарядом дымовухи, когда мы бежали из Института. Карвел – уже с пятнами румянца на щеках – лежал рядом, соединённый трубкой катетера с донором на соседнем диване.
Вроде всё смирно, по-домашнему, все спокойные такие. Но в зале давило ощутимое напряжение, как в тучах перед грозой. В этом воздухе с сумасшедшей феромонной смесью, во взглядах искоса, в инстинктивно томных движениях… Казалось, не хватает какого-то толчка, и начнётся цепная реакция безумия альф и течных омег, собранных в тесноте в замкнутом пространстве.
Гая видно не было: наверняка сбежал в ванную сбавлять давление. Остальные продолжали притворяться бесстрастными, как и требовало довоенное воспитание и все эти правила поведения в приличном обществе. Ну, и, наверно, немаловажен возраст, когда самообладание даётся проще.
Наэлектризованную обстановку не чувствовал разве что Тар. Подпирая дверь спиной, он сидел на входном коврике, скрестив ноги. Неподвижный, как изваяние, только руки шевелились. Он натирал ветошью ствол пистолета, глядя в одну точку. Туда-сюда, туда-сюда. На него косились, но подойти никто не решался. То ли неадекватность чуяли, то ли осуждали за то, что так просто согласился простить возможное изнасилование своего омеги…
Учитывая происходящее, держался Тар отлично. Я б на его месте изъёрзался от нервов.
– Дар! – Рисс обрадовался моему появлению. В толпе незнакомцев ему всё ещё было не по себе.
На губах его остались свекольные следы. Всё во мне требовало слизать их, но зачем других провоцировать? Пришлось вытереть пальцем. Одно касание – шесть квадратных сантиметров Рисса. Я махнул ему: пойдёшь со мной?
Пробравшись за инвалидным креслом через зал, мы оказались в очередном коридорчике, откуда вело несколько дверей. В этом убежище и десяток обитателей поместился бы!
Старик въехал в тесную комнатушку, где стояло узкое ложе с поручнями, чтобы инвалиду забираться и вставать самостоятельно. Похоже, это была его собственная спальня. Остальное пространство комнатушки занимали столы с мониторами.
На столах царил такой же бардак, что и в зале: бумажки, провода, письменные принадлежности, сетевые фильтры, сплошь затыканные вилками приборов. Короче, полный срач, присыпанный пылью. На стене я заметил мастерски начерченный план… кажется, подземных тоннелей Саарда с красными отметками, какие-то другие схемы.
Тут же висел ещё один фоторобот с лохматым Таром, а рядом с ним – такой же, пожелтевший от времени: «разыскивается Сайрен Леннарт по прозвищу Ассасин, вознаграждение за поимку 300.000 солдо».
Природа с этой семьёй не мудрила – Тар с отцом реально были на одно лицо. За отца коммуны больше награды давали, чем за сына. Шутка ли – семь лет куролесить? Пять тыщ жмуров!
Мы сгрудились на свободном от мебели пятачке, наблюдая, как старик включает компьютеры. Рисс в ароновой рубахе сопел мне в плечо. Несколько мониторов уже горели, но показывали сплошную черноту с видеокамер, расставленных в тоннелях. Только время внизу мигало.
– Перед войной я читал лекции на военной кафедре, – рассказывал старик, ловко клацая по клавиатуре. – Учил студентов противодействовать хакерским атакам... Хитэм добыл компьютеры, чтобы я и здесь мог... баловаться. Трафик заимствуем у красильной фабрики над нами. Развлекаюсь по мелочи: в основном, перенаправляю онлайн-платежи. Суммы небольшие, такое не засекут безопасники. Которых я сам и учил. Ну, а старику на хлебушек с маслом хватает.
Я, как заворожённый, смотрел на его пальцы, порхающие над клавишами. Он даже не смотрел, куда тыкает! Во даёт!
Дедово ремесло для меня было тёмный лес. Максимум, что я мог – это надавить кнопку «вкл» и «выкл». Видеонаблюдением у нас дома омеги заведовали.
– Хитэм иногда приносит диски с фильмами… – продолжал дед, что-то тыкая в компе. – Ага, вот они!.. Как-то раз от нечего делать я решил поиграть с видеокодом. И случайно нашёл в нём странность. В обычное видео оказалась встроена какая-то программа… На первый взгляд совершенно лишняя. Каковы её функции, было не ясно… Вот, смотрите. Это с лишней программой…
На экране засветились титры: в ролях снимались такие-то. «Зловещий дом» называлась киноха, пятьдесят седьмого года, старьё. У нас в коллекции такой не было.
– Вот. Ничего необычного… – сказал старик. – Я провёл анализ всех фильмов, которые у нас были. Чужеродная программа нашлась только на тех дисках, которые были выпущены в пятьдесят седьмом и пятьдесят восьмом годах. Перед самой зачисткой. На более поздних дисках оказались чистые видеофайлы. На более ранних – тоже…
Старик накрутил громкости на настольных колонках.
Неладное я почуял, как только начались первые кадры фильма. На экране – день ясный, поля какие-то, трактор тарахтит. Зловещего – ничегошеньки. Но стало жутко.
Обволакивающий ужас спёр дыхалку, обдал морозом. Внезапно, беспричинно. Меня прибило осознанием катастрофы, которая уже свершилась... Чувство вины за мои малодушные проступки взлетело в зенит. Да я на конкурсе подставлял все призы бы взял!
Кто в Ласау коммунам чуть не попался?
Кто на Райдона родных детей бросил? Глазом не моргнув!
Кто грохнул альфу «супера», который мог стать нашим спасением?..
Кхарнэ, я предал всех, кто на меня полагался! Я Рисса пометил, силы небесные! Какое я имел право привязывать его совершенную душу к своей, никчёмной? Не отменить уже этого, не поправить!
А почему всё? Тут и думать нечего. Потому что альфа. Ничтожное существо, собой не владеющее. Тестостеронный зомби, который превращает в дерьмо всё, чего коснётся. В мире стало бы чище, если б меня вообще не было...
– Дарайн, что с вами? – Старик испуганно поставил фильм на паузу. – Постойте… Вы видите?!
– Что он видит? – заволновался Халлар.
Мне было стыдно глаза на него поднять.
– Но… как это?.. – Старик поспешно выключил фильм совсем. – Инкубаторский альфа?
– Дарайн живорождённый! – воскликнул Арон. – Это расписной – поделка!
Все оглянулись на Рисса, который стоял за мной, обхватив себя руками. В полных боли глазах дрожали слёзы: ещё чуть – и сорвутся. Неужели его снова ударило эхом моих чувств? Рисс проклинать должен тот день, когда согласился разделить со мной и горе, и радость.
– Что мы наделали, Дар? – прошептал он. – Что мы натворили?
Это о чём он?
Старик охнул:
– Омега из инкубатора! И метка!
– Да что не так? – Халлар задёргался.
Рисс сцепил пальцы; слёзы просочились сквозь забор ресниц, заструились по бронзе. Я сжал его в обьятиях, под защитой своих рук: не плачь, солнце моё, пожалуйста-препожалуйста.
– Мы стольких убили, Дар! – стонал он. – Стольких…
Что там про метку сказали? Так это не моё чувство вины, а его?!
– Это пройдёт, – торопливо оправдывался старик. – В течение часа максимум, он не успел много увидеть... Программа только на поделок действует. Откуда я мог знать, что один из вас…
Меня жгло отчаяние Рисса – беспричинное, ненастоящее. Такое ведь уже было! Три месяца назад, после того, как он посмотрел дурацкое старое кино про копателей в гриардском «тупичке»! Он готов был спрыгнуть с обрыва, лишь бы не рожать альф!
вы плохие, вы плохие
– Мы чудовища! – Он скулил, лицо кривилось в плаче. – От нас только вре-е-ед!
Халлар с Ароном удивлённо глазели на нас.
– Кхарнэ… – Дед с виноватым видом пощипал бороду, спохватился, тыкая по клаве: – Подождите… Сейчас покажем ему ролик с обратным эффектом!
– Только посмейте включить! – зарычал я. – Будете свои компьютеры по полу собирать!
– Вы не понимаете… – начал было дед, но притих, заметив мой взгляд.
Нет уж, довольно. Кто при Риссе скажет слово «видео», получит в бубен. Так и знал, что причина его истерики – сраный фильм! И тогда, и сейчас. Невозможно взять и возненавидеть себя внезапно.
Тогда, в Гриарде, нас ещё не связывала метка, и я ничего не понял, но теперь… Неприязнь к себе ощущалась такой острой и реальной, что я сперва принял её за свою собственную! А мозги тут же бросились подбирать причины. У кого их нет?
Шмыгая носом, Рисс пытался оттолкнуть меня. Ещё чего. Обрывов тут нет, но и без них хватает опасностей. Кто знает, что омеге в голову взбредёт?
– Отпусти-и-и! – заныл он отчаянно.
Халлар попробовал:
– Эй, эй, спокойно!
– Ты не понимаешь! – Рисс заистерил, вырываясь из моих рук. – Мы и есть зло!
Я только и мог, что прижать малыша за талию – не сдавить бы чересчур. Стоял, обескураженный, задавленный его болью, шатаясь под омежьими ударами; щёки мои холодило что-то мокрое.
– Нас не должно быть! – орал Рисс. – Никого из нас! Мы – ошибка!
Форменный бред!
Халлар схватил его за руки:
– Тихо, тихо!
Я рявкнул:
– Не тронь его!
Кулаки заколотили слабее, Рисс умолк и внезапно сложился на подкосившихся ногах. Я еле на руки подхватить успел. Его всеобъемлющая тревога, страх, отчаяние – всё, что метка заставляла меня отзеркаливать, исчезло моментально… Стало спокойно, как дома, в родном боксе.
От двери послышался хриплый голос:
– Всё в порядке, идите. Он перенервничал. День трудный выдался.
Бернард вошёл к нам, принеся с собой вонь немытого тела, которую даже купание в канализации не осилило. В руке его блестел пластиком пистолет с сонными иглами. Испуганные омеги, которые столпились за его спиной, привлечённые криками Рисса, потянулись обратно в зал.
С благодарностью кивнув Бернарду, я бережно разместил Рисса на дедовом ложе, положил его голову себе на колени. Вытащенная из его шеи игла дзынькнула по полу. Поспи, детка. Надеюсь, когда проснёшься, этот «Зловещий дом» покажется тебе гадким сном.
– Ты чо – плачешь? – заволновался Арон.
Глаза непривычно резало от соли. Я вытер сырые щёки:
– Это не моё, – объяснил ему.
Сунув пистолет в сумку, Бернард уселся на край стола и скрестил руки на груди.
– Господин Салигер, как я понял, вы знаете, что сейчас было с Риссом? – спросил он заинтересованно.
Тот кивнул:
– Да… я… ещё раз прошу прощения, – сказал мне. Я отвернулся: в сраку себе затолкай свои извинения. Омегу мне раздёргал, хрыч! – Эта программа… Если я верно разобрался, код воздействует подсознательно, – пожаловался Бернарду старик. – Скрытые зрительные и звуковые эффекты. Мозгом воспринимаются, но не осознаются… У меня получилось вычленить детали. Изображения убийств, которые совершают альфы и омеги, кровь, пытки. Звуки битвы. Крики бет о помощи… Вкратце: программа формирует отрицательный образ нас с вами. Если под это воздействие попадает бета, он ощущает острую неприязнь, даже ненависть к альфам и омегам. Притом он не осознаёт, откуда взялось это чувство.
– Как двадцать пятый кадр? – сморозил Бернард что-то непонятное.
– Аналогия грубая, – возразил дед, для него оказалось понятно. – Двадцать пятый кадр не работает, это ещё в начале века доказано. Я, конечно, не специалист по психическому воздействию, но считаю, что программа действует… глубже. А эффективность… Как я выяснил опытным путём, при просмотре такого фильма в течение двадцати минут заданный эмоциональный настрой у беты длится более трёх суток.
– Трое суток злости? – Халлар приподнял брови и тоже уселся на стол, расчистив себе место от спутанных проводов.
Дед кивнул:
– Я проверял на многих бетах, которых приносил сюда Хитэм. Страх, растерянность, отчаяние – у них всё затмевается злостью. Кстати, можно даже не видеть картинку, воздействие идёт и через слух. Эффект значительно слабее, но он есть… Ограничения у программы тоже имеются. Живорождённые к её воздействию восприимчивы слабо. Но те, кто создан в инкубаторе… – Дед оглянулся на спящего Рисса. – Почему-то реагируют.
Кхарнэ! И поэтому малыш чокнулся, увидев фильм? Из-за страшных картинок, которых никто, кроме него, не видел?!
Я вспомнил, как мы с Халларом обследовали диски, которые смотрел Рисс в «тупичке». Не нашли тогда ничего необычного. Фильм про копателей, заставивший Рисса сбежать из «тупичка», отличался лишь тем, что был выпущен восемнадцать лет назад, перед войной, а остальные диски – позже…
– Но такой буйной реакции ни у кого не было, – признался старый Салигер. – Возможно, он вообще первый омега, кто подвергся воздействию программы. И если у бет она вызывает злость к нам, то у омеги, получается…
– Ненависть к себе… – понял я.
Чей же бездушный мозг придумал такую мерзость?
Старик задумчиво уставился на спящего Рисса.
– У него даже возникли суицидальные побуждения… Может быть, дело не в личных особенностях вашего омеги? Вдруг самоненависть сама по себе более сильное чувство, чем неприязнь к другому?
– Был бы у нас инкубаторский альфа… – протянул Бернард.
Дед робко предложил:
– Возможно, среди ваших омег есть ещё инкуб…
Мы так посмотрели на него, что он поперхнулся словами и поднял руки, сдаваясь. Мол, я только теоретически, что вы, что вы!
Охренел совсем – на омегах опыты ставить!
– Так-так-так. – Халлар почесал в затылке. – Стоп. Подождите-ка с омегами… Во-первых, мы не позволим никого доводить до такого состояния. – Он указал на Рисса. – Во-вторых… Вы хотите сказать, что на самом деле беты нас не ненавидят? Им злоба в кино померещилась?
– Я уверен, что большинству на нас плевать, – заявил старик. – Да и перед войной было плевать. Тысячелетиями три пола жили в союзе. А в пятьдесят седьмом ни с того ни с сего пошли волнения. Начались именно в коммунах поделок! Им дали обособиться, установить свои порядки. Города – их рынки сбыта. Мы были выгодны друг другу! Какой адекватный бета захотел бы поднять на вилы семью с детьми из-за социального пособия? Кто-то помог поделкам захотеть крови! – Он возбуждённо ткнул пальцем в экран. – Заражённые диски все пятьдесят седьмого и пятьдесят восьмого года выпуска. Предвоенные годы. Более поздние – все чистые. Ненависть разожгли, а после зачистки необходимость в ней отпала! Понимаете?
Тусклые глаза деда воодушевлённо блестели, куцая бородка подрагивала. Я же ощутил острое разочарование. Его мегаоткрытие оказалось пустышкой. Да, Рисс действительно подвергся какому-то психическому воздействию, но всё остальное – бредни старого маразматика. Дед закуклился в своей норе и фантазировал в одно рыло, пока его внучек впахивал на коммун, а потом их трахал.
Говорит, необходимость в ненависти отпала? Газет он, похоже, не читал, где нас до сих пор называют чудовищами и террористами. И с самодовольными аптекарями не общался, которые красивого омегу способны назвать «вывертом природы с многоцелевым анальным отверстием». «Тупые зверушки», «гормонозависимые недоумки», «гнусные примитивные организмы, плодящие щенков», «грязная накипь общества»…
АЛЬФЫ ГНИЮТ В ЗЕМЛЕ
Не ощущал дед той ярости, с которой смотрят на нас коммуны, когда им случается на нас взглянуть, не слышал их проклятий.
– Они всегда нас ненавидели, – покачал головой Халлар, тоже разочарованный. – Терпели, потому что зависели от нас. А когда появился инкубатор…
– Инкубаторы сорок лет назад появились, – не унимался старик. – Да, социальное напряжение перед войной росло, но бойня не началась бы без первого брошенного камня. И я утверждаю, что это… – Он снова ткнул в экран. – …заставило их бросить тот камень. Бетам по природе не свойственна агрессия! Они появляются на свет созидать, а не разрушать!
– Угу. – Я хмыкнул. – Такие все душки. Леннартов вон четвертовали в шестьдесят шестом. Злые диски, по-вашему, уже давно не делали. Или коммуны перед казнью случайно старое кинцо посмотрели?
– Леннарты навалили горы трупов! – обосновал старик. – Месть.
– За вину родителей ребёнка заживо поджечь?
– Не оставлять вражеского семени!
– Пуля в лоб проще. Но его мучили. Для забавы.
Арон тоже влез:
– Папин старший брат-бета в добровольческую дивизию ушёл. Живорождённый.
– Иногда достаточно толчка! – не сдавался старик. – Разногласия в семье, ссоры. А в коммунах примут и поймут. И вот молодой бета становится жертвой агитаторов. Принадлежность к группе единомышленников способна разрушить любые установки и навязать новые!
Задетый за больное Халлар тоже заспорил:
– Это что же за агитация такая? Их любили в семьях, растили, воспитывали. А они выбрасывают совесть на помойку и идут расстреливать одноклассников бывших?
– Вы недооцениваете силу стадного чувства! Толпу можно натравить на кого угодно, поводы найдутся: селян на горожан, горожан на селян, на гомосексуалов, атеистов, защитников природы… Пусть живорождённых нельзя распалить искусственно, но когда бок о бок с ними идут в бой поделки под воздействием этой программы… Ярость заразна!
– Да бросьте вы! – Халлар перебил его, начав злиться. – Какая-то мутотень в этих фильмах, может, и есть. Но раздуть можно только злобу, которая уже имеется. Я столько раз видел, как ваши «созидатели» убивали. Они делали это с радостью. Хрен с ним, я поверю в психоэсперименты. Но не надо сваливать всё на козни пропагандистов и выставлять бет жертвами!
Я понимал гнев старейшины. Выгораживая коммун, дед покусился на основу, какую-то глубинную сердцевину, что-то, до сих пор заставляющее Халлара подниматься навстречу новому дерьму каждое утро. Ведь просто же всё: бей, души, трави врага – вон там коммуны, здесь – клан. Там чёрное, тут белое. А дед – как давай серым хреначить во все стороны!
Я и Арон поддержали Халлара:
– Мы давно не сила. Что же они теперь нас с детьми в покое не оставят?
– Ага. Стреляют в нас до сих пор.
– С места согнали. Слышали про операцию «грабли»?
– Вот-вот! Если б не Дарайн, мы бы от опровцев не ушли! Меня вот сюда ранили.
– Столько сил, денег тратят. Это по-вашему – «плевать»?
– А я думаю, в этом есть смысл… – вмешался Бернард, и мы разом заткнулись.
Нельзя было не заткнуться. Ну, правда, какая-то хня на уровне инстинктов! Иначе не объяснишь, почему патлатый чухан с клочковатой бородой и сиплым голосом вызывал желание почтительно опустить голову.
– Я с бетами в другой обстановке сталкивался, – сказал Бернард. – На фронте мы их ярости не удивлялись, там это естественно. А за годы в Институте… если честно, я всё это время считал, что попал в плен к фанатикам Сорро. Что нужно просто выбраться и сообщить полиции. И преступников покарает Верховный Суд согласно конвенции о защите прав и свобод. – Он грустно улыбнулся. – Так вот, если теперь рассудить… Там, в Институте, начмеды и охрана только одного меня мечтали со свету сжить. И вовсе не за то, что я альфа. А за то, что я делал. Как бы мы сами относились к бешеному зверю, который убивает наших друзей? Конечно, возненавидели бы.
Я задумался: смысл в этом реально был.
Да, для них мы «гормонозависимые недоумки». Но если бы меня поймали и везли убивать, разве я обращался бы к пленителям: «уважаемый товарищ»? Если бы меня насиловали, разве бы не проклял?
Если бы Тар не взорвал вагон РИС и не поджёг бензовозы, начали бы опровцы операцию «грабли»?..
Так. Стопэ. Отсюда недалеко и до крамольного: если бы довоенные альфы не притесняли поделок… Кажется, из меня ещё не выветрилась навязанная фильмом самоненависть.
– Придурки! – произнёс Арон. – Чего ж они ещё ожидали от альфы с категорией «ВА»?
Скрывать восхищение в голосе он не находил нужным. И почему я не удивился? Попав под очарование Бернарда, омеги и ароны, наверно, тают и млеют.
Смущённый всеобщим вниманием, Арон замялся, заблеял, оправдываясь:
– Ну… я хотел сказать… если уж они посадили в клетку волка… то глупо винить его, что он прутья грызёт… и кормящим пальцы откусывает. Не его вина, что он волк. Он не может перестать быть собой. Вот…
Он украдкой покосился на Бернарда – не обиделся ли тот на «волка». В чём-то Арон был прав, но в главном ошибался: «ВА» – это не прирождённый душегуб, а тот, кто ведёт других в бой.
Бернард его ляпа тактично не заметил.
– Остальные звери в клетках были смирными, – объяснил он Халлару, – и никто их не третировал. Их кормили, чистили, дрессировали… поощряли.
– И считали зверьми, – буркнул Халлар.
– Бет много лет учили так думать. – Уверенностью Бернарда можно было сваи забивать. – Нам методы идеологической обработки ещё на первом курсе в военном читали. Вспомните: о сексозависимых зверях стали говорить, писать, снимать фильмы задолго до войны. С помощью газет и телевидения можно любую дичь постепенно превратить в норму! Беты не подозревали, что их мнение формируют искусственно.
Халлар съязвил:
– Теперь и коммун защищать будешь? Рыцарь в белом плаще.
– Столько лет прошло. Зачем искать виновных и сводить счёты? – прохрипел Бернард. – Какая разница, кто и почему бросил первый камень? Живорождённых среди бет меньше четверти. Если остальных тогда действительно зомбировали, нужно исправлять всё, что они наворотили!
– Исправитель… – Халлар глянул на Бернарда, будто на малыша, который расхвастался, как пойдёт бить драконов. – Ты не понял, Холлен? Нас десятки против миллионов! Как ты собрался что-то исправлять?
На снисходительный тон Бернард не обиделся.
– Я понял, господин Тэннэм… – ответил он смиренно. – Но вы не просто так рисковали собой, когда пришли за нами. У вас ведь есть план? Мы же не будем прятаться по подземельям вечно! Какая цель у повстанцев?
– Сейчас – просто выжить. – Халлар устало вздохнул. – Продолжить род…
Старик подтвердил:
– Другие цели нам не по зубам.
– …наши дети, внуки и правнуки… через годы… смогут отомстить, – завершил Халлар.
В возникшей тишине слышалось, как дышит во сне Рисс.
Шокированный Бернард уставился на старейшину, который напряжённо засопел под зелёным прессом. Перевёл взгляд на деда, на Арона, на меня. Я пожал плечами: ну, а как ещё, Чума? Самим не по зубам, дед верно говорит.
– Отомстить? – спросил Бернард осторожно. – За гибель миллионов?
Судя по тону, идея такого размаха была ему не близка. Более того – противна. Я почему-то ожидал, что ему не терпится расквитаться с коммунами. Но пострадавший от них больше любого из нас, Бернард идеями о мести оказался возмущён. Вот те на!
Поэтому Халлар ответил, глядя в глаза мне.
– Извести их всех. Под корень.
Я кивнул, соглашаясь. Выбора нам беты не оставили. В клане любой младенец знал, какой у нас план. Скрытность. Выживание. Зачистка два-ноль.
По правде, деталями я не заморачивался – как там, в будущем, наши потомки всё провернут. Моя задача – растить армию мстителей. Халлар сказал, нужна армия – значит, будет. До сих пор я справлялся неплохо.
– Даже так! – Старик в смятении потёр лоб, глянул на старейшину удивлённо. – Новая бойня…
Видать, оценивал, подходит ли такая судьба для потомков его внучека. Они-то с ним вряд ли собирались что-то предпринимать, тараканы бункерные.
Но как иначе? Как? Разве это не главная цель для любого уважающего себя альфы, по чьей гордости коммуны топчутся сапогами тридцать шестого размера?
Однако Бернард с его склонностью переть против течения так не думал.
– Подозреваю, что вы не объективны, господин Тэннэм. – Он снова сморозил что-то заумное.
– Я справедлив, – ответил Халлар упрямо.
– Однобокая у вас справедливость. Когда коммуны мучают ребёнка за вину родителей – они злодеи. А сами хотите уничтожить целое поколение бет за вину другого поколения?
– Или мы, или они! – Халлар развёл руками.
Бернард по-прежнему говорил с ним предельно вежливым тоном:
– Почему вы думаете, что нет других вариантов? Этот – ведёт в тупик! Перебьём их, а что потом? Беты всё равно будут рождаться. Станем убивать каждого третьего новорождённого? Или резервации для них создавать – рассадники новых протестов? Хотим мы или нет, нам с ними жить на одной планете. То, что происходит сейчас – это против нашей природы! Три пола предназначены дополнять друг друга. У каждого своя роль. Думаю, среди бет найдутся те, кто тоже это понимает. Искать надо не способы друг друга истребить. А пути к миру!
Я рот разявил, забыв поглаживать лежащего у меня на коленях Рисса. Бернард нёс несусветное, недопустимое, мятежное! Но, приправленное его зелёным гипнозом, как убедительно это звучало!.. Хоть щипай себя, чтобы очнуться.
Мир с коммунами! Мир!
Старейшина всё-таки вспылил:
– Вернись на землю, Холлен! Срали они на наш белый флаг! Они хотят добить нас!
– Значит, нужно их переубеждать. – Бернард задумался. – Предложить выгоду. Им-то ваши нападения тоже нежелательны.
– Кхарнэ! – Халлар схватился за голову и глаза подкатил. – Хоть наизнанку вывернись, ты не заставишь их признать, что мы достойны жизни! Никто с нами разговаривать не будет!
– А кто-нибудь пробовал? – спокойно спросил Бернард. – Повстанцы пытались выйти на диалог?
Халлар аж онемел. Сказал бы такое кто другой, я бы понял: не в себе бедняга, слишком часто по кукушке выхватывал в коммунских застенках. Но это брякнул Бернард, у которого всегда открыты глаза, и на всё есть своё мнение, отличное от общего. Он каждую секунду знал, что делает, зачем и почему. Его здравомыслие не ломало ничто: когда после пыток его тащили в «одиночку», он запоминал дорогу, готовя новый побег. «Всё возможно» его второе имя.
Каких-то пару часов назад он на моих глазах уболтал альф, которые бздели из клеток носы высунуть, идти биться с охраной! И теперь снова обыденным тоном предлагал шагнуть за флажки. Туда, где мы даже не думали, что там ходить можно.
Халлар нас учил с детства, что быть альфой – это воздать врагу стократно за каждую слезу омеги. Усомниться в этом – всё равно что утверждать, будто небо коричневое. Халлар никогда ни в чём нас не обманывал.
Но оказалось, что другие взрослые альфы могут считать иначе. Да и Халлар не безгрешен. Он может… Кхарнэ! Он может даже в этом ошибаться!
Бернард, оказывается, не ненавидел бет! Он относился к ним, как к расшалившимся детям, которые жёстко накосячили, когда нагляделись фильмов про убийства. Его презрительное «импотенты» – не больше, чем отеческое «раздолбаи». А детей родители журят. Виновных, особенно зачинщиков, наказывают. И прощают. Потому что дети: мелкие, шкодные и тупые ещё.
Так кто же Бернард? Придурок, у которого коричневое небо? Или тот, кто понимает, какова настоящая роль альф? Истинная, природная, которая остаётся прежней даже в нашем, изуродованном войной мире?
В раздумьях я уставился на свою ладонь, что лежала на щеке Рисса. Пальцы подрагивали мелко-мелко – неконтролируемый тремор, который нарастал с каждой секундой. Вот же срань! Опять начинается. Мой организм успокоился в уютной дедовой берлоге, решил, что я наконец-то в безопасности. И запустил послебоевой отходняк.
Я поспешно сунул ладони под голову Рисса.
– Заставить-то их можно, – с притворной скромностью нарушил тишину старый Салигер.
Халлар обернулся к нему с досадой: ну что там за новая чушь?
– Я говорю, на время можно заставить коммун признать, что мы достойны жизни, – пояснил старик. – К сожалению, в долгосрочной перспективе это мало что даст.
– А-а-а… Дамил… – вспомнил я.
Дед говорил, что его опыт по психическому воздействию на бету в коротких шортиках удался.
– Я взломал программу с заражённых дисков, – сообщил он самодовольно. –Получилось разложить её на составляющие и заменить визуальные и звуковые образы. Вместо убийств и крови я внёс изображения, которые должны были вызвать противоположный эффект. Расположить бету к нам, понимаете? Почти год работы! Самое сложное было – определить, что именно вызовет у беты симпатию. Инкубаторские, тем более послевоенные поделки с альфами и омегами вообще не сталкивались. Знаете, где мне удалось найти решение? В истории мифов и преданий «эры смуты»!
– Завели новые термины, – с печалью заметил Бернард.
Дед вздохнул:
– Правление альф теперь считается эпохой дикости и сумбура. Уничтожены большинство научных работ, где исследовались отношения полов. А что не уничтожено, то дискредитировано. «Личностный анализ» Файлара и Гэмбла я нашёл среди фольклора!
– Опасные отсылки? – поинтересовался Бернард.
Дед завёлся – видно, подняли его любимую тему – замахал руками:
– Сама главная идея – подрывного характера. По Файлару и Гэмблу, образы отца-омеги и отца-альфы архетипичны. Эм-м-м… если проще: желание родительской заботы может не осознаваться, но эта потребность врождённая и присуща каждому…
– …даже поделкам! – подхватил Бернард. – О чём и говорю: пошли против своей природы.
– Именно! – обрадовался чему-то дед. – Истину можно низвести до мифов, но сама особенность психики никуда не денется. Инкубатор передаёт её наряду с прочими. И неважно, что само понятие родителя поделкам чуждо. Образы заботливых отцов всё равно влияют на их эмоциональное состояние! Это я и использовал.
– Потрясающе! – восхитился Бернард.
Дед продолжал вдохновенно распинаться:
– А в качестве звукового фона лучший результат показала колыбельная-вокализ. Вибрации омежьего голоса…
– Ближе к делу, будьте добры, – попросил Халлар на грани вежливости и раздражения. Как и я, он не понял ни фигашечки.
Дед встрепенулся, вспомнил, что они с Чумой тут не одни.
– Так вот, э-э-э… исправленную программу можно встроить в любые видеофайлы. Я подбирал содержание, исходя из предпочтений масс: популярные фильмы, научные передачи, новостные сводки. Когда пленные приходили в себя в норе, они оказывались в приятной обстановке – вы видели ту комнату. И на экране шло что-то для них интересное… Не скрою, результатов не было долго. Я уже думал, ничего не выйдет. Но в один прекрасный день очередной пленник пошёл на контакт! – Старик сиял, распустив хвост, счастливый от своего изобретения. – При общении с альфой вместо испуга и злобы он демонстрировал сострадание! Архетипичные образы родителей работают!
Я сидел бараном: если честно, и близко не въехал, что он там намутил с этим видео, и что это всё значило.
– Не понял… Бета посчитал вас отцом, что ли? – Халлар тоже запутался.
– Нет! – Дед, похоже, удивился и даже смутился такой тупостью своего гостя. – Нет, конечно! Я к Дамилу и не заезжал… поначалу. С ним общался только Хитэм. Говорю же: архетипы – элементы бессознательного. Бета не буквально принимает альфу за родителя, нет. Он не видит картинок и не слышит колыбельную. Он смотрит передачу о каких-нибудь… свойствах металлов. А программа незаметно создаёт для него положительный образ альфы. Вместо врага и хищника альфа предстаёт перед ним как источник заботы и защиты. Как близкий. И отношение к близкому соответствующее.
– Угу… – Халлар почесал лоб. – То есть вы его заперли, а он там сидит и улыбается? Гипноз типа?
Старик с бахвальством покачал пальцем:
– О, не-е-ет. Он вовсе не улыбается. Разве вы станете улыбаться близкому, которого другие ваши близкие хотят убить? Программа включает отношения с альфами и омегами в шкалу ценностей беты. И его эмоции вовсе не внушённые. Он действительно искренне жалеет, что случилась зачистка. Ему до глубины души стыдно за действия коммунских дивизий в те годы. Он реально опечален, что в их якобы идеальном обществе альфы и омеги вынуждены скрываться, грабить и похищать граждан! Он чувствует себя виноватым и счастлив хоть чем-то нам помочь!
– Ловко... – Халлар наконец-то оценил дедовы штучки.
Так я и думал. Когда старик в тоннеле заикнулся о бете, который оказывает им услуги, я ещё тогда догадался, что услуги он оказывает добровольно-принудительно. Это ж Салигеры. Заморочили коммуняке башку, как и нам всем…
Моя дрожь рвалась изнутри, медленно кралась вверх по позвоночнику. Кудряшки Рисса подрагивали оттого, что под его головой я прятал ладони. Кхарнэ, тут и укрыться некуда. Неудобно-то как. Столько омег – и я такой со своей трясучкой.
– И чем он вам помогает? – заинтересовался Арон. – Гоняет в ларёк за сигами?
– Мы не рискуем выпускать его, – покачал головой дед. – Даже находясь под воздействием программы, он опасен. С него не возьмёшь слово альфы. А обещание никому не говорить о нас он может и нарушить. Из лучших побуждений! Захочется ему убедить свою коммуну, что альфы дружелюбны – и в итоге он нас выдаст. К тому же, как я говорил, в долгосрочной перспективе программа представляется малоэффективной. Если более трёх суток не показывать Дамилу обработанное видео, лояльность он утрачивает. Становится агрессивным, угрожает. Мы снова для него «тупые животные». Со временем, после долгих бесед с Хитэмом, Дамил всё же стал сохранять лояльность и более трёх суток. То есть возврат к естественному партнёрству альфы и беты возможен… теоретически. Но нужны годы живого общения, чтобы нейтрализовать враждебные установки, привитые бетам с детства. До осознанного партнёрства Дамилу далеко.
– Знач, в ларёк не гоняет, – подытожил Арон.
Он примостился на краю кровати, у Рисса в ногах. Косая улыбка придавала Арону лихой вид. Не к месту он в хаханьки ударился. Дед о серьёзных вещах разговор ведёт, а он тут… Впрочем, видно уже-не-малька насквозь. Остроумием блеснуть хочет, обратить на себя внимание. Бернарда, если я не ошибаюсь. Час от часу не легче.
Старик продолжал:
– Но так как Дамил всё же хотел чем-то поддержать своего друга-альфу, Хитэм попросил его помочь с удовлетворением сексуальных потребностей.
Значит, всё-таки…
– Но почему он до сих пор живой? – Кажется, я уже задавал этот вопрос.
– От орального секса ещё никто не умирал, – ответил дед.
Арон фыркнул, Халлар кисло усмехнулся. Да уж, Хит Салигер – отчаюга, каких поискать. Это ж как беззаветно надо полагаться на дедову программу, чтобы доверить коммуну самое драгоценное!
Говорят, большинству бет свойственно добиваться совершенства во всём, что они делают. На месте Хита я бы, наверно, тоже оставил его в живых. К своим неизвестно скольким годам я думал, что перепробовал в сексе всё. Оказалось, не всё. Ведь как любопытно…
Арону тоже было любопытно: он задумчиво уставился в пол, прикусив губу, отчего стал похож на Кериса с плаката, что у Хита в дрочильне.
А вот Бернарда понесло в другую сторону:
– Погодите-ка, – прохрипел он. – Теперь я не пойму. У вас в руках такое орудие власти! Это же фантастика! Если найти способ, можно подчинить себе всех поделок Саарда! А вы используете это знание, чтобы получить от беты минет? Серьёзно?
Его обвиняющий тон вернул меня из дум о коммунских ласках, аж совестно стало.
– Я понимаю ваше нетерпение, господин Холлен, – ответил старик. – После многих лет в плену вы жаждете действия. Но не всё так просто. Уверяю вас, мы рассматривали множество вариантов использования изменённой программы. Всё упирается в способ передачи и ограниченное время действия.
– В городе телеканалы работают? – Бернард и правда вовсю бил копытом.
Каналы тут точно работали. Газеты писали, что с саардской Центральной телебашни транслируют сигнал на двадцать шесть округов – пятую часть суши.
– Это ничего не даст, – отмахнулся старик. – Даже если прорваться в эфир, передачу увидит небольшой процент населения. И что нам делать с их трёхдневной лояльностью?
Бернард увлёкся:
– Обновлять её! Показывать снова!
– И долго мы сможем удерживать телебашню? – возразил старик. – В полиции найдутся бойцы, которые не смотрят передачи. Или живорождённые.
Сжав трясущиеся пальцы, я сидел и честно пытался вникнуть, о чём речь, только без толку. Причём тут телебашня? Ну покажем мы дедовы художества по телику, а какой в этом прок? Нахрена нам коммунский минет? У нас омег хоть отбавляй.
Меня трясло уже всего, сбивая дыхание. От макушки до ног, облепленных сырыми штанами, что ещё после каныги не просохли. Хотелось уединиться: терпеть не могу, когда на меня такого смотрят.
– Пустое это всё, – подал голос старейшина. – Бескровно не получится, Холлен!
Тот заспорил, конечно:
– То, что никто не пытался, не значит, что это в принципе невозможно. Нам семнадцать лет внушали, что из Института нельзя сбежать – и вот…
Я поднялся, аккуратно подложив под голову Рисса подушку.
– Простите, мне надо… Нет, Арон, оставайся.
Спрятав руки в подмышки, я оставил за спиной занятный конфликт.
– Ты сначала в ситуацию вникни, Холлен, потом будешь фантазировать, – бурчал старейшина. – Пойди вон поешь, покури. Помойся, что ли…
В коридорчике, ведущем к общему залу, я столкнулся с Гаем. Выражение офигения так и не сошло с его лица. Беглого взгляда Гаю хватило, чтобы определить моё состояние – не впервой, но от комментариев он удержался.
– Сто сорок три, – сказал мне потрясённо. – Отец-Альфа всемогущий!
– Чего?
– Сто сорок три омеги! – Гай сглотнул. – В самом соку, молодых десяток всего.
Он ликовал, разгорячённый полным залом сладких задниц за спиной, предвкушая долгие ночи в боксе; и что прощайте, бои; и что Крил наконец-то будет его; и что реальность волшебно подстроилась под его ненасытный темперамент.
Гай и мечтать о таком не смел. Потому ещё не прикинул то, что прикинул я. Что альф всего двадцать, и если добавить тех, кто отправился в новое убежище, выходит почти по девять течных в месяц на каждого, кроме меня с Таром. А течь они будут совсем не по очереди. Такое никому физически не потянуть. Во что превратится жизнь наших омег, которые привыкли, что за них альфы бьются? А всех надо не только повязать, но и одеть, и накормить, а потом и детей от них…
– А вы чо там? – спросил Гай, кивнув на дедову спальню.
Я пожал плечами, протискиваясь мимо него. Чо, чо. Нашла коса на камень. Фермер топит за битву, солдафон – за мир. Один застрял в прошлом, другой умахал крыльями в будущее, где все в белом и добрые. Мне вот и сегодняшних проблем с головой хватает.
По залу дедовой норы плыл душный сироп омежьей приманки. Шибал по мозгам похлеще таровского пойла из фляжки, замедлял время, разгонял сердце. Если даже я, меченый и неприступный для соблазнов, поддавался феромонной атаке, что говорить об остальных!
Кто-то алчно вперился в работающий телик; кто-то яростно пилит ножовкой пыточный браслет; другой скребёт морковь для супа; «супер», забравшись в кресло с ногами, прячет лицо в пушистом шарфе с альфьим ароматом. Тихие шепотки, невозмутимые лица… И висит над залом одна общая мысль, жжёт единое чувство – горячее и острое, жадное и нетерпеливое. Кажется, сами стены этой норы пропитаны тоской по ласке после многолетнего одиночества.
Сжав плечи и ни на кого не глядя, я спешно прошмыгнул через зал. В полутёмной курилке с бетонным полом воняло табаком – здесь только что смолил кто-то. Ровным рядочком выстроились в нише окурки.
Я двинул дальше: туда, где меня не потревожат всякие куряги. Закрыв за собой дверь, опустился на холодный пол, обхватив себя руками, покрытыми гусиной кожей. Положенная рядом светоуказка осветила кучу серого пепла. Общество горелых коммун всяко лучше расспросов: чего да почему?
Унылые бетонные стены давили своей тяжестью, будто всю красильную фабрику, что стояла над бункером, нагрузили мне на плечи. Трепетала каждая мышца – расслабить нереально, пресс начал ныть от напряжения. Зубы мерно выбивали дробь, лёгкие рывками гоняли спёртый воздух.
Так жёстко меня никогда не колбасило. Потому что я никогда в жизни так не боялся, как сегодня. Если сейчас вспомнить: не столько в бою трусил, как в тот момент, когда двери изолятора отрезали меня от Рисса, и я несколько минут был уверен, что моего милого больше нет.
В коридорчик за дверью кто-то снова припёрся курить, велась беседа: альфий бас, омежьи мягкие голоса, один с чудной певучей интонацией – кажется, западный акцент. Потом долго было тихо, а я всё грел жопой ледяной бетон и уговаривал себя, что сейчас, сейчас. Ещё чуть-чуть – и отпустит. Лишь бы не зашёл никто.
Надежды не сбылись: скрипнула дверь.
– О! Дарайн! – Арон растёкся в придурковатой улыбке.
Вот же… Очень ты мне сейчас тут нужен.
– Дарайн, дружище! – Он плюхнулся на бетон рядом со мной, почти касаясь плечом. – Давай с тобой посижу, пока твой товарищ Совершенство лицо о подушку мнёт.
Я спрятал пальцы ещё глубже в подмышки. Дрожь каталась по мне внутри, будто там ползали гигантские жучары, отрядами снизу вверх и обратно. С трудом удалось смирить прыгающую челюсть.
Арон будто не замечал моего состояния. Я скосился на него: улыбка реально придурковатая, морда какая-то пьяная. Да его пёрло! Мы сейчас все слегонца не в себе, вот и Арона из равновесия вышибло. От победы, от пережитого на крыше страха, от радости, что жив остался. Меня трясло, его пёрло.
Выковыряв из носа фильтры, Арон отшвырнул их в кучу пепла и затянулся вдохом:
– М-м-м… «некусайка» сраная. Где взяли такую мощную? Ты и в луже купался, а не пахнешь совсем… Слышь, Дарайн… Я уже говорил, что меня за всю жизнь никто, кроме тебя, не волновал?
Только не это. Его пёрло сильно.
– Арон, не надо опять.
– Никто, чесслово! – Он зашептал пылко: – Но этот зеленоглазый со шрамами… Он про-о-осто секс. У меня аж бубенцы…
– Давай без подробностей!
– Ревнуешь? Хоть чуточку?
– Остынь. Нашёл время, блин.
– Как думаешь, если предложу соснуть у него, соблазнится? Он небось голодный – аж пиндык. Ему пофиг, с кем, как этому Хитэму! А?
Кхарнэ, и сбежать некуда.
В его шальных глазах дрыгались дюжие черти. Зрачок расползся, выдавив собой синеву – тонюсенькая каёмка осталась. Будто наркоты какой хапнул.
Дурында. Ты косеешь от желания, Арон. Но расслабляться не время и не место. Вот-вот подступит агрессия, а через пару часов бубенцы твои начнёт ломить от боли. И почки, и вообще всё нутро – только и сил будет, что лечь, свернуться и перетерпеть, кусая пальцы. Да ты и сам знаешь.
– Сходи водички попей холодненькой.
Только подальше сходи.
– Не-е-ет! Я не могу, Дарайн! – Его знойный шёпот обжёг мне шею. – Не могу! Вы чо со мной делаете? Вы чо меня – довести хотите? Да у меня горит, кхарнэ, всё! Ты на меня щас руку положишь – я спущу! Я спущу нахрен! Вот положи!
Он заёрзал, притираясь к моему плечу, затрясся, дыхание – в клочья. Я отполз на жопе, зашипел:
– Пшол вон! Ща залеплю!
Да оставь же меня в покое!
Он отстранился, скорчился страдальчески.
– Дарайн! Я заткнулся, всё, умолк! Бо-о-оже!.. – заскулил изнывающе. – Только не прогоняй! Не гони! Я… я... можно, я…
Он тянулся ко мне, дрожащий, но бздел коснуться. Ну, довольно! Подхватив светоуказку, я поднялся; Арон дёрнулся следом, вцепился в штанину. Пришлось вмазать – чуток, не в силу.
– Нет… стой, Дарайн! – умоляюще зачастил он. – Пожалуйста… только раз… потрогай один разочек, никогда не попрошу больше, клянусь, мне очень нужно, Дара-а-ай-н-н-н-н…
Я уже уматывал оттуда на всех парах, да куда угодно, только чтоб там не слышен был этот полурык-полустон бедолаги. Вот за что? За что его так, а? За что, Альфа, Великий ты Отец, старый ты божественный ублюдок?! Мразь небесная, ненавижу!..
И куда мне было податься?
В дрочильне на ложе Хита Гай одиноко шуршал страницами «Альфатраха».
– Не могу там… – пожаловался мне.
Я его понимал. За дверью слишком жаркая атмосфера.
Над головой Гая призывно глядел с плаката Керис. Как же хотелось в его умиротворяющие объятия! Домой. Чтобы не было ни выстрелов, ни опасностей, ни аронов. Прости, Керис, прости меня за него, если сможешь. Но этот у вас с Халларом не получился…
Я готов был сунуться хоть в ванную, но там тоже оказалось занято. Из приоткрытой двери пахнуло влажным паром и душистым мылом. Белое эмалированное корыто занимало почти всю комнатушку, в уголке сиял надраенный унитаз. Блестела хромом целая система поручней для инвалида.
На кафельном полу на полотенце сидел кто-то из альф, опустив на колени бритую налысо голову. Голый, в каплях воды, в руке зубная щётка. Рядом на полиэтиленовом пакете валялись какие-то мокрые серые клочки. Волосы?
Альфа вяло поднял голову, и только по якорю на плече и шрамам на груди я узнал Бернарда. Без кудлатой бороды и гривы он стал выглядеть лет на десять моложе. Но казался измученным вусмерть.
Я спросил:
– Ты чего тут?
– Устал, – прошептал он.
Купание разморило его; зелень глаз потускнела, не разила насквозь до печёнок. Неудивительно. Сегодняшний день был для Бернарда больше насыщен событиями, чем все семь месяцев в «одиночке». Побеги, драки, подводный заплыв в каныге, споры до хрипоты… собеседника. Он не семижильный.
– Вот… – Бернард поморщился, неловко держа зубную щётку израненной рукой. – Зубы не могу почистить. Паста слишком резкая, рецепторы в шоке. Привыкли, что всё без вкуса.
– Пойди хоть поесть попробуй. – Я улыбнулся сочувственно. – Омеги тебе без специй сварят.
Он покачал головой:
– Потом… Боюсь, если начну, не смогу остановиться. Я лучше… Не поверишь: хочется побыть одному.
Что ж, я очень даже верил. Слишком внезапно его выбросило обратно в жизнь. Кивнув Бернарду, я закрыл дверь ванной.
За кухонным столом подъедали вкусности Салигер со старейшиной, не переставая трещать даже за едой. Омеги суетились вокруг, подносили новые блюда.
– …безнадёжно. Крысы неуправляемы, – вещал старик, дирижируя вилкой. – Они подчинятся только грубой силе… Хотя, теоретически, их мог бы обуздать кто-то с непревзойдёнными заслугами. Некто, имеющий признанный авторитет, вроде того, каким обладает господин Леннарт.
– Забудьте, – проворчал Халлар. – Из него лидер, как из говна пуля.
Он смерил меня понимающим взглядом – молча. Старейшина тоже знал о моей «заячьей» болезни.
Сделав бесполезный круг по норе, я вернулся к началу. Оставленный в дедовой спальне Рисс мирно дрых, подложив ладонь под щёку. Лежит себе тут и в ус не дует, попка моя любознательная. Я примостился на полу, так, чтобы касаться его тёплых коленок. Если и могло что-то меня успокоить, то это нежный аромат истинного.
Кхарнэ, я же до него и не жил толком. Как вспомню – вроде вполне доволен был, дрался за жрачку и омег, вязал всех подряд, целовал деток. Глупец. Я тогда понятия не имел, насколько яркими могут быть цвета. Какими насыщенными – вкусы. Как от беглого взгляда омеги может бросать то в жар, то в холод, как на качелях. Рисс взял и ворвался в тусклую повседневность, разрубив жизнь на «до» и «после». И тот крохотный кусок, который «после», по накалу, по взлёту, по глубине – оставил далеко позади все годы «до».
Я, наверно, и сам задремал рядом с Риссом. Разбудили крики из зала.
– Где он? – орал кто-то. – Что вы с ним сделали?
– Где Льен? – это рычал Тар.
Рисс всё ещё спал. Подорвавшись с места, я бросился в зал. У входной двери в бункер Тар тряс за грудки Хита Салигера. С колтунов на голове коротышки брызгало, шахтёрский фонарик сполз со лба, закрыв ему глаз. Хит был мокрый насквозь, натекла лужа. Ладонь прижимал к животу – под пальцами на футболке алела кровавая клякса.
– Хитэм, детка, со мной всё в порядке, – послышалось сзади. Дед выехал из курилки в сопровождении Халлара. – Господин Леннарт, вы обещали…
Тар гневно оттолкнул коротышку, тот грохнулся спиной о стену.
– Леннарт? – Он уставился на Тара в ужасе, поправляя фонарь на лбу.
Дед подкатил ближе, объезжая омег, что расступались перед инвалидным креслом.
– Да, детка. Ты умудрился похитить омегу Леннарта-младшего.
– Почему он не с тобой? – взревел Халлар.
Хит затравленно обвёл взглядом нору, полную нежданных гостей, попятился от Тара. Зыркнул на кучу наших стволов, сваленных недалеко от входа. Нет, чувак, даже не думай.
Зажимая рукой живот, Хит проковылял к старику, рухнул перед ним на колени, с тревогой схватив за морщинистую руку:
– Деда… ты цел?
– Не волнуйся. Я сам привёл их, – ответил старик успокаивающе. – Они нас приняли в свою общину.
Хит тяжело вздохнул, глянул на него с ласковым укором:
– Сделал по-своему…
– Ты ранен? – Дед кивнул на его изгвазданную кровью футболку.
– Это не омега, а чёрт какой-то… – скривился Хит. – Ножом пырнул и сбежал. Я за оружием пришёл. – Он проверил наручные часы. – Шестнадцать минут осталось.
Ай да Льен! Ну что ему стоило хоть немного побыть обычным смирным омегой? Сидел бы уже с нами. А теперь… кхарнэ! Ловцы там эти, крысы какие-то, опровцы с шакалами!
Хит поднялся, морщась от боли, прошагал мимо Халлара к одному из шкафов и рывком открыл дверцу. Я присвистнул: в обычном бельевом шкафу коротышка хранил целый оружейный магазин! Знакомый изгиб гладкоствольного «беркута», шакальи «мухи», пневматические винтовки, ассортимент травматики, лимонки ППГ… Коротышка снял с крючка пистолет, обычный ПЛ, шустро принялся накручивать глушитель.
– Брат! Подожди! – Я рванул к двери бункера, поймал Тара за ворот разгрузки и захлопнул дверь, которую он уже распахнуть успел.
Дурик вырвался из моей хватки, злобно оскалился.
– Ты не знаешь, где его искать! – воззвал я к разуму и ткнул пальцем на коротышку: – Он знает! Надо идти с ним! Потерпи минуту!
Хит, закатав футболку и шипя сквозь зубы, всаживал одноразовый шприц с анестетиком в дырявое пузо. Погано Льен тыкнул, прямо над печенью. Рядом доктор Тормод распаковывал санпакет; какой-то омега поднёс бутыль со спиртом. Подкатив к шкафу-арсеналу, старик деловито вставлял патроны в запасной магазин.
– Держи! – Гай бросил мне АМ-300, надевая на плечо ремень винтовки.
– Ты останешься, – тормознул Гая Халлар. – Нельзя здесь дожидаться, иначе с завтрашнего дня голодать начнём. Найдём фургон и будем вывозить их.
А, кроме Гая, вести фургон некому. Значит, на поиски Льена идём втроём.
Я с тоской оглянулся на накрытый стол: так и не пришлось поесть, с утра голодный. В кишках обиженно заурчало.
– Береги Рисса. – Я дал наказ старейшине.
Он пообещал:
– Буду беречь, как своего.
– Как своего – не надо.
Халлар поспешно отвернулся, его заметно передёрнуло. Дебил я – ляпнул, не подумавши.
– Возвращайтесь в «Дубовую рощу», – сказал он. – Вегард с вами свяжется.
Нас будут ждать семь дней, я помнил. Хит Салигер наверняка знает, как быстро и безопасно выбраться из каныги за город. Успеем.
Напутственно хлопнув нас с Таром по плечам, встревоженный Халлар отошёл к омегам. Наконец-то чистый Бернард, одетый в распахнутую рубаху и те же оранжевые штаны, подошёл пожать нам руки. Свет ламп блестел на его бритой голове, на голой груди сиял жетон.
Как бы я хотел, чтоб это Чума повёл нас по бесконечным саардским тоннелям не пойми куда. С ним рядом всё местное крысосборище казалось бы безобидной чепухнёй. Но Бернард свою омежью стаю не бросит.
Арон попрощаться не явился. Как пить дать, дрых сейчас рядом кучей коммунского пепла в липких от спермы штанах. Конечно, безответственно с его стороны, но любому напряжению есть предел.
И если Халлар отправляет меня в «Дубовую рощу», значит с Ароном мы не увидимся больше никогда. Халлар оставит его где-то здесь, в Саарде. Возможно, в этой самой норе. И последними моими словами, которые запомнит Арон, будет презрительное: «Пшол вон». Он мне «люблю», я ему «пшол». Как-то не так это всё должно быть... Даже некогда подумать, как должно…
Обняв своего «деду», слегка заштопанный Хит Салигер с полными карманами боеприпасов робко остановился передо мной и Таром. Я счёл нужным представить нас:
– Я Дарайн. А его тут, похоже, каждый воробей знает.
Взглянуть на знаменитого маньяка прямо Хит не решился. Сверился с часами:
– Пора. До следующего сброса отходов девять минут. Надеюсь, плавать умеете?
Недавно перетрясший все мои внутренности страх снова лизнул спину гигантским ледяным языком.
Тар-утопленник с синим лицом и розовой пеной на губах
«Переоценил возможности».
А какие они, эти мои возможности? Знать бы…
На меня, героя-спасителя, глазели сто сорок три омеги плюс Чума, и было поздно идти на попятную. Я молча вышел вслед за Таром и коротышкой в тоннель и захлопнул за собой тяжёлую кодовую дверь.
суббота, 30 марта 2019
Глава 28Хит Салигер ошибся всего на минуту. В десять тридцать одну по тоннелю пронеслось гудение. Последние омеги залезали в люк наверху, когда под ногами забурлило, и вода начала резко прибывать.
Меня на измене выпульнуло из люка наверх, кажется, даже лестницы не коснулся. Бернард вылез вслед за мной уже из клубов горячего пара. Мы уставились вниз, где кружил бурлящий пенный водоворот, способный, наверно, и альфу с ног сбить.
Просто чудо, что группа Райдона, шастая по этим тоннелям каждую ночь, не искупнулась в кипящих промышленных отходах. Тоже мне, разведчики. Повезло им. Видимо, по ночам фабрики и заводы не работают.
Бернард захлопнул крышку люка.
Верхний тоннель оказался сложен в форме трубы метра под три в диаметре из таких же рыжих кирпичей. Сложен, видимо, во времена очень стародавние. Потресканные стенки покрылись ржавчиной и слизью, из сколов что-то сочилось. Сверху свисала то ли паутина, то ли шматки грязи, разросшиеся, как кристаллы.
– Не обманул этот козёл… – протянул Гай.
Карвел без чувств лежал у его ног на полу, облепленном известковой коркой. Толпа омег растянулась по трубе, ожидая указаний, светоуказки освещали блестящие от пота тела. Тут было прохладнее, чем внизу, но всё равно духотища.
Старейшина вытащил из вены омытый грязной водой катетер; из прокола заструилась бордовая дорожка.
– Кишки ему на шею намотать, – заявил он с гневом.
Бернард заспорил:
– За что? За то, что альфа хотел омегу и добивался своего?
– У тебя, смотрю, по жизни кредо – защитник всех подряд? – Недовольный Халлар вернул Бернарду его сумку.
Тот заметил:
– Если б не он, сейчас внизу бульон из нас плавал бы. Надо было договариваться, а не пистолетом тыкать.
Старейшина промолчал. В проходе мокрый Тар маячил от стены к стене, суетливо перебирая пальцами. За моей спиной в ароновой рубахе потел Рисс.
– Писатель, слышь? – сказал Халлар в микрофон. – Начинайте двигаться, сейчас догоню. А вы, – обратился он ко мне, – ищите в той стороне. Найдёте спуск в метро – сообщите.
Бернард вернул мой ПЛ и, решив, что омегам его помощь нужнее, направился с Халларом. Возможно, опасался, что Халлар опять затеет омег раздавать каждому встречному.
Со мной пошли Гай с Таром, Арон, который отдал спящего Тилана отцу, и Рисс – я его от себя отпускать боялся. Карвела забрал кто-то из альф, я их всё путал.
Дёрганый от нетерпения Тар, держа наготове пистолет, рванул по тоннелю. Я – вторым, сжимая исцарапанную подводной дверью «бесшумку» с последним магазином патронов.
Под ногами стелились древесные корни, как жирные черви. Они раздвигали кирпичи, лезли из стыков труб, заплетали их по периметру. Где-то с потолка капало годами, и теперь снизу торчали известковые оплывы, как сталагмиты в гриардском Западном зале. Зато ясно было, что точно пол, а не провалы в преисподнюю.
Шли минут десять, когда впереди показался искусственный свет. Тар насторожился, поднял пистолет. За свисающими с потолка клочьями липкой шняги показался силуэт кого-то сидящего. Не каныга, а проходной двор какой-то!
Сидящий стопудово слышал наши шаги, но спокойно ждал, когда мы приблизимся. Фонарь, который он держал, был направлен в стену. Неужели для того, чтобы нас не слепить?
Выставив «бесшумку», я отодвинул «занавески» из мусора и корней и удивлённо опустил ствол. Уж кого только я не ожидал встретить в саардском подземелье, но древнего седого альфу в инвалидном кресле – в последнюю очередь.
– Он-то какого хрена тут делает? – поразился Гай.
Седой укоризненно покачал головой:
– Повежливей, мой юный друг. Это не я на вашей территории, а вы на моей.
Голос у него оказался неожиданно сильным для дряхлого деда.
До сегодняшнего дня самым старшим альфой, которого я знал, был Халлар, так что с определением возраста я тормозил. Но инвалиду по-любому было за сраку лет. Лицо морщинами измято, полулысый череп обтягивали остатки волос, связанных на затылке, короткая седая борода прятала усмешку. Его плечи когда-то раздавались – обхвати, попробуй, но теперь рубашка на костях болталась. Такие же истончённые ноги угадывались под чистыми глажеными брюками. Франтоватый дедок. Да и кресло навороченное, с электроприводом, самоходное.
Я вышел вперёд:
– Вы… живёте тут? – Мне впервые в жизни захотелось обратиться на «вы».
– Доживаю. – Его выцветшие от старости глаза, бывшие когда-то синими, смотрели с каким-то превосходством. – Ригар Салигер – к вашим услугам.
Да их тут целая семейка! Тар зарычал, наставив ПЛ ему в переносицу:
– Тоже Салигер? Где Льен? Где он?
Запугивать беспомощного старика мне казалось лишним. Всё-таки Бернард прав, надо в первую очередь договариваться, а если уж с этим облом, только тогда…
– Брат, не надо! – остановил я Тара. – Постой!
– Бросьте, господин Леннарт, – отмахнулся старик. – Вы всерьёз думаете, что я дорожу жизнью?
– Вы его знаете? – опешил я.
Старик медленно потянулся к нагрудному карману рубашки – руки на виду, никакой угрозы – вытащил и развернул знакомый фоторобот с лохматым Таром. Он явно эту бумажку заранее заготовил. Но как он узнал, что Тар придёт сюда?
– Мы следим за событиями наверху, – объяснил старик Тару. – Ориентировка с вашим портретом висит у каждого отделения полиции. Вы самый разыскиваемый преступник от Лиосского моря до Гаральских болот. Для меня честь познакомиться с вами. Кстати, вы очень похожи на отца.
– Вы знали моего отца? – Преступник в съехавшей набок бандане опустил пистолет.
– Лично не знал, – ответил старик. – Но лет десять назад его портреты тоже висели по всему городу. Легендарный Ассасин был у всех на слуху… Арданская пара мстит за гибель шестерых детей. За семь лет – более пяти тысяч коммунских трупов. Здесь, в Саарде, мы держали за них кулаки, но, увы… Вы их младший, Таргейр, верно? Сочувствую вашей утрате. И искренне прошу прощения за инцидент в нижнем тоннеле. Кажется, мой внук имел неосторожность похитить именно вашего омегу.
Тар взвился:
– Где он?
– Вашему Льену ничто не угрожает, – заверил старик. – У Хитэма всё в порядке и с головой, и с самоконтролем. Он не причинит омеге вреда.
Судя по изучающему взгляду старика, тот уже допетрил, что, в отличие от его внука, у господина Леннарта с головой всё не настолько хорошо. Пальцы Тара двигались так резво, что сливались в мелькающую полосу.
Гай обошёл инвалидное кресло, оглядывая пол на предмет тайных кнопок и других фокусов. Пожал плечами – вроде нет ничего. Толстые корни, земляные наносы. Непросто было тут в кресле проехать. Что удивительно: нигде не видно было следов колёс – ни у стен, ни по центру. Старик будто телепортировался сюда или спустился сверху.
Чужеродным предметом мне показался кусок ржавой арматуры в метр длиной, что валялся недалеко от кресла. Он появился тут недавно, иначе его бы тоже всякой мутью присыпало.
– Вы не ответили, – с подозрением протянул я. – Где Льен?
– В данный момент к ним не добраться, – развёл руками старик. – Пока в нижние тоннели не перестанут сбрасывать горячие стоки, проход к тому участку невозможен. Пересмена на предприятиях происходит в четыре часа пополудни. Тогда у Хитэма будет возможность выбраться оттуда до того, как начнёт работать вторая смена. Омегу он приведёт, разумеется, к нам домой. Вы получите своего Льена обратно целым и невредимым.
У Тара даже пальцы мелькать перестали. Слова старика вернули на место его пошатнувшееся мироздание. Надежда – мощная штука.
– С чего это вдруг вы внучека выдать решили? – поинтересовался я.
– Как и каждое моё действие за последние тридцать лет, я сделал это ради его блага… – Старик взглянул с усталой мудростью, будто перед ним не двухметровый лоб с автоматом, а умильный щеночек, будто он знал всё, что я скажу, всё, о чём думал, думаю и буду думать в ближайшие даже не минуты – годы. Пронзительный какой-то старик, мурашечный. Вот в кого у младшего Салигера рожа хитрая. – Ваше имя Дарайн, если не ошибаюсь? – спросил он.
Я и вовсе в осадок выпал. Принялся вспоминать судорожно: где и как коммуны могли узнать моё имя? Может, и на меня уже фотороботы висят? С именем и – чем чёрт не шутит – фамилией?
– Не удивляйтесь, – успокоил старик. – Как я уже сказал, это моя территория. Моя и моего внука. Мы знаем всё, что здесь происходит. В наших тоннелях размещены микрокамеры, которые сообщают нам о посторонних. Нас всего двое, и мы не позволяем застать себя врасплох.
– Вы следили за нами! – ахнул я.
– От самого коллектора под Институтом. Я был приятно удивлён, когда увидел среди вас знакомое лицо. – Он почтительно кивнул Тару. – Мне известно, что вы выкрали больше сотни омег. Вскоре они упрутся в тупик, развернутся и будут здесь. Более того, мы с внуком знали, что вы придёте в наши тоннели, и ждали вас.
Я переглянулся с Гаем, у которого остался наушник и микрофон. Гай кивнул: Халлар действительно идёт к нам.
– Может, и обвал устроили вы? – вспомнил я.
– Так и есть. – Старик кивнул. – Это дело рук Хитэма. Поверьте, я с самого начала был против. Но чем старше мой внук, тем меньше он ко мне прислушивается... Пару недель назад в тоннели стали приходить ваши… э-э-м… предшественники. Организованная группа с оружием и строгой дисциплиной. Их вёл одноглазый альфа с силой бульдозера. Когда его путь преграждали корни, он их не сёк, а рвал голыми руками, как ботву.
– Он не бульдозер, – усмехнулся Арон, почёсывая голую грудь. – Он Танк.
– Тоже на гусеничной тяге, – согласился старик. – Мы сразу поняли, что эти альфы хоть и молоды, но не дикоросы. По речи, по манерам было видно, что их не свалка воспитывала, а кто-то из выживших взрослых. Они много говорили о том, что где-то дома их ждут омеги. Живые молодые омеги. Вы не представляете, что это значило для Хитэма.
– У вас омег нет? – спросил я, оттаскивая Рисса назад за рубаху.
Старик заинтересовал его, малышу хотелось потрогать диковинку. Но как можно доверять после того, как Льен на ровном месте сквозь землю провалился?
Старый Салигер отрицательно мотнул головой, с тоскливой улыбкой разглядывая Рисса. Для деда мне было не жалко – пусть смотрит. От него и феромонами не пахло, там давно засохло всё, что могло засохнуть.
– Хитэму было тринадцать, когда началась зачистка, – сказал старик. – Он был занят нашим выживанием и мал, чтоб интересоваться омегами. А я ещё до войны оказался привязан к этому креслу. Без посторонней помощи мне из тоннелей не выбраться. Я ничем не мог помочь внуку, кроме уговоров, которых он не слушал. Детский максимализм, самоуверенность, сами понимаете… Хитэм не верил, что коммуны убьют вообще всех. Да я и сам не верил… Когда он наладил нашу жизнь, то всё-таки решил последовать моему совету найти омегу. Но было уже поздно. Наверху не осталось живых – ни омег, ни альф.
В его глазах с красными прожилками я узнал знакомую боль. Дряхлый дед, одной ногой в могиле, тоже жил с этим, как и все мы. Тоже тащил на своих усохших плечах наше общее поражение и изъедающее душу бессилие. И, возможно, также сомневался, а можно ли гордо зваться альфами, когда мы допустили резню тогда и допускаем власть коммун сейчас?
Но смирением там и не пахло. С такой же яростью, как и Халлар, у которого коммуны уничтожили смысл жизни, старый Салигер ненавидел коммун за то, что они отняли право на счастье у его внука. Получалось, коротышке уже тридцатник, а он ещё течных омег не нюхал.
– Я не сумел уберечь его от одиночества, – сказал старик глухо. – Не могу простить себе этого… У вас, наверно, есть дети? Представьте, каково наблюдать страдания своего ребёнка. Я до войны воспитывал его на старых книгах о любви и семье, об истинных парах. Если б я знал… Для Хитэма поиски омеги стали одержимостью. Он пропадал наверху месяцами, а возвращался ещё сильнее растоптанный. Чем больше проходило лет, тем меньше оставалось надежды… И тут в наши тоннели приходят альфы, у которых дома есть живые омеги.
Гай вмешался:
– Ну так подошёл бы да поздоровался.
– Я тоже считал это разумным, – кивнул старик. – Но Хитэм был против. Вы ведь видели его… Дурная наследственность его отца-омеги. Другие альфы часто готовы унижать тех, кто слабее. Думаю, вам это известно не понаслышке. – Старик смерил Гая опечаленным взглядом. – Тот одноглазый бульдозер… то есть Танк… не вызывал у Хитэма доверия. Неизвестно было, как он поведёт себя, когда к нему подойдёт чужак, претендующий на его омег.
Дед, конечно, грубанул сравнивать Гая и коротышку. Гай только ростом не удался, а в плечах почти с Карвела, да и силой не обижен. До меня ему далеко, конечно, но любого бету в рулон скрутит. А вот то, что Райдон не вызывает доверия – это в точку. Он бесит.
– Вообще-то у меня четверо детей, – оскорблённо похвастался Гай. – Ну… родятся скоро… старшие в ноябре уже.
– Ещё одно свидетельство в пользу вашей общины, – кивнул старик. – Понимаете, Хитэм не трус. Но у него только негативный опыт общения с представителями своего пола. Его унижали, начиная со школы. А уж теперь, когда правила хорошего тона только в воспоминаниях остались… В здешних подземельях очень… опустившееся общество. Они называют себя саардскими крысами.
– Здесь ещё есть альфы?! – обрадовался я: это же решение наших проблем! – И много их?
Старик нахмурился:
– Крыс и альфами сложно назвать. Это стая гиен. Точнее, несколько стай, которые постоянно грызутся за съестное. Вожаки – самые сильные, остальные им рабски подчиняются. Мы не знаем точно, сколько их. Когда-то была примерно сотня. Многих перебили ловцы. Беты, которые иногда спускаются сюда за адреналином и деньгами и охотятся на выживших в зачистке. Крысы оставляют следы, а за голову альфы полиция даёт вознаграждение. Самых слабых крыс в тяжёлые времена съели свои же. Думаю, в живых осталось около тридцати-сорока. Они до сих пор не сожрали Хитэма только потому, что внешность беты позволяет ему добывать наверху всё, что угодно. Еду, лекарства, одежду. Это не взаимоподдержка, это вымогательство. Они используют его и не перестают презирать за то, что он слабее. Моего внука много раз избивали и грабили. У него очень веские причины не доверять альфам.
Воодушевление моё померкло. Сорок гиен и нас, чего доброго, перебьют от жадности, если об омегах прознают. Как вести таких в клан? Туда, где наши дети.
– Теперь вы понимаете, почему Хитэм не захотел открыться? – продолжил старик. – И почему мы с ним просто подслушивали разговоры Танка и его альф? Так мы узнали о планах по нападению на РИС и о побеге через наши тоннели вместе с омегами. Я убеждал внука, что альф, которые замышляют смелую и сложную атаку, нельзя равнять с крысами. Это другой уровень интеллекта и взаимодействия. Ваша иерархия основана не на страхе и подавлении, а на уважении и сотрудничестве... Но крысы забили его веру слишком глубоко. Хитэм решил рискнуть всем и попытаться заставить вас отдать одного омегу. А если не выйдет – отнять хитростью. Поэтому он устроил обвал, чтобы вынудить вас идти тоннелем, куда сбрасывают горячие отходы. И откуда ведёт люк в затопленный бункер… Я ещё раз прошу прощения за его действия. И за то, что я не смог его переубедить.
Старик сам очковал, понял я. Раз он подслушивал, то знал, что младший Салигер утащил не бывшего пленника РИС, на которого мы могли бы и забить второпях, а истинного омегу самого господина Леннарта. Старик понимал, что двинутый снайпер-маньяк перероет всю каныгу, но своего Льена найдёт, а его внучеку распанахает брюхо и оторвёт яйца. Вот дед и выехал из своей норы, чтобы купить у нас для внучека прощение. А торговаться ему было чем…
– Тар, что скажешь? – спросил я. – Простишь?
Дурик беспокойно челночил туда-сюда поперёк тоннеля и снова тряс пальцами.
– Если не тронет, – ответил он, – прощу.
В этом я не сомневался. Тар не мстительный, эту черту он от отца не унаследовал. Но его омега и особенно секс с его омегой – для него чрезвычайно больная тема.
Рано было старику расслабляться. Я обрадовал его:
– Мы думаем, что у Льена в ближайшее время может начаться течка.
Старик резко пожелтел, как жмур, будто на него ведро краски опрокинули. Я было забздел, что его хватил удар, и надо срочно откачивать. Но он ожил, потёр красные глаза. Ясен пень: дед вовсе не был железно уверен в своём внучеке. Когда тот окажется один на один с течным омегой, что останется от его самоконтроля?
– Давно началось очищение? – Старик с похвальной скоростью снова овладел собой.
– Полчаса назад не начиналось ещё.
Но что, если сейчас Льен уже принялся там заблёвывать всё? Им с коротышкой до четырёх часов дня ждать, пока перестанут лить кипяток, потом ещё добираться. Всего часов шесть, не меньше. Как раз организм очистится и… кранты.
– Молитесь Отцу-Альфе, чтоб обошлось, – посоветовал старику Гай.
– Я не разделяю вашу веру, – заявил тот, озабоченно хмурясь.
Я поразился:
– Вы не верите в бога? Как коммуны?
– Не верю, что молитвы принесут пользу. – Старик будто юлил, чтобы не оскорбить нас. – Разве не молили Его о пощаде те, кого уничтожала зачистка? Но Он молча позволил этому случиться. Либо Он глух к мольбам и жесток – тогда я не желаю признавать над собой власть такого существа. Либо Он просто выдумка.
Не верил он ни фига, понял я. Но это нисколько меня не оскорбляло. Свою точку зрения старик обосновал вполне логично, в отличие от Кериса, который безо всяких доказательств утверждал, что на небесах кому-то есть до нас дело...
– Ошибаетесь, – уверенно произнёс Гай. – Мои просьбы Он исполнил. И вашему внуку разве Он не дал омегу?
– Хитэм сам его взял, – отрезал старик. – А я вам его возвращу. Но только если вы согласитесь принять мои условия.
Вот мы и добрались до торга. Такая же лукавая рожа была у его внучека, когда тот начал задвигать нам про консервный завод и персиковый мусс. С гнильцой семейка. Под себя гребут, не командные. Неудивительно, что выжили – они ведь даже не пытались никому помочь. Пока наверху трупы возили грузовиками, они «обустраивали свою жизнь».
С другой стороны, разве я учитывал интересы клана, когда решил альфу «супера» прихлопнуть? А когда драпал от гранатомёта в Ласау? За такие подвиги павшие предки со мной на одном облаке сидеть погнушаются.
– И какие у вас условия? – мрачно поинтересовался я.
– Если не возражаете, сперва обрисую ваше положение в данный момент. – Старик будто злорадствовал, хотя, возможно, мне показалось на фоне возросшей подозрительности. – Итак… У вас более сотни голых омег и всего тринадцать альф, из них один тяжелораненый. Подозреваю, что боеприпасы после атаки тоже на исходе. Вы не знакомы с тоннелями, понятия не имеете, куда идти, какие тут могут поджидать опасности, как можно спрятаться от крыс и ловцов, а ловцы уже месяца два ищут здесь Таргейра Леннарта в надежде получить двести тысяч награды. Прямо сейчас у всех известных полиции выходов из подземелий выставляется оцепление, а опровские отряды вот-вот начнут прочёсывать тоннели. На этом фоне похищение одного омеги выглядит незначительно, но присовокупим это к вашим проблемам, так как без Льена вы не уйдёте. Надеюсь, я ничего не упустил?
Нет, старик не злорадствовал. Просто хотел продать себя подороже.
Про фургон он упустил. Про фургон, рассчитанный на тридцать омег, в который нам придётся утрамбовать раза в четыре больше пассажиров. Если его не обнаружили полицейские.
– Допустим… – кивнул я. – Что дальше?
За спиной послышался шорох шагов. Гай кивнул: наши.
Отодвигая с дороги свисающие плети мусора и корни, в свет фонаря вышел Халлар, за ним Бернард и остальные. Придурковатый Нильс, бубня под нос свою припевку про белые ножки, держал Карвела. Обнажённые тела обступили инвалидное кресло, в тоннеле снова стало тяжело дышать. Тар влип в стену, стараясь никого не касаться, ему явно было неуютно.
– Господин Тэннэм. – Старик вежливо склонил голову.
– Господин Салигер.
– Вы всё слышали, полагаю?
Халлар кивнул. Я такую официальность только в кино видел, когда встречаются чуваки в пиджаках и руки друг другу жмут перед репортёрами. Дипломаты, блин, из канализации. Правда, руки они не пожали.
– Я как раз собирался озвучить наши возможности, – вежливо улыбнулся старик, засветив идеальные зубы – импланты, конечно, довоенные ещё. – В наших силах разрешить все ваши проблемы. Я предлагаю вам убежище в нашей норе, пищу и одежду для каждого. Обуви, к сожалению, хватит не на всех. Также у нас имеется набор медицинских инструментов и лекарства для раненого. Нора скрыта так, что можно сотню раз пройти мимо, но вход не обнаружить. Там вы сможете дождаться моего внука, который ближе к вечеру приведёт похищенного омегу домой и с извинениями вернёт его вам обратно. После этого мы проводим вас скрытыми тоннелями до выхода из подземелья, о котором не известно ни крысам, ни бетам. Хитэм обеспечит вам фургон, принадлежащий звукозаписывающей студии, в котором вы сможете доставить омег до нужного места. В таком фургоне перевозят спецоборудование, и его не станут вскрывать на постах. У водителя будут настоящие документы на груз и подлинный трудовой договор со студией на его имя. Мой внук действительно работает у коммун и даже налоги платит... То есть ваши риски я предлагаю свести к минимуму. Вам интересно такое предложение, господин Тэннэм?
Я так рот и открыл. Если старик не врал, коротышка в актёрстве даже Льена переплюнул. Это же архинаглость – припереться к коммунам и устроиться у них батрачить! Ходить туда, зарплату получать… Нам бы и в голову не пришло! Коротышка жжёт!
Халлар задумчиво почесал бороду, переглянулся с Бернардом. Понимаю. Я бы тоже повертел носом для вида. Несолидно сразу соглашаться, как течный омежка. Дед и так понимал, что стараниями младшего Салигера мы в такой жопе, что без их помощи живыми выбраться шансы невелики.
– Я тут немного пообщался с вашим внуком, – сказал Халлар, наконец. – Сдаётся мне, вы просто так пальцем не пошевелите. Какой тут подвох, господин Салигер? Что вы хотите взамен?
– Есть четыре условия. – Старик перешёл к делу, подобравшись. – Первое. Вы примете в свою общину меня и моего внука на правах равных. Поверьте, мои знания тоже смогут принести пользу, хотя бы вашим детям. У меня многолетний опыт преподавательской работы.
– Считайте, что вы приняты, – согласился Халлар.
Круть! Неужели моих сорванцов будет учить настоящий учитель?
– Второе, – продолжил старик. – Мой внук должен получить постоянный доступ ко всем течным омегам, за исключением чужих истинных и меченых, разумеется. При спорных ситуациях с другими альфами у моего внука должен быть безусловный приоритет.
– Что? – возмущённо зашипел Гай.
Нахальная заява. Какое же это «на правах равных»?
Сзади зашуршали шепотки: дедово требование пошло по тоннелю – это касалось всех. Халлар покачал головой:
– У нас такие вещи решают сами омеги. Или бой.
Старик упёрся:
– Вы у них главный? Вот и сделайте так, чтобы любой омега, которого захочет мой внук, принял решение в его пользу. Никаких боёв. Это моё условие.
Ещё бы. В кулачном бою его внучок яйца выеденного не стоит.
– Я не буду принуждать омег вязаться с ним, – отрезал Халлар.
– Извините, но просто «нет» меня не устроит, – заявил старик. – Ваша община получит уникальный опыт и способности моего внука по внедрению к коммунам. Он умеет легально зарабатывать большие деньги и безопасно обменивать их на любые товары. Я не преувеличиваю. С ним вы не будете нуждаться ни в чём. Тогда как ему от вас не нужна ни защита, ни помощь. Ему нужны только ваши омеги, иначе для нас в присоединении к общине нет смысла. Боюсь, всё же придётся прийти к какому-то соглашению…
Халлар непримиримо сложил руки на груди. Кажется, тут мы встряли. Он не мог вот так взять и отменить одно из основных правил клана, которое сам же и ввёл. Вязка возможна только с согласия омеги. Без вариантов. Без «если».
Натянутая пауза стала уже давить на нервы, когда из толпы омег шагнул один из бывших пленников. Такой же лысый, как остальные, с браслетом на ноге. На вид – из тех, что постарше, может, лет за сорок.
– Извините, что вмешиваюсь, – сказал омега бархатным голосом. – Господин Тэннэм, кажется, вы преувеличиваете проблему. Нас не придётся принуждать вязаться с приятным воспитанным альфой. Не знаю, как насчёт ваших омег, но мы согласны. Вы правда думаете, что после клеток мы будем перебирать: этому дам, этому не дам?
По толпе прокатился одобрительный шёпот.
– Да.
– Верно.
– Тут обсуждать нечего.
– Господин Салигер, нас здесь больше сотни, – продолжил омега. – Любой из нас с радостью уединится с вашим внуком по первой его просьбе. Этого вам достаточно?
Несмотря на то, что бывший пленник был даже без трусов, он так чётко влился в их светскую беседу, словно они в каком-нибудь клубе с бокалами шампанского тусили, как в старом кино, а не в подземном тоннеле, цепляясь бошками за паутину.
Старик кивнул удовлетворённо:
– Этого более чем достаточно... Теперь моё третье условие. В нашей норе находится бета. Он оказывал моему внуку полезные услуги, а взамен Хитэм обещал сохранить ему жизнь. Бету нужно будет отпустить. Невредимым.
Во дела! Эти проходимцы даже с коммуном сторговались! Наверняка на такой же «добровольной» основе, как и с нами. Но раз так, то дед прав. Если альфа дал слово, оно должно быть исполнено. Это не изменят ни войны, ни зачистки, ни столкновение галактик.
– Много он о вас знает? – спросил Халлар.
Старик уверил его:
– Ничего, кроме имени Хитэма. Коммун был доставлен в нору без сознания и также будет вынесен наружу.
– Если так, отпускайте, – согласился Халлар. – Что ещё?
– И последнее... – Старик обернулся ко мне. – Уважаемый Дарайн сообщил, что у похищенного омеги с большой вероятностью может начаться течка. Поэтому… что бы ни случилось между ним и Хитэмом… в связи с этим… я хочу, чтобы к моему внуку не было никаких претензий.
Халлар аж зубами заскрипел от злости. Бернарда тоже покоробило.
– Вы требуете простить изнасилование?! – прохрипел он.
– Не требую… Прошу.
Старик косился на Тара, ведь просьба была к нему по большей части. Дурик стоял у стены с непроницаемым лицом, съёжив плечи, и, судя по виду, думал о чём-то глубоко своём. Но мы-то понимали, что ни к одному разговору в жизни он не прислушивался так внимательно, как к этому.
– То есть вы такую возможность допускаете? – возмутился Бернард.
Прикосновение его взгляда на старика подействовало, как и на младшего Салигера: он принялся оправдываться:
– Мой внук будет поставлен в безвыходное положение!
– Выход есть: не насиловать!
– Представьте себя на его месте! Молодой альфа, наедине…
Халлар взревел:
– Я бы на его месте подумал, смогу ли сам себя потом уважать?
– Хитэм взрослел без единого омеги вблизи! – умолял старик. – Он уважает себя за талант обманывать коммун. С омегами его самоуважение не связано! Поймите, у него нет причин бороться с искушением!
– А нежелание омеги – не причина?
– Даже если Хитэм захочет сдерживаться, у него нет опыта борьбы с собой. Он перед зовом приманки беззащитен! Как ваш сын в ближайшем времени, когда его настигнет взросление! – Старческий палец указал на Арона, который тут же запомидорился, аж грудь багряными кляксами пошла. – И почему вы не допускаете, что омега может отдаться добровольно? Как я слышал, у вас свободные нравы!
– Он обещал! – вскричал Тар, аж эхо по трубе прокатилось. – Обещал, что только я… приглашён… на все его течки… до конца жизни…
Тар говорил всё тише, тише, пока не умолк, поддавшись сомнениям. Он сам не верил в то, что сказал, понял я. Однажды битый ложью своего омеги, он потерял ориентиры, не осталось для него ничего надёжного, ничего вечного. Хотя конкретно вот это обещание Льен до сих пор не нарушил. Но его «ненавижу» и «я задолбался тебя жалеть» раскатали самооценку Тара в блин, и последняя неделя, проведённая вдвоём за дверями бокса, похоже, ничего не исправила.
Хорошо хоть, что дурик не понимал, насколько ничтожно он смотрится сейчас в глазах бывших коммунских пленников и пытливого старика. Мол, да, братцы, типа мой омега вполне может трахнуться с другим.
Причём ни я, ни Арон с Гаем не могли стопроцентно гарантировать обратное. Омежья душа – потёмки. Да и Халлар, тоже больно битый непостоянством Льена, не заступился за своего любимца.
– Господин Леннарт… – виновато вздохнул старик. – Я понимаю ваше негодование. Клянусь, мне вовсе не доставляет радости ставить вас перед таким выбором. Тем более учитывая моё уважение к вашему отцу и к вашим личным заслугам. Но если вы согласитесь не наказывать моего внука за его… возможную ошибку, то есть шанс, что Хитэм успеет вернуть вам Льена до того, как начнётся течка. Если потребуется, мы предоставим помещение в своей норе, чтобы вы с вашим омегой могли уединиться. Если же вы сейчас не откажетесь от мести, боюсь, я буду вынужден отменить всю сделку. Мёртвый или искалеченный внук не входит в мои планы. Тогда ищите нору сами, но знайте, что её не нашли ни крысы, ни ловцы, а они неплохо знают эти тоннели, в отличие от вас. Даже если вам посчастливится найти нору, поиски займут немало времени. И в таком случае Льену точно придётся провести эту течку вдали от вас.
Вот же нагибаторы хреновы! Это у Салигеров явно семейное. Загнать в угол и вынудить поступить так, как им выгодно.
Что нам теперь с ним делать? Пытать старого деда, чтоб открыл, где эта их нора? Даже если б мы решились, усилия наши пропадут зазря. Полудохлая тушка в инвалидном кресле – настоящий альфа, который знает, что такое преданность. Он выехал из норы, прекрасно осознавая, что в случае облома с шантажом живым туда рискует не вернуться. Он из тех, кто с восторгом сдохнет, если это чем-то поможет его дражайшему внучеку.
Тар причины и последствия чужих поступков анализировать не умел, насколько я его знал. Ему всё просто: либо он поимеет долгожданного Льена сегодня же с вероятностью пятьдесят на пятьдесят, либо вероятность такого исхода дня станет для него нулевой.
С бесстрастным видом Тар шагнул к Халлару и протянул ему ПЛ и «танатос».
– Я не буду мстить, – сказал он старику.
По тоннелю прокатился шёпот облегчения. Спасовавший Тар избавил омег от дальнейшего бродяжничества по неведомой подземке, где угрозы на каждом шагу. И ловцы тебе, и крысы на любой вкус: хочешь – варёные, хочешь – живые. Заметил я и несколько осуждающих взглядов. Равнодушие Тара показалось некоторым предосудительным. Омеги не подозревали, какой внутренний шторм может скрывать его деревянное выражение лица.
Халлар с презрительным видом взял оружие Тара. Ему тоже не по нутру было, что тот поддался дедовым байкам так легко. Можно подумать, на его месте сам Халлар начал бы буксовать. Чем буксовать-то?
– Убедили, господин Салигер, – неохотно выдавил старейшина. – Только у меня тоже условие. Сговорятся они там по доброй воле – никаких претензий. Но если изнасилует… уважения нашего пусть не ждёт. В качестве штрафа пригонит сорок кубов провианта, раз такой ловкий. А потом проведёт полгода в карцере. Кормить будем наравне со всеми, но, пока будет сидеть, никаких ему омег. Вы же хотели на правах равных? Это минимальная кара. Своему я бы ещё и потроха отшиб… Правда, из моих воспитанников на такое никто не способен, – заключил он с гордостью.
Как по мне, слишком хорошего Халлар был о нас мнения. Когда я с течным Льеном в одной кабине ехал, то не набросился только из-за пистолета в его руке.
– Это справедливо, – согласился старик.
Его линялые глаза блестели триумфом. Ещё чуть – с кресла своего вскочит да в пляс пойдёт. Он умудрился выклянчить своего внучека у самой смерти.
– Мы принимаем ваши условия. – Халлар протянул ладонь. – Добро пожаловать в клан, господин Салигер.
Рукопожатие скрепило договорённость. Наш клан пополнился двумя проходимцами.
– Будьте добры, господин Тэннэм, – сказал старик, – подайте эту железку.
Взяв кусок арматуры, который я с самого начала приметил, дед нажал её концом на один из кирпичей в стене. Несколько секунд ничего не происходило, а потом кирпич бесшумно ушёл вглубь. Халлар поразился:
– Только не говорите, что вход…
– Один из входов здесь, – улыбнулся Салигер. – Я старый, больной, какие мне далёкие прогулки?
Ах, ты, седой лис!
Кусок стены вместе с известковыми наплывами отъехал в сторону. Вот тебе и телепортация. Старик поправил фонарь, лежащий на коленях. За стеной скрывался тоннель метров пять в ширину, выложенный кирпичом. Пол ровный, сухой и будто подметённый.
С опаской я шагнул вперёд. Чтобы войти в тоннель, пришлось подняться на высокую ступеньку. У входа под ногами валялась какая-то доска, похожая на крышку от стола. Поднял: действительно – крышка от стола, следы остались от выломанных с мясом ножек, я даже учуял запах потревоженного лака на сколах. Совсем недавно стол был целым.
Вот почему инвалидное кресло не оставило следов на песке, когда старик выезжал. Он по этой доске скатился и обратно её зашвырнул. Изворотливый дедок. Прибедняется, косит под старого-больного, а сам ещё ого-го, столы ломать дури хватает.
– Не поможете? – попросил Салигер. – Вниз было проще.
Халлар с Бернардом подняли его вместе с креслом на ступеньку.
– Ещё прошу удалить следы ваших ног. – Старик осветил фонарём пару травяных мётел, что стояли, прислонённые к стене у входа. – Опровские сыскари не должны понять, в каком месте вы исчезли. Подметите по обе стороны от входа как можно дальше.
Мётлы передали за дверь.
Один за другим омеги поднимались на ступеньку. Гай галантно подавал каждому руку, как Керис учил. Этому хоть бы за пальцы омежьи потрогаться.
Инвалидное кресло бесшумно и довольно шустро покатилось по ровному бетонному полу. Нам пришлось догонять скорым шагом. Фонарь на коленях старика освещал дорогу метров на двадцать вперёд.
Стены здесь были выложены тем же рыжим кирпичом, что и в предыдущем тоннеле, но чьи-то трудолюбивые руки остановили разрушение. Корни не торчали из щелей, кое-где виднелись заплатки: выкрошенный кирпич был заменён на новый, светло-жёлтый, со следами свежего цемента. Бетон на полу тоже явно свежак, не ровесник древним стенам.
– Не похоже на канализацию, – заметил Халлар, зевая по сторонам. – Что это за место?
– Находка покойного супруга, вечная ему память, – отозвался старик. – Он с юности историей интересовался. Их была группа исследователей. Всё мечтали отыскать тут клад хеттанских князей. Потом студенчество закончилось, его друзья завели семьи. Мой будущий супруг остался наедине со своим увлечением. Мы тогда только познакомились. Я был очарован и не мог ему отказать. Пришлось за омегой под землю лезть. Клад мы не отыскали, но нашли скрытый тоннель, и не один…
Он мечтательно заулыбался. Мне не хватало фантазии представить этого ветхого деда влюблённым. Да они с его историком сами времён хеттанских князей!
– Супруг считал эти тоннели частью первой саардской канализации, – продолжил старик. – Современную проложили ниже, а эту забросили. После поражения от арданцев в прошлом веке кто-кто из местной знати решил обустроить здесь убежища на случай новой оккупации. Супруг считал, что нора – одно из таких убежищ. Мы решили оставить её нашей тайной. Личное укрытие, место для свиданий… Романтика. – Дед усмехнулся. – Дальше – свадьба, родился сын. Подземные прогулки забылись… А потом авария на дороге лишила меня и ног, и супруга. Он не узнал, что тайна нашей молодости спасла нам с Хитэмом жизнь.
Старик умолк, видимо, задетый за живое воспоминаниями.
– Убежища могли спасти не только вас, – заметил Бернард.
– Я не успел даже семью сына предупредить! – Старик обиделся на упрёк. – Вы забыли, как зачистка шла?
– Извините, если оскорбил. – Оказывается, Бернарду не стрёмно было и прощения попросить. – Зачистку я не застал. Был на фронте. Пытались отбить у Сорро порт Шигула.
– Общая ошибка, – проворчал дед. – Все думали, что война идёт с Сорро, пока в спину не били свои. Так и у нас. Утром проснулись – нет связи, встал транспорт. В дома врываются солдаты и расстреливают всех подряд. Сюда, в тоннели, многие спустились. Ни еды, ни чистой воды. Коммуны с оружием рыщут. Непонятно, кто враг. Вот каждый альфа и бился за себя, за свою семью, против всех. Чем мы защитились бы – инвалид и ребёнок? Оставалось прятаться. Поначалу думали: переждём и выйдем...
Луч фонаря упёрся в стальную дверь. Сбоку виднелось табло для набора кода. Дед подкатил ближе, быстро натыкал какую-то комбинацию цифр.
– И всё? – Халлар скривился пренебрежительно. – А если сюда с болгаркой заявятся?
– Здесь установлен электронный сторож, – отозвался старик. – Фиксатор движения и камеры. На грызунов не реагирует, а если движется что-то покрупнее – внутри срабатывает сирена. Оттуда можно активировать капсулы с парализатором. Если нарушена целостность двери или дважды неправильно набран код, капсулы активируются автоматически. На случай, когда у нас что-то случилось, и мы не можем активировать вручную.
– Ого! – сказал Халлар уважительно. – Яд не проще было найти?
– Мы стараемся не делать непоправимых ошибок, – ответил дед. – Можно самим случайно набрать не те цифры.
Я полюбопытствовал:
– И что – ловился кто-нибудь?
– До сих пор – нет.
В двери что-то щёлкнуло. Старик подцепил пальцем за край и распахнул перед нами вход в эту свою нору, из которой мощно пахнуло альфьими феромонами.
– Прошу, господа, – пригласил он. – Проходите.
Вкатившись в дверь первым, он клацнул выключателями, и яркий свет залил низкий зал метров тридцать длиной, заставленный чем ни попадя. Тут и разномастные диваны, похоже, натасканные откуда придётся, и богато украшенные резьбой книжные шкафы под потолок, а рядом самодельные полки, на скорую руку сколоченные из неошкуренных досок.
Посреди зала стоял старинный обеденный стол на двенадцать персон, а напротив на стене красовался тёмный экран современного навороченного телика. В углу была устроена обложенная белым кафелем кухня с электрической плиткой и раковиной. Из клетки на холодильнике недовольно косился на нас попугай.
И везде: на линолеуме пола, на всех горизонтальных поверхностях что-нибудь валялось, стояло или лежало. Чайные чашки и тарелки, припорошенные пылью газеты и книги, снятые наспех шмотки и шлёпанцы, столярные инструменты на журнальном столике, какие-то непонятные приборы с проводами... Я заметил мятый зимний шарф и вязаную шапку на кресле – в июле-то! Уборкой тут явно не заморачивались.
Старик покатился вглубь зала, ловко лавируя между мебелью. За всем этим пестроцветьем я не сразу заметил двери, которые вели в какие-то другие помещения.
Бывшие пленники рассасывались по залу, заполняя собой всё свободное пространство. На один из диванов уложили Карвела, на другие – течных омег.
– Аптечка в этом шкафу, – показал старик. – В большой бутылке спирт. Руки можно вымыть в ванной, это вторая дверь направо. Уборная – третья дверь. Вот здесь кладовая. Берите всё, нам отсюда уходить. Что останется – пропадёт. К сожалению, объёмной посуды нет, обед придётся готовить в несколько приёмов.
Кто-то из омег уже радостно полез по шкафам на кухне. Соскучились по домашней работе, что ли? Другие охотно принялись шарить в ящиках с одеждой, которые показал дед. Обнажённые тела стали прятаться под яркими коммунскими майками и рубашками. По рукам пошли шорты, спортивные трико, брюки.
Несколько одетых омег пытались нарядить «суперов», которые испуганно сбились в кучу у стенки. Ничего, обвыкнут. Рисс тоже от всех шарахался. Поняв, что вроде засад с вооружёнными противниками здесь не предвидится, а входную дверь плотно закрыли на кодовый замок, я отпустил его руку.
У дивана, где лежал Карвел, Гай вскрывал новые шприцы. Халлар озадаченно шарил в коробке с красным крестом, выискивая катетер для переливания.
– Оставьте немного крови себе, господин Тэннэм. – Подошедший Бернард остановил Халлара. За его спиной толпились омеги. – Здесь восемь добровольцев с универсальной группой. Это из тех, кого я успел опросить. Вашему раненому будет достаточно. Ещё у нас есть хирург.
– Тормод Эльмир. – Бывший пленник в оранжевых штанах пожал руку Халлару.
Тот глянул недоверчиво:
– Что, и медицинское училище закончил?
– Докторантуру, – снисходительно кивнул Тормод.
Халлару, как и мне, ни о чём это не говорило. Врач, доктор – разве не одно и то же?
– И много ты огнестрелов видал? – покосился старейшина.
Врач-доктор пожал плечами:
– Ни одного, если честно.
– Тормод органы пересаживал, господин Тэннэм, – заступился Бернард. – Доверите?
Халлару возразить было нечего. Он уважительно оглядел Тормода и уступил ему место возле раненого.
Повезло клану. Это вам не художник какой-нибудь. Такой доктор при нужде и печёнки-селезёнки нам пришьёт новые, благо доноров среди коммун предостаточно. А ведь я и его изначально в альфохлам записал, дурень.
По залу понёсся аромат жареных колбас. Омеги выстроились в цепочку и передавали харчи из кладовки в кухню: консервы, сетки с капустой и морковью, связки вяленой рыбы, крупы в прозрачных банках. Я усадил Рисса на свободный краешек кресла и довольно вручил ему космический тюбик с чем-то бордовым, который спёр в Институте, в отделении, где держали «суперов». Малыш только глянул – и меня затопило его радостью.
– Еда! – заулыбался Рисс, откупоривая тюбик.
Можно подумать, его в клане недокармливали.
Я попробовал на палец – бордовая кашица оказалась обыкновенной сырой свеклой, смешанной с чем-то вроде сметаны. Без соли, без приправ. Гадость редкостная. Но Рисс присосался к тюбику, блаженно подкатив глаза. Конечно, если его одной этой дрянью с детства пичкали, ему свекла божественным нектаром кажется. У нас бы никому в голову не пришло давиться ею сырой.
– Электричество, смотрю, не жалеете, – сказал Халлар старику. – Тыреное?
Старый Салигер с довольным видом взирал на суету в своём жилище.
– Подключение к магистральному кабелю, – похвастался он. – Сам ещё по молодости смухлевал. Почти полвека держится.
Удобно всё-таки в городе прятаться. В Гриарде ближайший столб электропередач за десяток километров.
Старик вытащил из шкафа пачку сигарет.
– Курите?
– О, силы небесные! – Халлар с вожделением уставился на табачные вонючки. – Вы серьёзно?
– Проходите за мной, – позвал старик, направляя инвалидное кресло в конец зала.
Я попёрся следом. Надо же проверить, что там ещё есть, в этой норе. Деду я по-прежнему не доверял.
Проходя мимо приоткрытой двери, я заметил за ней небольшую комнатушку, которую почти полностью занимала просторная кровать. Поверх обоев в цветочек стены были заклеены фотками, по виду вырезанными из журналов.
Я встал на входе, разявив рот. Со всех стен на меня таращились изображения обнажённых омег. Причём не просто голых, а намеренно сфотографированных в похабных позах. Кто с раздвинутыми ногами, кто с откляченным задом, связанные, с проколотыми сосками, с ягодицами в потёках смазки, с торчащими членами... Специально сделано, чтобы возбуждать! Охренеть просто!
Халлар говорил, что до войны для альф выпускали такие журналы. Но одно дело басни старейшины слушать, от которых в штанах всё колом, другое – увидеть своими глазами… С тем же результатом.
– Спальня Хитэма, – с усмешкой объяснил старик, будто мы не догадались.
Отсюда феромонами коротышки несло со страшной силой. Какая нафиг спальня? Коню понятно: дрочильня это.
На тумбочке и на полу валялись несколько старых журналов с замусоленными краями. «Альфатрах» – прочитал я заголовки. Тот самый, которым Халлар умилялся в своих рассказах. Пятьдесят восьмого года выпуска, предвоенные. Издроченные, конечно, вдоль и поперёк, омега в руки возьмёт – забеременеет.
– Это папа? – ахнул Арон за моим плечом.
Я проследил за его выставленным пальцем и присвистнул. Среди изображений голых тел знакомые волны каштановых волос я признал мигом. И ведь точно – он!
Совсем молодой Керис призывно растянулся на чёрно-лакированной поверхности. Изящные руки – за головой, нежные выступы рёбер, безупречно плоский живот, который я застал уже растянутым ежегодными беременностями. Губа прикушенная. Этот манящий взгляд знал каждый, кто сталкивался с Керисом в течке. Прям так и звал залезть на него.
Лежал он на здоровенной штуке с ножками и чёрно-белыми полосками сбоку. Неужели это и есть загадочный рояль? Так вот он какой. И вот он какой – Керис. В жизни бы не поверил, что наш суровый воспитатель в юности сверкал прелестями перед камерой, снимаясь для альфьих журналов.
– Ты сын Кериса Аррадо? – поразился старик словам Арона. – Он жив?
– Неделю назад живым видел, – отозвался Арон. – Вы чо – его знаете?
– Все его знали, – произнёс дед с восхищением. – Двое гениев – гордость консерватории имени Файласта. Вейнар Линн и Керис Аррадо. С семнадцати лет сольные концерты давали. Я бывал на всех, что шли в Саарде.
– А мы ни на одном… – протянул Арон, разглядывая голобёдрого папашу. – Почему у него глаза такие большие?
На порванной скуле Арона уже темнела пара аккуратных швов – Тормод не растерял врачебное мастерство за годы плена.
– Косметика, – буркнул Халлар и, вытолкнув нас из спальни, захлопнул дверь.
Тут я и очнулся. А то разахался там, будто омег в бесстыдных позах мало видал. Не подумал, что вряд ли какому альфе понравится, когда левые чуваки лезут без спроса в его интимную жизнь.
Но Керис-то, Керис! Каков!
– Чо за «сметика»? – пристал Арон.
– Сюда, пожалуйста, – позвал старик, распахивая тяжёлую металлическую дверищу.
Мы с Халларом прошли за ним в полутёмное помещение с бетонным полом, следом прицепился Арон.
Тусклая лампочка освещала пустой коридорчик, в конце которого виднелась ещё пара дверей, одна из них – запертая на засов и с затемнённым окошком наверху. Мне показалось, что за ним горит свет.
А эта нора куда больше, чем на первый взгляд.
Старик подкатил к стене и открыл спрятанную вместительную нишу, куда взрослый альфа целиком бы влез. На дне ниши я заметил следы пепла. Присмотрелся: под ногами кто-то подметал, но частицы пепла въелись в бетон и тут.
– Отсюда отличная тяга, – сказал старик, прикуривая сигарету. – Труба выходит на поверхность.
Вытягивало действительно отлично. Табачная вонь ощущалась едва заметно, не то что в боксе Халлара.
– Э-э-э, господин Салигер… – смущённо обратился Арон. – Вы там, в тоннеле, сказали, что меня ещё не настигло взросление… А почему вы так подумали?
В полутьме было заметно, как побагровели его уши.
– Это очевидно, – по-доброму улыбнулся дед. – Вокруг полно течных омег, а ты спокойный, как слон. Вон взрослые альфы нервничают…
– А-а-а-а… Так это затычки в носу! Вот, видите? – запротестовал Арон, испугавшись, что вот-вот спалится со своими нестандартными предпочтениями. – Я ничуточки запах не чую. Скажи, пап! А так-то я уже… ну… взрослый.
Усевшись прямо на пол, Халлар смаковал никотиновую палочку, отрешившись от всего на свете.
– Нет ничего плохого в том, чтобы быть ребёнком. – Старик Арону не поверил. – Не переживай, повзрослеешь. Всему своё время.
Лучше бы для Арона это время не наставало.
Я не смог удержаться. Сунул любопытный нос в нишу, задержав дыхание, чтоб не нюхать сигаретный смрад. В верхней части ниши чернел прямоугольник провала – видимо, это и была труба. Устроители убежища позаботились о притоке свежего воздуха.
В ширину ниша была почти с метр, но следами пепла было усыпано всё её дно. Неужели дед курил, разбрасывая пепел аж на метр? Ответ дали пятна копоти на стенках.
– Вы тут жгли что-то? – поинтересовался я.
– Нужно куда-то девать тела, – спокойно ответил дед.
– Тела?
Халлар раздражённо цокнул:
– Думаешь, он всю жизнь над журналами в кулак наяривает?
Ах, вот оно что! Конечно, не мы одни такие умные приходовать пастушков. Коммунский срандель как заменитель омеги, конечно, фуфло, но на безрыбье сойдёт… А после использования рваные тушки только на удобрения и пускать. Правда, мы их никогда не сжигали. Так, прикапывали иной раз, а чаще просто вышвыривали из багажника в лесополоске.
– И много вы пожгли? – Арон тоже понял, о чём речь.
– Загляните за дверь. – Старик указал пальцем с какой-то гордостью.
Я шагнул к дверям, открыл ту, в которой не было окошка. Посреди абсолютно пустой комнаты возвышалась громадная куча высотой мне по пояс. Серая куча спрессованного от времени пепла.
Сотни… Несколько сотен.
– Поначалу он их таскал через каждые дня три, – сказал старик, выпуская изо рта клубы дыма. – Что поделать – юность. Я замучился повторять, как он рискует… Годам к двадцати трём полегче стало, успокоился. Где-то раз в неделю пистолет мне заряжал.
Дед глубоко затянулся сигаретой. Все сотни бет, прах которых был свален в соседней комнате, прикончил этот доходяжный старичок в инвалидном кресле. Я по себе знал, что добить коммуна, которого ты поимел, нереально. Рука не поднимется, это как через свою сущность переступить. Его хочется собрать, растерзанного, заново, восстановить всё, как было, беречь и защищать. Мучения его видеть – будто по сердцу кто кислотой плеснул. Не знаю, может, наша альфья психика считала оттраханного бету омегой, который может быть от тебя беременным?
Так или иначе, добивать должен кто-то другой. Внучок его, возможно, в жизни никого не убил, чтоб прям досмерти. Но вообще, жёсткие типы эти Салигеры. Живут себе спокойно, сметают труху от своих жертв в совочек и складируют у себя же за стенкой.
Я любопытно заглянул в окошко в соседней двери, что была заперта на засов. Там действительно горел свет. Прибранная, уютно обставленная комнатка, не чета неряшливому залу. Низкие кресла, светленький коврик на полу. Телик показывал какой-то концерт. За шторкой в углу торчала лейка душа – кажется, прямо там была купальня устроена. Широкое ложе, застеленное покрывалом. А на нём, покачивая ногой, листал книжку одетый в минишортики… омега? Молоденький, лицо милое, чёрные пряди надо лбом кудрявятся. Я аж залюбовался.
– Это Дамил, – сказал дед за спиной. – Вас он не видит. Стекло тонированное.
Омежье имя, у Вегарда сынка так зовут. Но дед ведь сказал, что омег у них нет… Почему его держат за дверью с засовом?
Заинтересовавшись, к окошку подошёл Халлар, заглянул, отталкивая тянущего шею Арона.
– Дамил? – сказал хмуро.
– Вообще-то его зовут Буч номер какой-то, – отозвался старик, – но Хитэму не нравится. Дамил же звучит приятнее?
Поделка, значит. Просто красивый бета. Я разглядел у Дамила-Буча вертикальную полосу на пупке – след щипцов, отделяющих пуповину плода от инкубатора. Как у Рисса и у других «суперов». Точно! Ведь дед говорил о том, что у них в норе коммун. Отпустить его с миром требовал. Мол, он оказывал его внучеку полезные услуги.
Но какие услуги мог оказывать альфе симпатичный бета в коротких шортиках, которого держат взаперти, хоть и в приличных условиях? Хит Салигер не называл бы омежьим именем просто партнёра по каким-то делам… У него однозначно к этому Дамилу сексуальный интерес.
Чертовщина какая-то. Я уж не говорю о том, что договор между альфой и бетой в нашем мире – запредельная фантастика. Ну, лады, допустим, они договорились – Салигеры умеют добиваться своего, это они уже показали. Трах без сопротивления в обмен на жизнь, бета вынужден был согласиться. Но, блин, как Хит собирался сдержать своё слово и отпустить коммуняку живым? После альфьего узла этому Дамилу одна дорога – в соседнюю комнату.
– Давно он тут? – спросил я.
– Пару лет, – невозмутимо ответил старик, стряхивая пепел в нишу. – Мой внук обещал отпустить его через год.
Невозможно. Хит не мог два года ходить вокруг его стройного тела и облизываться. Неужели коротышка открыл способ трахнуть бету и не разодрать ему все кишки? Член у него не микроскопический, нормального размера, мы все видели. Да и те товарищи из соседней комнаты не просто так сожжены были…
– Как?! – спросил я деда поражённо. – Почему он жив?
– О-о-о… Дамил – наш эксперимент, – ответил он, польщённый моей реакцией. – Вообще-то я просил Хитэма притащить какого-нибудь поделку для моих опытов. Я исследую коммунские способы психического воздействия. После опыта Хитэм собирался использовать его и отправить в печь. Но… опыт прошёл так удачно, что он решил оставить Дамилу жизнь. У меня получилось, – старик хвастливо поднял палец, – внушить бете благожелательность к нам.
– Благожелательность? – не понял Халлар.
– Симпатию. Расположение, лояльность, называйте, как хотите.
Старейшина о сигарете забыл.
– Э-э-э… вы шутите так?
– Отнюдь. – Дед затушил окурок о дно ниши. – Идёмте. Я покажу вам, как Сорро заставил половину населения планеты встать на его сторону.
Меня на измене выпульнуло из люка наверх, кажется, даже лестницы не коснулся. Бернард вылез вслед за мной уже из клубов горячего пара. Мы уставились вниз, где кружил бурлящий пенный водоворот, способный, наверно, и альфу с ног сбить.
Просто чудо, что группа Райдона, шастая по этим тоннелям каждую ночь, не искупнулась в кипящих промышленных отходах. Тоже мне, разведчики. Повезло им. Видимо, по ночам фабрики и заводы не работают.
Бернард захлопнул крышку люка.
Верхний тоннель оказался сложен в форме трубы метра под три в диаметре из таких же рыжих кирпичей. Сложен, видимо, во времена очень стародавние. Потресканные стенки покрылись ржавчиной и слизью, из сколов что-то сочилось. Сверху свисала то ли паутина, то ли шматки грязи, разросшиеся, как кристаллы.
– Не обманул этот козёл… – протянул Гай.
Карвел без чувств лежал у его ног на полу, облепленном известковой коркой. Толпа омег растянулась по трубе, ожидая указаний, светоуказки освещали блестящие от пота тела. Тут было прохладнее, чем внизу, но всё равно духотища.
Старейшина вытащил из вены омытый грязной водой катетер; из прокола заструилась бордовая дорожка.
– Кишки ему на шею намотать, – заявил он с гневом.
Бернард заспорил:
– За что? За то, что альфа хотел омегу и добивался своего?
– У тебя, смотрю, по жизни кредо – защитник всех подряд? – Недовольный Халлар вернул Бернарду его сумку.
Тот заметил:
– Если б не он, сейчас внизу бульон из нас плавал бы. Надо было договариваться, а не пистолетом тыкать.
Старейшина промолчал. В проходе мокрый Тар маячил от стены к стене, суетливо перебирая пальцами. За моей спиной в ароновой рубахе потел Рисс.
– Писатель, слышь? – сказал Халлар в микрофон. – Начинайте двигаться, сейчас догоню. А вы, – обратился он ко мне, – ищите в той стороне. Найдёте спуск в метро – сообщите.
Бернард вернул мой ПЛ и, решив, что омегам его помощь нужнее, направился с Халларом. Возможно, опасался, что Халлар опять затеет омег раздавать каждому встречному.
Со мной пошли Гай с Таром, Арон, который отдал спящего Тилана отцу, и Рисс – я его от себя отпускать боялся. Карвела забрал кто-то из альф, я их всё путал.
Дёрганый от нетерпения Тар, держа наготове пистолет, рванул по тоннелю. Я – вторым, сжимая исцарапанную подводной дверью «бесшумку» с последним магазином патронов.
Под ногами стелились древесные корни, как жирные черви. Они раздвигали кирпичи, лезли из стыков труб, заплетали их по периметру. Где-то с потолка капало годами, и теперь снизу торчали известковые оплывы, как сталагмиты в гриардском Западном зале. Зато ясно было, что точно пол, а не провалы в преисподнюю.
Шли минут десять, когда впереди показался искусственный свет. Тар насторожился, поднял пистолет. За свисающими с потолка клочьями липкой шняги показался силуэт кого-то сидящего. Не каныга, а проходной двор какой-то!
Сидящий стопудово слышал наши шаги, но спокойно ждал, когда мы приблизимся. Фонарь, который он держал, был направлен в стену. Неужели для того, чтобы нас не слепить?
Выставив «бесшумку», я отодвинул «занавески» из мусора и корней и удивлённо опустил ствол. Уж кого только я не ожидал встретить в саардском подземелье, но древнего седого альфу в инвалидном кресле – в последнюю очередь.
– Он-то какого хрена тут делает? – поразился Гай.
Седой укоризненно покачал головой:
– Повежливей, мой юный друг. Это не я на вашей территории, а вы на моей.
Голос у него оказался неожиданно сильным для дряхлого деда.
До сегодняшнего дня самым старшим альфой, которого я знал, был Халлар, так что с определением возраста я тормозил. Но инвалиду по-любому было за сраку лет. Лицо морщинами измято, полулысый череп обтягивали остатки волос, связанных на затылке, короткая седая борода прятала усмешку. Его плечи когда-то раздавались – обхвати, попробуй, но теперь рубашка на костях болталась. Такие же истончённые ноги угадывались под чистыми глажеными брюками. Франтоватый дедок. Да и кресло навороченное, с электроприводом, самоходное.
Я вышел вперёд:
– Вы… живёте тут? – Мне впервые в жизни захотелось обратиться на «вы».
– Доживаю. – Его выцветшие от старости глаза, бывшие когда-то синими, смотрели с каким-то превосходством. – Ригар Салигер – к вашим услугам.
Да их тут целая семейка! Тар зарычал, наставив ПЛ ему в переносицу:
– Тоже Салигер? Где Льен? Где он?
Запугивать беспомощного старика мне казалось лишним. Всё-таки Бернард прав, надо в первую очередь договариваться, а если уж с этим облом, только тогда…
– Брат, не надо! – остановил я Тара. – Постой!
– Бросьте, господин Леннарт, – отмахнулся старик. – Вы всерьёз думаете, что я дорожу жизнью?
– Вы его знаете? – опешил я.
Старик медленно потянулся к нагрудному карману рубашки – руки на виду, никакой угрозы – вытащил и развернул знакомый фоторобот с лохматым Таром. Он явно эту бумажку заранее заготовил. Но как он узнал, что Тар придёт сюда?
– Мы следим за событиями наверху, – объяснил старик Тару. – Ориентировка с вашим портретом висит у каждого отделения полиции. Вы самый разыскиваемый преступник от Лиосского моря до Гаральских болот. Для меня честь познакомиться с вами. Кстати, вы очень похожи на отца.
– Вы знали моего отца? – Преступник в съехавшей набок бандане опустил пистолет.
– Лично не знал, – ответил старик. – Но лет десять назад его портреты тоже висели по всему городу. Легендарный Ассасин был у всех на слуху… Арданская пара мстит за гибель шестерых детей. За семь лет – более пяти тысяч коммунских трупов. Здесь, в Саарде, мы держали за них кулаки, но, увы… Вы их младший, Таргейр, верно? Сочувствую вашей утрате. И искренне прошу прощения за инцидент в нижнем тоннеле. Кажется, мой внук имел неосторожность похитить именно вашего омегу.
Тар взвился:
– Где он?
– Вашему Льену ничто не угрожает, – заверил старик. – У Хитэма всё в порядке и с головой, и с самоконтролем. Он не причинит омеге вреда.
Судя по изучающему взгляду старика, тот уже допетрил, что, в отличие от его внука, у господина Леннарта с головой всё не настолько хорошо. Пальцы Тара двигались так резво, что сливались в мелькающую полосу.
Гай обошёл инвалидное кресло, оглядывая пол на предмет тайных кнопок и других фокусов. Пожал плечами – вроде нет ничего. Толстые корни, земляные наносы. Непросто было тут в кресле проехать. Что удивительно: нигде не видно было следов колёс – ни у стен, ни по центру. Старик будто телепортировался сюда или спустился сверху.
Чужеродным предметом мне показался кусок ржавой арматуры в метр длиной, что валялся недалеко от кресла. Он появился тут недавно, иначе его бы тоже всякой мутью присыпало.
– Вы не ответили, – с подозрением протянул я. – Где Льен?
– В данный момент к ним не добраться, – развёл руками старик. – Пока в нижние тоннели не перестанут сбрасывать горячие стоки, проход к тому участку невозможен. Пересмена на предприятиях происходит в четыре часа пополудни. Тогда у Хитэма будет возможность выбраться оттуда до того, как начнёт работать вторая смена. Омегу он приведёт, разумеется, к нам домой. Вы получите своего Льена обратно целым и невредимым.
У Тара даже пальцы мелькать перестали. Слова старика вернули на место его пошатнувшееся мироздание. Надежда – мощная штука.
– С чего это вдруг вы внучека выдать решили? – поинтересовался я.
– Как и каждое моё действие за последние тридцать лет, я сделал это ради его блага… – Старик взглянул с усталой мудростью, будто перед ним не двухметровый лоб с автоматом, а умильный щеночек, будто он знал всё, что я скажу, всё, о чём думал, думаю и буду думать в ближайшие даже не минуты – годы. Пронзительный какой-то старик, мурашечный. Вот в кого у младшего Салигера рожа хитрая. – Ваше имя Дарайн, если не ошибаюсь? – спросил он.
Я и вовсе в осадок выпал. Принялся вспоминать судорожно: где и как коммуны могли узнать моё имя? Может, и на меня уже фотороботы висят? С именем и – чем чёрт не шутит – фамилией?
– Не удивляйтесь, – успокоил старик. – Как я уже сказал, это моя территория. Моя и моего внука. Мы знаем всё, что здесь происходит. В наших тоннелях размещены микрокамеры, которые сообщают нам о посторонних. Нас всего двое, и мы не позволяем застать себя врасплох.
– Вы следили за нами! – ахнул я.
– От самого коллектора под Институтом. Я был приятно удивлён, когда увидел среди вас знакомое лицо. – Он почтительно кивнул Тару. – Мне известно, что вы выкрали больше сотни омег. Вскоре они упрутся в тупик, развернутся и будут здесь. Более того, мы с внуком знали, что вы придёте в наши тоннели, и ждали вас.
Я переглянулся с Гаем, у которого остался наушник и микрофон. Гай кивнул: Халлар действительно идёт к нам.
– Может, и обвал устроили вы? – вспомнил я.
– Так и есть. – Старик кивнул. – Это дело рук Хитэма. Поверьте, я с самого начала был против. Но чем старше мой внук, тем меньше он ко мне прислушивается... Пару недель назад в тоннели стали приходить ваши… э-э-м… предшественники. Организованная группа с оружием и строгой дисциплиной. Их вёл одноглазый альфа с силой бульдозера. Когда его путь преграждали корни, он их не сёк, а рвал голыми руками, как ботву.
– Он не бульдозер, – усмехнулся Арон, почёсывая голую грудь. – Он Танк.
– Тоже на гусеничной тяге, – согласился старик. – Мы сразу поняли, что эти альфы хоть и молоды, но не дикоросы. По речи, по манерам было видно, что их не свалка воспитывала, а кто-то из выживших взрослых. Они много говорили о том, что где-то дома их ждут омеги. Живые молодые омеги. Вы не представляете, что это значило для Хитэма.
– У вас омег нет? – спросил я, оттаскивая Рисса назад за рубаху.
Старик заинтересовал его, малышу хотелось потрогать диковинку. Но как можно доверять после того, как Льен на ровном месте сквозь землю провалился?
Старый Салигер отрицательно мотнул головой, с тоскливой улыбкой разглядывая Рисса. Для деда мне было не жалко – пусть смотрит. От него и феромонами не пахло, там давно засохло всё, что могло засохнуть.
– Хитэму было тринадцать, когда началась зачистка, – сказал старик. – Он был занят нашим выживанием и мал, чтоб интересоваться омегами. А я ещё до войны оказался привязан к этому креслу. Без посторонней помощи мне из тоннелей не выбраться. Я ничем не мог помочь внуку, кроме уговоров, которых он не слушал. Детский максимализм, самоуверенность, сами понимаете… Хитэм не верил, что коммуны убьют вообще всех. Да я и сам не верил… Когда он наладил нашу жизнь, то всё-таки решил последовать моему совету найти омегу. Но было уже поздно. Наверху не осталось живых – ни омег, ни альф.
В его глазах с красными прожилками я узнал знакомую боль. Дряхлый дед, одной ногой в могиле, тоже жил с этим, как и все мы. Тоже тащил на своих усохших плечах наше общее поражение и изъедающее душу бессилие. И, возможно, также сомневался, а можно ли гордо зваться альфами, когда мы допустили резню тогда и допускаем власть коммун сейчас?
Но смирением там и не пахло. С такой же яростью, как и Халлар, у которого коммуны уничтожили смысл жизни, старый Салигер ненавидел коммун за то, что они отняли право на счастье у его внука. Получалось, коротышке уже тридцатник, а он ещё течных омег не нюхал.
– Я не сумел уберечь его от одиночества, – сказал старик глухо. – Не могу простить себе этого… У вас, наверно, есть дети? Представьте, каково наблюдать страдания своего ребёнка. Я до войны воспитывал его на старых книгах о любви и семье, об истинных парах. Если б я знал… Для Хитэма поиски омеги стали одержимостью. Он пропадал наверху месяцами, а возвращался ещё сильнее растоптанный. Чем больше проходило лет, тем меньше оставалось надежды… И тут в наши тоннели приходят альфы, у которых дома есть живые омеги.
Гай вмешался:
– Ну так подошёл бы да поздоровался.
– Я тоже считал это разумным, – кивнул старик. – Но Хитэм был против. Вы ведь видели его… Дурная наследственность его отца-омеги. Другие альфы часто готовы унижать тех, кто слабее. Думаю, вам это известно не понаслышке. – Старик смерил Гая опечаленным взглядом. – Тот одноглазый бульдозер… то есть Танк… не вызывал у Хитэма доверия. Неизвестно было, как он поведёт себя, когда к нему подойдёт чужак, претендующий на его омег.
Дед, конечно, грубанул сравнивать Гая и коротышку. Гай только ростом не удался, а в плечах почти с Карвела, да и силой не обижен. До меня ему далеко, конечно, но любого бету в рулон скрутит. А вот то, что Райдон не вызывает доверия – это в точку. Он бесит.
– Вообще-то у меня четверо детей, – оскорблённо похвастался Гай. – Ну… родятся скоро… старшие в ноябре уже.
– Ещё одно свидетельство в пользу вашей общины, – кивнул старик. – Понимаете, Хитэм не трус. Но у него только негативный опыт общения с представителями своего пола. Его унижали, начиная со школы. А уж теперь, когда правила хорошего тона только в воспоминаниях остались… В здешних подземельях очень… опустившееся общество. Они называют себя саардскими крысами.
– Здесь ещё есть альфы?! – обрадовался я: это же решение наших проблем! – И много их?
Старик нахмурился:
– Крыс и альфами сложно назвать. Это стая гиен. Точнее, несколько стай, которые постоянно грызутся за съестное. Вожаки – самые сильные, остальные им рабски подчиняются. Мы не знаем точно, сколько их. Когда-то была примерно сотня. Многих перебили ловцы. Беты, которые иногда спускаются сюда за адреналином и деньгами и охотятся на выживших в зачистке. Крысы оставляют следы, а за голову альфы полиция даёт вознаграждение. Самых слабых крыс в тяжёлые времена съели свои же. Думаю, в живых осталось около тридцати-сорока. Они до сих пор не сожрали Хитэма только потому, что внешность беты позволяет ему добывать наверху всё, что угодно. Еду, лекарства, одежду. Это не взаимоподдержка, это вымогательство. Они используют его и не перестают презирать за то, что он слабее. Моего внука много раз избивали и грабили. У него очень веские причины не доверять альфам.
Воодушевление моё померкло. Сорок гиен и нас, чего доброго, перебьют от жадности, если об омегах прознают. Как вести таких в клан? Туда, где наши дети.
– Теперь вы понимаете, почему Хитэм не захотел открыться? – продолжил старик. – И почему мы с ним просто подслушивали разговоры Танка и его альф? Так мы узнали о планах по нападению на РИС и о побеге через наши тоннели вместе с омегами. Я убеждал внука, что альф, которые замышляют смелую и сложную атаку, нельзя равнять с крысами. Это другой уровень интеллекта и взаимодействия. Ваша иерархия основана не на страхе и подавлении, а на уважении и сотрудничестве... Но крысы забили его веру слишком глубоко. Хитэм решил рискнуть всем и попытаться заставить вас отдать одного омегу. А если не выйдет – отнять хитростью. Поэтому он устроил обвал, чтобы вынудить вас идти тоннелем, куда сбрасывают горячие отходы. И откуда ведёт люк в затопленный бункер… Я ещё раз прошу прощения за его действия. И за то, что я не смог его переубедить.
Старик сам очковал, понял я. Раз он подслушивал, то знал, что младший Салигер утащил не бывшего пленника РИС, на которого мы могли бы и забить второпях, а истинного омегу самого господина Леннарта. Старик понимал, что двинутый снайпер-маньяк перероет всю каныгу, но своего Льена найдёт, а его внучеку распанахает брюхо и оторвёт яйца. Вот дед и выехал из своей норы, чтобы купить у нас для внучека прощение. А торговаться ему было чем…
– Тар, что скажешь? – спросил я. – Простишь?
Дурик беспокойно челночил туда-сюда поперёк тоннеля и снова тряс пальцами.
– Если не тронет, – ответил он, – прощу.
В этом я не сомневался. Тар не мстительный, эту черту он от отца не унаследовал. Но его омега и особенно секс с его омегой – для него чрезвычайно больная тема.
Рано было старику расслабляться. Я обрадовал его:
– Мы думаем, что у Льена в ближайшее время может начаться течка.
Старик резко пожелтел, как жмур, будто на него ведро краски опрокинули. Я было забздел, что его хватил удар, и надо срочно откачивать. Но он ожил, потёр красные глаза. Ясен пень: дед вовсе не был железно уверен в своём внучеке. Когда тот окажется один на один с течным омегой, что останется от его самоконтроля?
– Давно началось очищение? – Старик с похвальной скоростью снова овладел собой.
– Полчаса назад не начиналось ещё.
Но что, если сейчас Льен уже принялся там заблёвывать всё? Им с коротышкой до четырёх часов дня ждать, пока перестанут лить кипяток, потом ещё добираться. Всего часов шесть, не меньше. Как раз организм очистится и… кранты.
– Молитесь Отцу-Альфе, чтоб обошлось, – посоветовал старику Гай.
– Я не разделяю вашу веру, – заявил тот, озабоченно хмурясь.
Я поразился:
– Вы не верите в бога? Как коммуны?
– Не верю, что молитвы принесут пользу. – Старик будто юлил, чтобы не оскорбить нас. – Разве не молили Его о пощаде те, кого уничтожала зачистка? Но Он молча позволил этому случиться. Либо Он глух к мольбам и жесток – тогда я не желаю признавать над собой власть такого существа. Либо Он просто выдумка.
Не верил он ни фига, понял я. Но это нисколько меня не оскорбляло. Свою точку зрения старик обосновал вполне логично, в отличие от Кериса, который безо всяких доказательств утверждал, что на небесах кому-то есть до нас дело...
– Ошибаетесь, – уверенно произнёс Гай. – Мои просьбы Он исполнил. И вашему внуку разве Он не дал омегу?
– Хитэм сам его взял, – отрезал старик. – А я вам его возвращу. Но только если вы согласитесь принять мои условия.
Вот мы и добрались до торга. Такая же лукавая рожа была у его внучека, когда тот начал задвигать нам про консервный завод и персиковый мусс. С гнильцой семейка. Под себя гребут, не командные. Неудивительно, что выжили – они ведь даже не пытались никому помочь. Пока наверху трупы возили грузовиками, они «обустраивали свою жизнь».
С другой стороны, разве я учитывал интересы клана, когда решил альфу «супера» прихлопнуть? А когда драпал от гранатомёта в Ласау? За такие подвиги павшие предки со мной на одном облаке сидеть погнушаются.
– И какие у вас условия? – мрачно поинтересовался я.
– Если не возражаете, сперва обрисую ваше положение в данный момент. – Старик будто злорадствовал, хотя, возможно, мне показалось на фоне возросшей подозрительности. – Итак… У вас более сотни голых омег и всего тринадцать альф, из них один тяжелораненый. Подозреваю, что боеприпасы после атаки тоже на исходе. Вы не знакомы с тоннелями, понятия не имеете, куда идти, какие тут могут поджидать опасности, как можно спрятаться от крыс и ловцов, а ловцы уже месяца два ищут здесь Таргейра Леннарта в надежде получить двести тысяч награды. Прямо сейчас у всех известных полиции выходов из подземелий выставляется оцепление, а опровские отряды вот-вот начнут прочёсывать тоннели. На этом фоне похищение одного омеги выглядит незначительно, но присовокупим это к вашим проблемам, так как без Льена вы не уйдёте. Надеюсь, я ничего не упустил?
Нет, старик не злорадствовал. Просто хотел продать себя подороже.
Про фургон он упустил. Про фургон, рассчитанный на тридцать омег, в который нам придётся утрамбовать раза в четыре больше пассажиров. Если его не обнаружили полицейские.
– Допустим… – кивнул я. – Что дальше?
За спиной послышался шорох шагов. Гай кивнул: наши.
Отодвигая с дороги свисающие плети мусора и корни, в свет фонаря вышел Халлар, за ним Бернард и остальные. Придурковатый Нильс, бубня под нос свою припевку про белые ножки, держал Карвела. Обнажённые тела обступили инвалидное кресло, в тоннеле снова стало тяжело дышать. Тар влип в стену, стараясь никого не касаться, ему явно было неуютно.
– Господин Тэннэм. – Старик вежливо склонил голову.
– Господин Салигер.
– Вы всё слышали, полагаю?
Халлар кивнул. Я такую официальность только в кино видел, когда встречаются чуваки в пиджаках и руки друг другу жмут перед репортёрами. Дипломаты, блин, из канализации. Правда, руки они не пожали.
– Я как раз собирался озвучить наши возможности, – вежливо улыбнулся старик, засветив идеальные зубы – импланты, конечно, довоенные ещё. – В наших силах разрешить все ваши проблемы. Я предлагаю вам убежище в нашей норе, пищу и одежду для каждого. Обуви, к сожалению, хватит не на всех. Также у нас имеется набор медицинских инструментов и лекарства для раненого. Нора скрыта так, что можно сотню раз пройти мимо, но вход не обнаружить. Там вы сможете дождаться моего внука, который ближе к вечеру приведёт похищенного омегу домой и с извинениями вернёт его вам обратно. После этого мы проводим вас скрытыми тоннелями до выхода из подземелья, о котором не известно ни крысам, ни бетам. Хитэм обеспечит вам фургон, принадлежащий звукозаписывающей студии, в котором вы сможете доставить омег до нужного места. В таком фургоне перевозят спецоборудование, и его не станут вскрывать на постах. У водителя будут настоящие документы на груз и подлинный трудовой договор со студией на его имя. Мой внук действительно работает у коммун и даже налоги платит... То есть ваши риски я предлагаю свести к минимуму. Вам интересно такое предложение, господин Тэннэм?
Я так рот и открыл. Если старик не врал, коротышка в актёрстве даже Льена переплюнул. Это же архинаглость – припереться к коммунам и устроиться у них батрачить! Ходить туда, зарплату получать… Нам бы и в голову не пришло! Коротышка жжёт!
Халлар задумчиво почесал бороду, переглянулся с Бернардом. Понимаю. Я бы тоже повертел носом для вида. Несолидно сразу соглашаться, как течный омежка. Дед и так понимал, что стараниями младшего Салигера мы в такой жопе, что без их помощи живыми выбраться шансы невелики.
– Я тут немного пообщался с вашим внуком, – сказал Халлар, наконец. – Сдаётся мне, вы просто так пальцем не пошевелите. Какой тут подвох, господин Салигер? Что вы хотите взамен?
– Есть четыре условия. – Старик перешёл к делу, подобравшись. – Первое. Вы примете в свою общину меня и моего внука на правах равных. Поверьте, мои знания тоже смогут принести пользу, хотя бы вашим детям. У меня многолетний опыт преподавательской работы.
– Считайте, что вы приняты, – согласился Халлар.
Круть! Неужели моих сорванцов будет учить настоящий учитель?
– Второе, – продолжил старик. – Мой внук должен получить постоянный доступ ко всем течным омегам, за исключением чужих истинных и меченых, разумеется. При спорных ситуациях с другими альфами у моего внука должен быть безусловный приоритет.
– Что? – возмущённо зашипел Гай.
Нахальная заява. Какое же это «на правах равных»?
Сзади зашуршали шепотки: дедово требование пошло по тоннелю – это касалось всех. Халлар покачал головой:
– У нас такие вещи решают сами омеги. Или бой.
Старик упёрся:
– Вы у них главный? Вот и сделайте так, чтобы любой омега, которого захочет мой внук, принял решение в его пользу. Никаких боёв. Это моё условие.
Ещё бы. В кулачном бою его внучок яйца выеденного не стоит.
– Я не буду принуждать омег вязаться с ним, – отрезал Халлар.
– Извините, но просто «нет» меня не устроит, – заявил старик. – Ваша община получит уникальный опыт и способности моего внука по внедрению к коммунам. Он умеет легально зарабатывать большие деньги и безопасно обменивать их на любые товары. Я не преувеличиваю. С ним вы не будете нуждаться ни в чём. Тогда как ему от вас не нужна ни защита, ни помощь. Ему нужны только ваши омеги, иначе для нас в присоединении к общине нет смысла. Боюсь, всё же придётся прийти к какому-то соглашению…
Халлар непримиримо сложил руки на груди. Кажется, тут мы встряли. Он не мог вот так взять и отменить одно из основных правил клана, которое сам же и ввёл. Вязка возможна только с согласия омеги. Без вариантов. Без «если».
Натянутая пауза стала уже давить на нервы, когда из толпы омег шагнул один из бывших пленников. Такой же лысый, как остальные, с браслетом на ноге. На вид – из тех, что постарше, может, лет за сорок.
– Извините, что вмешиваюсь, – сказал омега бархатным голосом. – Господин Тэннэм, кажется, вы преувеличиваете проблему. Нас не придётся принуждать вязаться с приятным воспитанным альфой. Не знаю, как насчёт ваших омег, но мы согласны. Вы правда думаете, что после клеток мы будем перебирать: этому дам, этому не дам?
По толпе прокатился одобрительный шёпот.
– Да.
– Верно.
– Тут обсуждать нечего.
– Господин Салигер, нас здесь больше сотни, – продолжил омега. – Любой из нас с радостью уединится с вашим внуком по первой его просьбе. Этого вам достаточно?
Несмотря на то, что бывший пленник был даже без трусов, он так чётко влился в их светскую беседу, словно они в каком-нибудь клубе с бокалами шампанского тусили, как в старом кино, а не в подземном тоннеле, цепляясь бошками за паутину.
Старик кивнул удовлетворённо:
– Этого более чем достаточно... Теперь моё третье условие. В нашей норе находится бета. Он оказывал моему внуку полезные услуги, а взамен Хитэм обещал сохранить ему жизнь. Бету нужно будет отпустить. Невредимым.
Во дела! Эти проходимцы даже с коммуном сторговались! Наверняка на такой же «добровольной» основе, как и с нами. Но раз так, то дед прав. Если альфа дал слово, оно должно быть исполнено. Это не изменят ни войны, ни зачистки, ни столкновение галактик.
– Много он о вас знает? – спросил Халлар.
Старик уверил его:
– Ничего, кроме имени Хитэма. Коммун был доставлен в нору без сознания и также будет вынесен наружу.
– Если так, отпускайте, – согласился Халлар. – Что ещё?
– И последнее... – Старик обернулся ко мне. – Уважаемый Дарайн сообщил, что у похищенного омеги с большой вероятностью может начаться течка. Поэтому… что бы ни случилось между ним и Хитэмом… в связи с этим… я хочу, чтобы к моему внуку не было никаких претензий.
Халлар аж зубами заскрипел от злости. Бернарда тоже покоробило.
– Вы требуете простить изнасилование?! – прохрипел он.
– Не требую… Прошу.
Старик косился на Тара, ведь просьба была к нему по большей части. Дурик стоял у стены с непроницаемым лицом, съёжив плечи, и, судя по виду, думал о чём-то глубоко своём. Но мы-то понимали, что ни к одному разговору в жизни он не прислушивался так внимательно, как к этому.
– То есть вы такую возможность допускаете? – возмутился Бернард.
Прикосновение его взгляда на старика подействовало, как и на младшего Салигера: он принялся оправдываться:
– Мой внук будет поставлен в безвыходное положение!
– Выход есть: не насиловать!
– Представьте себя на его месте! Молодой альфа, наедине…
Халлар взревел:
– Я бы на его месте подумал, смогу ли сам себя потом уважать?
– Хитэм взрослел без единого омеги вблизи! – умолял старик. – Он уважает себя за талант обманывать коммун. С омегами его самоуважение не связано! Поймите, у него нет причин бороться с искушением!
– А нежелание омеги – не причина?
– Даже если Хитэм захочет сдерживаться, у него нет опыта борьбы с собой. Он перед зовом приманки беззащитен! Как ваш сын в ближайшем времени, когда его настигнет взросление! – Старческий палец указал на Арона, который тут же запомидорился, аж грудь багряными кляксами пошла. – И почему вы не допускаете, что омега может отдаться добровольно? Как я слышал, у вас свободные нравы!
– Он обещал! – вскричал Тар, аж эхо по трубе прокатилось. – Обещал, что только я… приглашён… на все его течки… до конца жизни…
Тар говорил всё тише, тише, пока не умолк, поддавшись сомнениям. Он сам не верил в то, что сказал, понял я. Однажды битый ложью своего омеги, он потерял ориентиры, не осталось для него ничего надёжного, ничего вечного. Хотя конкретно вот это обещание Льен до сих пор не нарушил. Но его «ненавижу» и «я задолбался тебя жалеть» раскатали самооценку Тара в блин, и последняя неделя, проведённая вдвоём за дверями бокса, похоже, ничего не исправила.
Хорошо хоть, что дурик не понимал, насколько ничтожно он смотрится сейчас в глазах бывших коммунских пленников и пытливого старика. Мол, да, братцы, типа мой омега вполне может трахнуться с другим.
Причём ни я, ни Арон с Гаем не могли стопроцентно гарантировать обратное. Омежья душа – потёмки. Да и Халлар, тоже больно битый непостоянством Льена, не заступился за своего любимца.
– Господин Леннарт… – виновато вздохнул старик. – Я понимаю ваше негодование. Клянусь, мне вовсе не доставляет радости ставить вас перед таким выбором. Тем более учитывая моё уважение к вашему отцу и к вашим личным заслугам. Но если вы согласитесь не наказывать моего внука за его… возможную ошибку, то есть шанс, что Хитэм успеет вернуть вам Льена до того, как начнётся течка. Если потребуется, мы предоставим помещение в своей норе, чтобы вы с вашим омегой могли уединиться. Если же вы сейчас не откажетесь от мести, боюсь, я буду вынужден отменить всю сделку. Мёртвый или искалеченный внук не входит в мои планы. Тогда ищите нору сами, но знайте, что её не нашли ни крысы, ни ловцы, а они неплохо знают эти тоннели, в отличие от вас. Даже если вам посчастливится найти нору, поиски займут немало времени. И в таком случае Льену точно придётся провести эту течку вдали от вас.
Вот же нагибаторы хреновы! Это у Салигеров явно семейное. Загнать в угол и вынудить поступить так, как им выгодно.
Что нам теперь с ним делать? Пытать старого деда, чтоб открыл, где эта их нора? Даже если б мы решились, усилия наши пропадут зазря. Полудохлая тушка в инвалидном кресле – настоящий альфа, который знает, что такое преданность. Он выехал из норы, прекрасно осознавая, что в случае облома с шантажом живым туда рискует не вернуться. Он из тех, кто с восторгом сдохнет, если это чем-то поможет его дражайшему внучеку.
Тар причины и последствия чужих поступков анализировать не умел, насколько я его знал. Ему всё просто: либо он поимеет долгожданного Льена сегодня же с вероятностью пятьдесят на пятьдесят, либо вероятность такого исхода дня станет для него нулевой.
С бесстрастным видом Тар шагнул к Халлару и протянул ему ПЛ и «танатос».
– Я не буду мстить, – сказал он старику.
По тоннелю прокатился шёпот облегчения. Спасовавший Тар избавил омег от дальнейшего бродяжничества по неведомой подземке, где угрозы на каждом шагу. И ловцы тебе, и крысы на любой вкус: хочешь – варёные, хочешь – живые. Заметил я и несколько осуждающих взглядов. Равнодушие Тара показалось некоторым предосудительным. Омеги не подозревали, какой внутренний шторм может скрывать его деревянное выражение лица.
Халлар с презрительным видом взял оружие Тара. Ему тоже не по нутру было, что тот поддался дедовым байкам так легко. Можно подумать, на его месте сам Халлар начал бы буксовать. Чем буксовать-то?
– Убедили, господин Салигер, – неохотно выдавил старейшина. – Только у меня тоже условие. Сговорятся они там по доброй воле – никаких претензий. Но если изнасилует… уважения нашего пусть не ждёт. В качестве штрафа пригонит сорок кубов провианта, раз такой ловкий. А потом проведёт полгода в карцере. Кормить будем наравне со всеми, но, пока будет сидеть, никаких ему омег. Вы же хотели на правах равных? Это минимальная кара. Своему я бы ещё и потроха отшиб… Правда, из моих воспитанников на такое никто не способен, – заключил он с гордостью.
Как по мне, слишком хорошего Халлар был о нас мнения. Когда я с течным Льеном в одной кабине ехал, то не набросился только из-за пистолета в его руке.
– Это справедливо, – согласился старик.
Его линялые глаза блестели триумфом. Ещё чуть – с кресла своего вскочит да в пляс пойдёт. Он умудрился выклянчить своего внучека у самой смерти.
– Мы принимаем ваши условия. – Халлар протянул ладонь. – Добро пожаловать в клан, господин Салигер.
Рукопожатие скрепило договорённость. Наш клан пополнился двумя проходимцами.
– Будьте добры, господин Тэннэм, – сказал старик, – подайте эту железку.
Взяв кусок арматуры, который я с самого начала приметил, дед нажал её концом на один из кирпичей в стене. Несколько секунд ничего не происходило, а потом кирпич бесшумно ушёл вглубь. Халлар поразился:
– Только не говорите, что вход…
– Один из входов здесь, – улыбнулся Салигер. – Я старый, больной, какие мне далёкие прогулки?
Ах, ты, седой лис!
Кусок стены вместе с известковыми наплывами отъехал в сторону. Вот тебе и телепортация. Старик поправил фонарь, лежащий на коленях. За стеной скрывался тоннель метров пять в ширину, выложенный кирпичом. Пол ровный, сухой и будто подметённый.
С опаской я шагнул вперёд. Чтобы войти в тоннель, пришлось подняться на высокую ступеньку. У входа под ногами валялась какая-то доска, похожая на крышку от стола. Поднял: действительно – крышка от стола, следы остались от выломанных с мясом ножек, я даже учуял запах потревоженного лака на сколах. Совсем недавно стол был целым.
Вот почему инвалидное кресло не оставило следов на песке, когда старик выезжал. Он по этой доске скатился и обратно её зашвырнул. Изворотливый дедок. Прибедняется, косит под старого-больного, а сам ещё ого-го, столы ломать дури хватает.
– Не поможете? – попросил Салигер. – Вниз было проще.
Халлар с Бернардом подняли его вместе с креслом на ступеньку.
– Ещё прошу удалить следы ваших ног. – Старик осветил фонарём пару травяных мётел, что стояли, прислонённые к стене у входа. – Опровские сыскари не должны понять, в каком месте вы исчезли. Подметите по обе стороны от входа как можно дальше.
Мётлы передали за дверь.
Один за другим омеги поднимались на ступеньку. Гай галантно подавал каждому руку, как Керис учил. Этому хоть бы за пальцы омежьи потрогаться.
Инвалидное кресло бесшумно и довольно шустро покатилось по ровному бетонному полу. Нам пришлось догонять скорым шагом. Фонарь на коленях старика освещал дорогу метров на двадцать вперёд.
Стены здесь были выложены тем же рыжим кирпичом, что и в предыдущем тоннеле, но чьи-то трудолюбивые руки остановили разрушение. Корни не торчали из щелей, кое-где виднелись заплатки: выкрошенный кирпич был заменён на новый, светло-жёлтый, со следами свежего цемента. Бетон на полу тоже явно свежак, не ровесник древним стенам.
– Не похоже на канализацию, – заметил Халлар, зевая по сторонам. – Что это за место?
– Находка покойного супруга, вечная ему память, – отозвался старик. – Он с юности историей интересовался. Их была группа исследователей. Всё мечтали отыскать тут клад хеттанских князей. Потом студенчество закончилось, его друзья завели семьи. Мой будущий супруг остался наедине со своим увлечением. Мы тогда только познакомились. Я был очарован и не мог ему отказать. Пришлось за омегой под землю лезть. Клад мы не отыскали, но нашли скрытый тоннель, и не один…
Он мечтательно заулыбался. Мне не хватало фантазии представить этого ветхого деда влюблённым. Да они с его историком сами времён хеттанских князей!
– Супруг считал эти тоннели частью первой саардской канализации, – продолжил старик. – Современную проложили ниже, а эту забросили. После поражения от арданцев в прошлом веке кто-кто из местной знати решил обустроить здесь убежища на случай новой оккупации. Супруг считал, что нора – одно из таких убежищ. Мы решили оставить её нашей тайной. Личное укрытие, место для свиданий… Романтика. – Дед усмехнулся. – Дальше – свадьба, родился сын. Подземные прогулки забылись… А потом авария на дороге лишила меня и ног, и супруга. Он не узнал, что тайна нашей молодости спасла нам с Хитэмом жизнь.
Старик умолк, видимо, задетый за живое воспоминаниями.
– Убежища могли спасти не только вас, – заметил Бернард.
– Я не успел даже семью сына предупредить! – Старик обиделся на упрёк. – Вы забыли, как зачистка шла?
– Извините, если оскорбил. – Оказывается, Бернарду не стрёмно было и прощения попросить. – Зачистку я не застал. Был на фронте. Пытались отбить у Сорро порт Шигула.
– Общая ошибка, – проворчал дед. – Все думали, что война идёт с Сорро, пока в спину не били свои. Так и у нас. Утром проснулись – нет связи, встал транспорт. В дома врываются солдаты и расстреливают всех подряд. Сюда, в тоннели, многие спустились. Ни еды, ни чистой воды. Коммуны с оружием рыщут. Непонятно, кто враг. Вот каждый альфа и бился за себя, за свою семью, против всех. Чем мы защитились бы – инвалид и ребёнок? Оставалось прятаться. Поначалу думали: переждём и выйдем...
Луч фонаря упёрся в стальную дверь. Сбоку виднелось табло для набора кода. Дед подкатил ближе, быстро натыкал какую-то комбинацию цифр.
– И всё? – Халлар скривился пренебрежительно. – А если сюда с болгаркой заявятся?
– Здесь установлен электронный сторож, – отозвался старик. – Фиксатор движения и камеры. На грызунов не реагирует, а если движется что-то покрупнее – внутри срабатывает сирена. Оттуда можно активировать капсулы с парализатором. Если нарушена целостность двери или дважды неправильно набран код, капсулы активируются автоматически. На случай, когда у нас что-то случилось, и мы не можем активировать вручную.
– Ого! – сказал Халлар уважительно. – Яд не проще было найти?
– Мы стараемся не делать непоправимых ошибок, – ответил дед. – Можно самим случайно набрать не те цифры.
Я полюбопытствовал:
– И что – ловился кто-нибудь?
– До сих пор – нет.
В двери что-то щёлкнуло. Старик подцепил пальцем за край и распахнул перед нами вход в эту свою нору, из которой мощно пахнуло альфьими феромонами.
– Прошу, господа, – пригласил он. – Проходите.
Вкатившись в дверь первым, он клацнул выключателями, и яркий свет залил низкий зал метров тридцать длиной, заставленный чем ни попадя. Тут и разномастные диваны, похоже, натасканные откуда придётся, и богато украшенные резьбой книжные шкафы под потолок, а рядом самодельные полки, на скорую руку сколоченные из неошкуренных досок.
Посреди зала стоял старинный обеденный стол на двенадцать персон, а напротив на стене красовался тёмный экран современного навороченного телика. В углу была устроена обложенная белым кафелем кухня с электрической плиткой и раковиной. Из клетки на холодильнике недовольно косился на нас попугай.
И везде: на линолеуме пола, на всех горизонтальных поверхностях что-нибудь валялось, стояло или лежало. Чайные чашки и тарелки, припорошенные пылью газеты и книги, снятые наспех шмотки и шлёпанцы, столярные инструменты на журнальном столике, какие-то непонятные приборы с проводами... Я заметил мятый зимний шарф и вязаную шапку на кресле – в июле-то! Уборкой тут явно не заморачивались.
Старик покатился вглубь зала, ловко лавируя между мебелью. За всем этим пестроцветьем я не сразу заметил двери, которые вели в какие-то другие помещения.
Бывшие пленники рассасывались по залу, заполняя собой всё свободное пространство. На один из диванов уложили Карвела, на другие – течных омег.
– Аптечка в этом шкафу, – показал старик. – В большой бутылке спирт. Руки можно вымыть в ванной, это вторая дверь направо. Уборная – третья дверь. Вот здесь кладовая. Берите всё, нам отсюда уходить. Что останется – пропадёт. К сожалению, объёмной посуды нет, обед придётся готовить в несколько приёмов.
Кто-то из омег уже радостно полез по шкафам на кухне. Соскучились по домашней работе, что ли? Другие охотно принялись шарить в ящиках с одеждой, которые показал дед. Обнажённые тела стали прятаться под яркими коммунскими майками и рубашками. По рукам пошли шорты, спортивные трико, брюки.
Несколько одетых омег пытались нарядить «суперов», которые испуганно сбились в кучу у стенки. Ничего, обвыкнут. Рисс тоже от всех шарахался. Поняв, что вроде засад с вооружёнными противниками здесь не предвидится, а входную дверь плотно закрыли на кодовый замок, я отпустил его руку.
У дивана, где лежал Карвел, Гай вскрывал новые шприцы. Халлар озадаченно шарил в коробке с красным крестом, выискивая катетер для переливания.
– Оставьте немного крови себе, господин Тэннэм. – Подошедший Бернард остановил Халлара. За его спиной толпились омеги. – Здесь восемь добровольцев с универсальной группой. Это из тех, кого я успел опросить. Вашему раненому будет достаточно. Ещё у нас есть хирург.
– Тормод Эльмир. – Бывший пленник в оранжевых штанах пожал руку Халлару.
Тот глянул недоверчиво:
– Что, и медицинское училище закончил?
– Докторантуру, – снисходительно кивнул Тормод.
Халлару, как и мне, ни о чём это не говорило. Врач, доктор – разве не одно и то же?
– И много ты огнестрелов видал? – покосился старейшина.
Врач-доктор пожал плечами:
– Ни одного, если честно.
– Тормод органы пересаживал, господин Тэннэм, – заступился Бернард. – Доверите?
Халлару возразить было нечего. Он уважительно оглядел Тормода и уступил ему место возле раненого.
Повезло клану. Это вам не художник какой-нибудь. Такой доктор при нужде и печёнки-селезёнки нам пришьёт новые, благо доноров среди коммун предостаточно. А ведь я и его изначально в альфохлам записал, дурень.
По залу понёсся аромат жареных колбас. Омеги выстроились в цепочку и передавали харчи из кладовки в кухню: консервы, сетки с капустой и морковью, связки вяленой рыбы, крупы в прозрачных банках. Я усадил Рисса на свободный краешек кресла и довольно вручил ему космический тюбик с чем-то бордовым, который спёр в Институте, в отделении, где держали «суперов». Малыш только глянул – и меня затопило его радостью.
– Еда! – заулыбался Рисс, откупоривая тюбик.
Можно подумать, его в клане недокармливали.
Я попробовал на палец – бордовая кашица оказалась обыкновенной сырой свеклой, смешанной с чем-то вроде сметаны. Без соли, без приправ. Гадость редкостная. Но Рисс присосался к тюбику, блаженно подкатив глаза. Конечно, если его одной этой дрянью с детства пичкали, ему свекла божественным нектаром кажется. У нас бы никому в голову не пришло давиться ею сырой.
– Электричество, смотрю, не жалеете, – сказал Халлар старику. – Тыреное?
Старый Салигер с довольным видом взирал на суету в своём жилище.
– Подключение к магистральному кабелю, – похвастался он. – Сам ещё по молодости смухлевал. Почти полвека держится.
Удобно всё-таки в городе прятаться. В Гриарде ближайший столб электропередач за десяток километров.
Старик вытащил из шкафа пачку сигарет.
– Курите?
– О, силы небесные! – Халлар с вожделением уставился на табачные вонючки. – Вы серьёзно?
– Проходите за мной, – позвал старик, направляя инвалидное кресло в конец зала.
Я попёрся следом. Надо же проверить, что там ещё есть, в этой норе. Деду я по-прежнему не доверял.
Проходя мимо приоткрытой двери, я заметил за ней небольшую комнатушку, которую почти полностью занимала просторная кровать. Поверх обоев в цветочек стены были заклеены фотками, по виду вырезанными из журналов.
Я встал на входе, разявив рот. Со всех стен на меня таращились изображения обнажённых омег. Причём не просто голых, а намеренно сфотографированных в похабных позах. Кто с раздвинутыми ногами, кто с откляченным задом, связанные, с проколотыми сосками, с ягодицами в потёках смазки, с торчащими членами... Специально сделано, чтобы возбуждать! Охренеть просто!
Халлар говорил, что до войны для альф выпускали такие журналы. Но одно дело басни старейшины слушать, от которых в штанах всё колом, другое – увидеть своими глазами… С тем же результатом.
– Спальня Хитэма, – с усмешкой объяснил старик, будто мы не догадались.
Отсюда феромонами коротышки несло со страшной силой. Какая нафиг спальня? Коню понятно: дрочильня это.
На тумбочке и на полу валялись несколько старых журналов с замусоленными краями. «Альфатрах» – прочитал я заголовки. Тот самый, которым Халлар умилялся в своих рассказах. Пятьдесят восьмого года выпуска, предвоенные. Издроченные, конечно, вдоль и поперёк, омега в руки возьмёт – забеременеет.
– Это папа? – ахнул Арон за моим плечом.
Я проследил за его выставленным пальцем и присвистнул. Среди изображений голых тел знакомые волны каштановых волос я признал мигом. И ведь точно – он!
Совсем молодой Керис призывно растянулся на чёрно-лакированной поверхности. Изящные руки – за головой, нежные выступы рёбер, безупречно плоский живот, который я застал уже растянутым ежегодными беременностями. Губа прикушенная. Этот манящий взгляд знал каждый, кто сталкивался с Керисом в течке. Прям так и звал залезть на него.
Лежал он на здоровенной штуке с ножками и чёрно-белыми полосками сбоку. Неужели это и есть загадочный рояль? Так вот он какой. И вот он какой – Керис. В жизни бы не поверил, что наш суровый воспитатель в юности сверкал прелестями перед камерой, снимаясь для альфьих журналов.
– Ты сын Кериса Аррадо? – поразился старик словам Арона. – Он жив?
– Неделю назад живым видел, – отозвался Арон. – Вы чо – его знаете?
– Все его знали, – произнёс дед с восхищением. – Двое гениев – гордость консерватории имени Файласта. Вейнар Линн и Керис Аррадо. С семнадцати лет сольные концерты давали. Я бывал на всех, что шли в Саарде.
– А мы ни на одном… – протянул Арон, разглядывая голобёдрого папашу. – Почему у него глаза такие большие?
На порванной скуле Арона уже темнела пара аккуратных швов – Тормод не растерял врачебное мастерство за годы плена.
– Косметика, – буркнул Халлар и, вытолкнув нас из спальни, захлопнул дверь.
Тут я и очнулся. А то разахался там, будто омег в бесстыдных позах мало видал. Не подумал, что вряд ли какому альфе понравится, когда левые чуваки лезут без спроса в его интимную жизнь.
Но Керис-то, Керис! Каков!
– Чо за «сметика»? – пристал Арон.
– Сюда, пожалуйста, – позвал старик, распахивая тяжёлую металлическую дверищу.
Мы с Халларом прошли за ним в полутёмное помещение с бетонным полом, следом прицепился Арон.
Тусклая лампочка освещала пустой коридорчик, в конце которого виднелась ещё пара дверей, одна из них – запертая на засов и с затемнённым окошком наверху. Мне показалось, что за ним горит свет.
А эта нора куда больше, чем на первый взгляд.
Старик подкатил к стене и открыл спрятанную вместительную нишу, куда взрослый альфа целиком бы влез. На дне ниши я заметил следы пепла. Присмотрелся: под ногами кто-то подметал, но частицы пепла въелись в бетон и тут.
– Отсюда отличная тяга, – сказал старик, прикуривая сигарету. – Труба выходит на поверхность.
Вытягивало действительно отлично. Табачная вонь ощущалась едва заметно, не то что в боксе Халлара.
– Э-э-э, господин Салигер… – смущённо обратился Арон. – Вы там, в тоннеле, сказали, что меня ещё не настигло взросление… А почему вы так подумали?
В полутьме было заметно, как побагровели его уши.
– Это очевидно, – по-доброму улыбнулся дед. – Вокруг полно течных омег, а ты спокойный, как слон. Вон взрослые альфы нервничают…
– А-а-а-а… Так это затычки в носу! Вот, видите? – запротестовал Арон, испугавшись, что вот-вот спалится со своими нестандартными предпочтениями. – Я ничуточки запах не чую. Скажи, пап! А так-то я уже… ну… взрослый.
Усевшись прямо на пол, Халлар смаковал никотиновую палочку, отрешившись от всего на свете.
– Нет ничего плохого в том, чтобы быть ребёнком. – Старик Арону не поверил. – Не переживай, повзрослеешь. Всему своё время.
Лучше бы для Арона это время не наставало.
Я не смог удержаться. Сунул любопытный нос в нишу, задержав дыхание, чтоб не нюхать сигаретный смрад. В верхней части ниши чернел прямоугольник провала – видимо, это и была труба. Устроители убежища позаботились о притоке свежего воздуха.
В ширину ниша была почти с метр, но следами пепла было усыпано всё её дно. Неужели дед курил, разбрасывая пепел аж на метр? Ответ дали пятна копоти на стенках.
– Вы тут жгли что-то? – поинтересовался я.
– Нужно куда-то девать тела, – спокойно ответил дед.
– Тела?
Халлар раздражённо цокнул:
– Думаешь, он всю жизнь над журналами в кулак наяривает?
Ах, вот оно что! Конечно, не мы одни такие умные приходовать пастушков. Коммунский срандель как заменитель омеги, конечно, фуфло, но на безрыбье сойдёт… А после использования рваные тушки только на удобрения и пускать. Правда, мы их никогда не сжигали. Так, прикапывали иной раз, а чаще просто вышвыривали из багажника в лесополоске.
– И много вы пожгли? – Арон тоже понял, о чём речь.
– Загляните за дверь. – Старик указал пальцем с какой-то гордостью.
Я шагнул к дверям, открыл ту, в которой не было окошка. Посреди абсолютно пустой комнаты возвышалась громадная куча высотой мне по пояс. Серая куча спрессованного от времени пепла.
Сотни… Несколько сотен.
– Поначалу он их таскал через каждые дня три, – сказал старик, выпуская изо рта клубы дыма. – Что поделать – юность. Я замучился повторять, как он рискует… Годам к двадцати трём полегче стало, успокоился. Где-то раз в неделю пистолет мне заряжал.
Дед глубоко затянулся сигаретой. Все сотни бет, прах которых был свален в соседней комнате, прикончил этот доходяжный старичок в инвалидном кресле. Я по себе знал, что добить коммуна, которого ты поимел, нереально. Рука не поднимется, это как через свою сущность переступить. Его хочется собрать, растерзанного, заново, восстановить всё, как было, беречь и защищать. Мучения его видеть – будто по сердцу кто кислотой плеснул. Не знаю, может, наша альфья психика считала оттраханного бету омегой, который может быть от тебя беременным?
Так или иначе, добивать должен кто-то другой. Внучок его, возможно, в жизни никого не убил, чтоб прям досмерти. Но вообще, жёсткие типы эти Салигеры. Живут себе спокойно, сметают труху от своих жертв в совочек и складируют у себя же за стенкой.
Я любопытно заглянул в окошко в соседней двери, что была заперта на засов. Там действительно горел свет. Прибранная, уютно обставленная комнатка, не чета неряшливому залу. Низкие кресла, светленький коврик на полу. Телик показывал какой-то концерт. За шторкой в углу торчала лейка душа – кажется, прямо там была купальня устроена. Широкое ложе, застеленное покрывалом. А на нём, покачивая ногой, листал книжку одетый в минишортики… омега? Молоденький, лицо милое, чёрные пряди надо лбом кудрявятся. Я аж залюбовался.
– Это Дамил, – сказал дед за спиной. – Вас он не видит. Стекло тонированное.
Омежье имя, у Вегарда сынка так зовут. Но дед ведь сказал, что омег у них нет… Почему его держат за дверью с засовом?
Заинтересовавшись, к окошку подошёл Халлар, заглянул, отталкивая тянущего шею Арона.
– Дамил? – сказал хмуро.
– Вообще-то его зовут Буч номер какой-то, – отозвался старик, – но Хитэму не нравится. Дамил же звучит приятнее?
Поделка, значит. Просто красивый бета. Я разглядел у Дамила-Буча вертикальную полосу на пупке – след щипцов, отделяющих пуповину плода от инкубатора. Как у Рисса и у других «суперов». Точно! Ведь дед говорил о том, что у них в норе коммун. Отпустить его с миром требовал. Мол, он оказывал его внучеку полезные услуги.
Но какие услуги мог оказывать альфе симпатичный бета в коротких шортиках, которого держат взаперти, хоть и в приличных условиях? Хит Салигер не называл бы омежьим именем просто партнёра по каким-то делам… У него однозначно к этому Дамилу сексуальный интерес.
Чертовщина какая-то. Я уж не говорю о том, что договор между альфой и бетой в нашем мире – запредельная фантастика. Ну, лады, допустим, они договорились – Салигеры умеют добиваться своего, это они уже показали. Трах без сопротивления в обмен на жизнь, бета вынужден был согласиться. Но, блин, как Хит собирался сдержать своё слово и отпустить коммуняку живым? После альфьего узла этому Дамилу одна дорога – в соседнюю комнату.
– Давно он тут? – спросил я.
– Пару лет, – невозмутимо ответил старик, стряхивая пепел в нишу. – Мой внук обещал отпустить его через год.
Невозможно. Хит не мог два года ходить вокруг его стройного тела и облизываться. Неужели коротышка открыл способ трахнуть бету и не разодрать ему все кишки? Член у него не микроскопический, нормального размера, мы все видели. Да и те товарищи из соседней комнаты не просто так сожжены были…
– Как?! – спросил я деда поражённо. – Почему он жив?
– О-о-о… Дамил – наш эксперимент, – ответил он, польщённый моей реакцией. – Вообще-то я просил Хитэма притащить какого-нибудь поделку для моих опытов. Я исследую коммунские способы психического воздействия. После опыта Хитэм собирался использовать его и отправить в печь. Но… опыт прошёл так удачно, что он решил оставить Дамилу жизнь. У меня получилось, – старик хвастливо поднял палец, – внушить бете благожелательность к нам.
– Благожелательность? – не понял Халлар.
– Симпатию. Расположение, лояльность, называйте, как хотите.
Старейшина о сигарете забыл.
– Э-э-э… вы шутите так?
– Отнюдь. – Дед затушил окурок о дно ниши. – Идёмте. Я покажу вам, как Сорро заставил половину населения планеты встать на его сторону.
четверг, 07 марта 2019
Глава 27Глава 27
___________________________________
Не могу не поделиться роскошными фотками самарской канализации. Автор Влад Виноградов.
static2.keep4u.ru/2019/03/07/KAN1bc557582362d72...
static2.keep4u.ru/2019/03/07/KAN22519b18e20bfc3...
___________________________________
Саард, центральная городская канализация
Душный тоннель – труба гигантская: под ногами смрадные лужи, вверху – изогнутый аркой потолок. В ширину он не для альф делался, вдвоём ещё можно рядом идти, втроём – тесно. Внизу в коллектор выходят трубы поуже: то с тарелку размером, то с тазик. Под ноги хлещет из них какая-то мерзость.
Вода – это хорошо. Когда шакалы сдвинут с места баррикады из шкафов и потушат пожар в «Архиве», за нами пустят погоню. Никакой натасканный на феромоны бобик не учует следов на воде.
А вот в воздухе может и учуять, вентиляция тут беспонтовая. Валить надо отсюда как можно скорее. Течных омег, конечно, «некусайкой» залили, но на остальных её не хватило. Любой мало-мальски чувствительный нос их учует. Даже нос беты, стоит им подобраться ближе. А под землю спустят все полицейские кадры Саарда, которых не успел расшмякать «танатос».
Тоннель плавно сворачивал, петлял. Ровно подогнанные кирпичи стен были плавно скошены, цемент без трещин: на века строили. Примерно на уровне колен по стене шла заметная граница: ниже кирпичи были светлые, вымытые, выше – тёмные от налипшей слизи. Наверно, это максимальный уровень, до которого здесь поднималась вода.
Омеги растянулись в длинную цепочку, начало её терялось во тьме с редкими бликами света. Большинству приходилось наощупь идти: светоуказок, которые мы взяли с собой в расчёте на тридцать спасённых, всем не досталось.
Я шагал за Ароном, загребал сапогами холодную воду, прижимая к груди ещё спящего Рисса. Я ему всю дозу «дрина» колоть побоялся, так, немножко ввёл. После случая с Родериком очково. Сзади Халлар тащил на плече Тилана и почти шёпотом пререкался с Бернардом, не желая, чтобы их расслышали омеги.
– …другие ценности, господин Тэннэм, – услышал я. Бернард на ходу перематывал израненные ладони бинтом. – Там, за решёткой – важна сама воля. Всё остальное неважно в сравнении. У этих омег есть мы – наши руки и головы…
Бернард говорил хоть и пылко, но максимально вежливым тоном. Зато старейшина пёр буром:
– Ты не врубаешься? Мои альфы будут упахиваться без сна и отдыха, чтобы прокормить всю эту ораву, которая даже неизвестно, сможет ли родить! И этого всё равно будет недостаточно! Я послушаю, что ты им скажешь, когда половина потечёт в один день и члена запросит.
– Они будут счастливы! – хрипел Бернард. – Они будут течь свободными! И голодать – свободными! Никто из них не заслуживает судьбы коммунского скота!
– Зато заслуживает подыхать с голодухи? Вместе с нашими детьми? Ты восторженный дурак, Холлен! Спишу на воздействие «одиночки».
– Вы ошибаетесь, господин Тэннэм. Скоро поймёте это. И извинитесь.
– Как бы я хотел ошибаться... – вздохнул Халлар.
Я не сразу въехал, почему Бернард не включает свой зелёный пресс и не заставит Халлара извиниться немедленно? Ведь мог же, я чуял. Да и Халлар чуял, по чьему почину у нас полный тоннель омежьих задниц, ведь наскакивал-то не на меня.
Потом дошло. Бернард спустил старейшине наезд потому, что был ему благодарен. Всегда же так, взять хоть довоенные летописи из нашей гриардской библиотеки. В любой битве победу одерживает не безымянный сержант из окопа, а полководец из штабной палатки. Ему все почести, «спасибы» и упоминания в учебниках. А сержанта можно и прессом притоптать.
Ещё Бернард мог опасаться, что его оставят без помощи в саардской каныге в одних оранжевых штанах и с гурьбой голых омег.
– Повтори, Льен... – обеспокоенно сказал Халлар. – Ты не перепутал?
– Что случилось? – насторожился я.
– Завал на пути. Прохода нет!
Расталкивая омег, Халлар рванул в начало колонны, Бернард за ним. Я отдал свою светоуказку Мортону: «Зовите, если что», и тоже направился следом. В хвосте и так достаточно вооружённых альф. За мной увязался Арон. Голоса омег испуганно зашелестели, тревога прокатилась по цепочке.
Впереди от скопившихся светоуказок было светло, как в коридоре Института. Перегородив тоннель, в проходе громоздилась груда битых кирпичей, земли и древесных корней. Под самый потолок нападало, без единой щёлочки, чтобы пролезть. Словно что-то сверху сюда провалилось.
Отняв у Льена карту, Халлар хмуро изучал её, придерживая Тилана на плече. От духоты и испарений помойки лица у всех влажно блестели.
– Не мог я налажать! – выгораживал себя Льен. – Первая развилка должна быть за этой кучей.
Его придурошный костюм ландшафтного дизайнера был заляпан кровью альф. Разгрузка Тара тоже спереди была уделана кровавыми пятнами, только бинт на руке сиял неуместной белизной. На одном его плече без сознания висел Карвел, на другом – «танатос», снайперка и «муха».
– Нет ошибки… – определил Халлар, шурша картой. – Райдон именно тут проходил.
Бернард подобрал осколок кирпича, провёл пальцем по стене. Льен заинтересованно оглядел его с головы до ног, подняв брови.
– Недавно обвалилось, – прохрипел Бернард. – Видите? Сколы свежие. А старые – вот. Сгладились от воды.
Халлар сапогом отбросил самые крупные кирпичи, уложил Тилана на сухое. Забравшись на кручу под потолок, попытался руками отгрести землю. Там зашуршало, сверху посыпалось ещё, затарахтели осколки. Мы испуганно отступили. Халлар съехал по круче, отряхиваясь.
Дерьмовее не придумаешь. У нас два варианта: срочно начать разгребать завал – голыми руками, без лопат. Кого-нибудь может и присыпать. Либо вернуться под Институт и двинуть по каныге в другую сторону.
– Пап! – Арон высунулся из узкой трубы сбоку, на уровне колен. – С той стороны такой же тоннель.
Он выполз в изгвазданной одежде, волоча за собой то ли лохмоты тины, то ли полусгнившие полоски тряпок. Я только сейчас заметил, что у Арона глубоко рассечена скула. Выглядело кроваво, с подбородка капало, но рана не опасная.
Халлар заглянул в трубу и, сунув в зубы светоуказку, с трудом протиснулся внутрь. Для взрослого альфы было тесновато в плечах.
Я проверил пульс Карвела: его сердце качало остатки крови, как сумасшедшее; руки, бессильно свисавшие с плеча Тара – лёд. Бинты на животе оставались чистыми: прижжённая рана не кровоточила. Но раз Карвелу стало хуже, возможно, кровь внутри, по кишкам фигачит потихоньку. Вот тебе и навылет. Ему отлежаться бы спокойно.
Халлар вернулся через минуту, выполз из трубы, вытянув следом какую-то прилипшую к коленям гниль.
– Тоннель идёт параллельно, – объяснил, вытирая чёрные от грязи ладони о штаны. – Тоже на юго-запад.
– Что-то подозрительно… – Бернард покачал головой.
– Прям с языка снял, – согласился старейшина. – Как нарочно – обвал именно в этом месте… Можно, конечно, пойти назад. Но наш фургон – в той стороне.
А карта Райдона и так, и так теперь бесполезна, подумал я. По тому параллельному тоннелю третья группа не ходила. У нас теперь есть только направление.
Впрочем, чего гадать? Шевелиться всяко эффективнее, чем стоять столбами. Я вмешался:
– Карвелу нужна помощь, Халлар. Срочно.
Старейшина нахмурился:
– Ладно, переползайте пока. Льен, идите вперёд. Оставьте Карвела и фляжку, берите омегу. – Он кивнул в сторону Тилана.
– Течного? – Льен заступился за своего альфу.
Халлар указал на Бернарда:
– Думаешь, ему легче будет? Далеко не растягивайтесь, я догоню.
– Это не проблема, – заверил Бернард, который не хотел вешать на других свои трудности.
– Не надо ля-ля, – возразил Халлар. – Ты хреново реагируешь.
Стукнув себя по лбу, я вытащил из разгрузки Карвела носовые фильтры и передал Бернарду. Забыл, прости, друг.
– Арон, рубаху снимай, – сказал я.
Он с готовностью протянул ландшафтно-дизайнерскую тряпку в пятнах тины. Постелив её на краю кучи, я аккуратно уложил Рисса, ноги смуглые всё равно на грязном.
– Ах, ты, фифа какой, – обиделся Арон, надевая подтяжки на мокрые от жары плечи.
Карвела уложили рядом с Риссом. Сполоснув пальцы из таровской фляжки с бухлом, я взял у Халлара медпакет, отгрыз зубами край и вытащил иглу катетера. Руки всё равно грязные – кабздец, не занести бы дряни какой. Арон подсветил, и я вогнал катетер в вену на руке Карвела, зафиксировал пластырем.
Омеги, брезгливо морщась, вползали в залипшую гнилью трубу вслед за Таром и Льеном. Тилан остался, Бернард погнал Тара порожняком. Пока все в эту дырку пролезут, минут двадцать пройдёт.
Карвел был бледный, как трупак, глаза ввалились, нос заострился. По белым щекам проступили яркие веснушки, как насорил кто на морду. Сплоховал я: надо было сразу прижигать, а не брать с собой Карвела на штурм изолятора. Если б ему не пришлось тащить на горбу Рисса, столько крови не вытекло бы…
Халлар уселся рядом на битые кирпичи, хлюпнул на руки остатки пойла из фляжки. Привычным движением воткнул себе катетер в сгиб локтя, чтоб не ширять иглу каждый раз. Я приклеил его откусанным куском пластыря, помог Халлару закрепить в катетере пустой двадцатикубовый шприц. Он немедленно начал заполняться бордовым. Арон вскрыл ещё пару шприцев, чтобы шустрей дело шло: таких порций штук пятьдесят перекачать придётся.
– Какая нужна кровь? – спросил Бернард.
– Без понятия. – Халлар глянул на его жетон. – Твоя может не подойти. У меня универсальная, мы её всем льём.
– А у твоего сына?
– Неизвестно. Он после зачистки родился.
– Зачистка… – Бернард посуровел. – В Приморье тоже… зачищено?
– Везде, – отрезал Халлар, подавая мне полный шприц.
Первая порция крови пошла заполнять пустые вены Карвела. Арон раскрыл пальцами его рот и сковырнул с дальнего зуба комок парника. А то забудем ещё, или Карвел сам раскусит ненароком.
Вытащив из сумки остаток бинта, Бернард отмотал кусок.
– Ну-ка, дай... – Он потянулся к Арону, промакивая кровь с его щеки. Всю морду залило, капало на грудь.
Арон остолбенел, залился краской до бровей, по шее – пятнами.
– Ерунда… – скрипнул тихо. – Зажигалка пролетала… а там облицовка гранитная… и кусок – фигак… чуть не в глаз, – закончил он шёпотом.
– Зашить бы надо, – определил Бернард.
Арон подхватился с места, кулаками стиснув подтяжки от штанов:
– Я это… пойду… Тара догонять.
Отодвинув омегу, он торопливо полез в трубу. Засмущался вконец. Бернард в непонятках посмотрел ему вслед.
Я кивнул Халлару: ну, и когда? Когда ты собрался огорошить сына новостью, что в клан он не вернётся? Старейшина покачал головой, передавая мне второй полный шприц: потом. Не до этого.
Меня стегануло внезапным страхом, но он тут же сменился безмятежностью. Проснулся, мой сладкий. Растерялся в непонятном месте, а потом меня увидел.
– Рисс… – Я улыбнулся ему. – Ты как?
Вяло опираясь на руки, малыш уселся на рубахе Арона. Кирпичи продавили на теле тёмные полосы, сквозь стёршийся грим на шее проступила яркая метка. Одеть бы его – хватит чужим альфам моё разглядывать…
– Спать очень хочется. – Рисс потёр глаза. – У нас получилось?
– Даже переполучилось, – буркнул Халлар.
– Двадцать четыре «супера», – похвастал я, накачивая Карвела новой порцией. – И другие омеги, и восемь… семь альф. А ты в изоляторе сонных игл наловил. Вот какого рожна полез туда?
На него нереально было злиться, вообще, в принципе.
– Мы решили не говорить об этом, – сказал Рисс.
Я отвернулся, пристыжённый. По коридорам Института Рисс шлёпал, полный уверенности и детского азарта. Страх при штурме был мой. Абсолютно, всецело мой. А что моё, то наше. Рисс просто не умел с ним справляться, вот и дал маху.
– Постойте… – Бернард с подозрением уставился на малыша. – Меченый с категорией «супер»? Так вы уже были в Институте раньше?
– Нет! – поспешил я оправдаться. – Нет, это… долгая история. Рисса в поезде перевозили…
Из-за спин омег показался ошалелый Гай. Его пошатывало: то ли от остатков снотворного, то ли от передоза нагих тел вокруг. Он вожделенно выпучился на спящего Тилана со смазкой на бёдрах, присвистнул:
– Девятый. Девять течных сразу! Там сзади ещё двое блюют, скоро тоже…
Очередной омега сунулся в трубу, выставляя напоказ голые ягодицы. Гай тихо заныл в изнеможении. Судя по очумелой роже, он вообще не кумекал, что за движуха идёт. Видел только омежьи ноги, омежьи спины, омежьи члены…
Теперь и до меня стал доходить масштаб бедствия. Кажется, Гаю каюк. И Карвелу, и Вегарду, и Райдону, и всем остальным. У них же нет тормозов! А завтра другие девять потекут, послезавтра новые…
Бернард зачерпнул под ногами полные пригоршни воды и плесканул Гаю в лицо.
Хлебнув помоев, Гай протрезвел от неожиданности. Фыркнул, побагровел, вздулись вены на лбу. Развернулся наехать на обидчика, но споткнулся о зелёную преграду. В обидчике не было ни насмешки, ни враждебности. Понимание. Сочувствие.
Прошла секунда. Гай выдохнул и сдулся.
Знакомься, брат. Бернард Чума Холлен. Видал, как умеет?
– Лучше? – спросил Бернард.
– Да я просто… – Гай вытерся, стараясь не смотреть в сторону трубы, хотя морда сама туда норовила вертануться. – Я столько омег даже во сне не видел, – улыбнулся он, отмазываясь.
– Понял, – сказал Халлар в микрофон и посмотрел на Бернарда. – У нас, кажется, ещё одна проблема. Тар наступил на дохлую крысу в воде. Самое позднее вчера сдохла…
– Плохая примета? Возвращаемся? – сострил Гай.
– Крыса варёная.
Я в тревоге посмотрел на стену: ниже уровня колен – высветленные кирпичи без следа тёмной слизи. Возможно, они не просто водой так вымылись.
Возможно, ошпарились кипятком.
Дело дрянь. Что-то с тех пор, как мы покинули Институт, нам перестало везти.
По трубе мы пролезли последними, перетянув Тилана и Карвела волоком на рубахе. Халлар немедленно направился в голову колонны, к Льену, прямо со шприцом в катетере, продолжая нацеживать новую порцию. Мы – за ним.
Тилана любезно предложил нести Арон. Мы с Бернардом и Гаем по очереди тащили Карвела, перед собой, на весу, чтобы поменьше тревожить рану. Менялись часто: через метров триста руки уже отваливались. После двадцати вливаний щёки Карвела так и не порозовели: висел на руках дохляком и не на шутку меня беспокоил.
Параллельный тоннель оказался шире предыдущего – можно и вчетвером в ряд идти. Но по уровню ниже: помоев здесь было почти по колено. Мокрые штаны облепили ноги. Слой вымытых светлых кирпичей по стенам доходил почти мне до пояса. Значит, если воды прибудет, то детишек «суперов» придётся тоже брать на руки. Из головы всё не шла варёная крыса.
Льен в надежде шуршал картой. Минут пятнадцать протопали – ни поворотов, ни развилок, впереди – могильная тьма, куда не достаёт луч светоуказки. Льен беспокоился:
– Через два с половиной километра у Райдона поворот налево. А здесь его нет.
– Отметь там реальный маршрут, что ли, – предложил Халлар. – Что пока продолжаем идти на юго-запад.
– Чем отметить? – Льен развёл руками.
– Это не так. – Тар впервые открыл рот. – Тоннель постепенно сворачивает вправо. Повернул уже на сорок два градуса. Мы движемся почти ровно на запад.
В противоположную сторону, кхарнэ!
– Сорок два градуса? – Бернард не поверил.
– Тар видит расстояния, – объяснил я. – Не знаем, как. Но всегда точно.
Пришлось передать Карвела Гаю, руки уже ломило от напряжения.
И тут Льен встал, как вкопанный, вывернул светоуказку на максимум. Я посмотрел вперёд и машинально толкнул Рисса за спину.
В луче света, по колено в воде, стоял бета. Один-одинёшенек. Молодой вроде, ростом с Рисса. Крепкое тело обтянуто тесной футболкой, ниже – балахонистые штаны, на лбу – потушенный шахтёрский фонарик. Ладони напоказ: безоружный.
– Нюху своему не верю! – ахнул бета. – Настоящие омеги!
Я вскинул «бесшумку», рядом защёлкали предохранители. Бета поднял руки под наставленными стволами:
– Стоп-стоп-стоп! Я свой! Альфа!
– Альфа размером с коммуна? – прорычал я.
Незнакомец не потерял самообладания:
– Запах вас не убедит? Я с вечера не мылся.
Я потянул носом, хотел ближе подойти, но Бернард остановил за плечо.
– Штаны сними, – скомандовал он незнакомцу. – Коммуны приманку синтезируют. Им феромоны альфы подделать – раз плюнуть.
Точно. Яйца так легко не подделаешь.
– Э-э-э… – Незнакомец заёрзал. – Что-то боязно оголяться, когда вы в брюхо целите…
– Снимай! – потребовал я.
Недовольно подкатив глаза – мол, ну что за упрямцы – он приспустил штаны. И – точно! Трусы мог и не стягивать, стояка у бет не бывает. Альфа-коротышка!
Мы убрали оружие.
– Видишь во тьме? – с подозрением спросил Бернард.
Незнакомец щёлкнул по фонарю на лбу:
– Вас услышал – и выключил. Мало ли кто ходит? А тут – омеги… – Он расплылся в улыбке.
Старейшина передал полный крови шприц Льену и вышел вперёд.
– Я Халлар Тэннэм, – объявил. – Это мой клан.
– Клан? – Альфа поднял брови. – Вы все родственники, что ли?
Халлар кивнул:
– Будем.
Незнакомец приближался недоверчиво, взгляд бегающий – по стенам, по лицам. Он жадно втягивал носом: полный тоннель омежьих запахов не мог оставить альфу равнодушным.
– В вашем клане вольные нравы, да? – ухмыльнулся. – Хитэм Салигер. Можно просто Хит.
Он остановился в нескольких шагах от нас, напряжённый, словно в любую секунду ждал гадости. Его светлая грива была спутана отдельными колтунами длиной до плеч, связанными сзади, щёки тщательно выбриты до единой волосинки. У Гая хотя бы фигура альфья, а этот – как есть бета. Но далеко не коммунский взгляд пожирал тела за нашими спинами.
– Голенькие… – пускал он слюни. – А запах… Это что – течка? Силы небесные!
Мы напряглись – мало ли, вдруг перемкнёт его, и набросится. Но этот Хит вроде держал себя в руках, несмотря на то, что его заметно трусило. Не похож он был на дикаря. Рожа слишком умная. Хитрая.
– Думал, уже не увижу никогда! – восхищался он. – Я в шоке, братья! Вы где их набрали столько?
Льен покачал головой:
– Ты не поверишь...
– Здесь много альф? – спросил Халлар с надеждой.
– А в мою нору тебя сразу не отвести? – саркастически произнёс Хит. – Может, ты сначала расскажешь? Сколько у вас альф, омег, оружия?
– Понимаю.
Видимо, жизнь научила коротышку не доверять каждому встречному. Такие уроки легко не даются.
Мне тысяча вопросов кололи язык: кто, как, где, сколько? Халлар начал о насущном:
– У нас мало времени. Мы серьёзно… нашумели наверху. Сюда за нами спустится вся полиция Саарда. Для тебя здесь тоже будет опасно. Знаешь, как отсюда выйти за город? На Залесское шоссе.
– Конечно, знаю. – Хит рассеянно пожал плечами, не отводя взгляда от роскошного зрелища за нашими спинами.
– Поможешь нам выбраться? По пути отвечу на любые вопросы.
– Вам нужно подняться на уровень выше. – Хит указал пальцем в потолок. – Из верхнего тоннеля будет спуск к заброшенному участку метро. По рельсам дойдёте.
Оглядевшись по сторонам, я не нашёл ничего, похожего на лестницу – одни и те же кирпичи везде, куда достаёт свет. На стене, ровно напротив того места, где стоял Хит, по тёмной слизи шла вертикальная полоса, будто процарапал кто-то. Странная полоса…
– И как подняться на уровень выше? – спросил Халлар.
Хит отвернулся от омег, мгновенно став серьёзным.
– Шустрый какой, ишь, – сказал он холодно и взглянул на свои наручные часы. – Ну скажу я, а мне что с того? Не-е-ет, приятель. Давай так: я вам – секрет, вы мне – одного омегу.
Надо же. Пробивной тип этот коротышка.
Рисс сопел в моё плечо, кутаясь в грязную аронову рубаху, что доходила ему до бёдер. Омеги растерянно топтались сзади. Кажется, они не совсем въехали, что происходит. После тягучего однообразия Института – резкий такой движняк.
Бернард не выдержал:
– Омеги не вещи, чтоб заключать на них сделки!
Хит покосился на него, тут же отпрянул, будто ожёгся о зелёное, оправдываться начал:
– Вещи?! Да я… на руках носить буду! У меня жратва никогда не кончится! Я под коммун мимикрировал, добуду, чего душа изволит! Нора вместительная, безопасность по высшему классу! Все удобства, телик – полста каналов, выход в сеть. Я столько лет жду, с кем мне всем этим поделиться! Не бойтесь, миляги, не прогадаете!
– У нас другое предложение, – сказал Халлар. – Присоединяйся к клану. Получишь не одного омегу, а сколько захочешь.
Хит скривился:
– Ага, нашёл дурня. Вы себя видели, детины? «Сколько захочешь», – передразнил он. – Скорей президент Сорро в отставку подаст, чем мне там что-то перепадёт. Не та весовая категория. Чтоб я чужих детей кормил? Щаз.
– В клане омег раз в шесть больше, чем альф, – признался Халлар. – Хватит всем. Идём с нами. Разве тебе одному не надоело?
– Надоело – слабо сказано, приятель. – Хит покачал головой. – Об одиночестве я мог бы на выпускных курсах лекции читать. Но и живой я до сих пор, потому что один. Так что давай разойдёмся по-хорошему. Я твоему клану – выход наружу, ты мне – омегу. Любого, мне не до жиру. – Остановившись в паре шагов от нас с Риссом, он потянул носом, передёрнулся: – Только не этого, альфой отдаёт, фу. Меченый, что ли?
– Мы не распоряжаемся их жизнями! – отрезал Бернард.
Он сверлил Халлара своими лазерами, чтоб тот даже не думал уступать шантажисту. Старейшина колебался.
Да припугнуть наглеца – и все дела. Нас много. У нас пушки.
Коротышка развёл руками:
– Хорошо. Постоим, поторгуемся. Только сначала… – Он снова взглянул на наручные часы. – …краткий экскурс в реалии саардской промышленности. А то вы приезжие, как я понял. Так вот… В Саарде сто семьдесят три крупных перерабатывающих предприятия. Я б рассказал о них подробно, но в данный момент нас интересует консервный завод «Чемпион». Их персиковый мусс пробовали? М-м-м… очень уважаю.
– Причём тут… – Халлар терял терпение.
– «Чемпион» сейчас ровно над нами – метров десять вверх. – Хит самодовольно улыбнулся. – Пока мы тут с вами спорим, там проходит этап стерилизации многооборотной тары. Попросту – банки моют. А ровно в десять тридцать этап закончится, и завод совершит залповый сброс жидких отходов прямёхонько в этот тоннель. То есть: нам под ноги выхлюпают где-то с десяток цистерн всякой бурды.
– Кипятка… – вспомнил я крысу и с ужасом глянул на часы: десять ноль семь.
– Ну что ты, какой кипяток? – возразил Хит. – Пока по трубам будет течь, оно остынет, конечно. Градусов до семидесяти. Но живой белок сворачивается уже при сорока трёх. А если пройдёте немного вперёд, то окажетесь под красильно-химической фабрикой имени Седьмой Саардской дивизии. Там вы сваритесь в десять пятьдесят две. Как раз дойти успеете.
– И ты допустишь, чтобы погибли омеги? – возмутился Бернард.
– Вы допустите. Если я не получу омегу в ближайшие… минуты три. – Хит избегал встречаться с ним взглядом, словно чуял, что тут можно встрять под гипноз.
Я сжал за спиной влажную ладонь Рисса. Если влипнем, я посажу малыша себе на плечи, и он сможет выжить… Он выживет!
Десять ноль девять. Чего тянуть-то? Да, коротышка подозрительный, но что, если и правда на руках носить будет? Нам надо убираться на безопасное место немедленно.
Судя по всему, Халлар разделял моё мнение, но на пути к очевидному решению стеной стояло зелёное пламя.
– Холлен…
Чума оступил назад, загородив плечами своих подопечных. Омеги за его спиной потерянно пятились.
– Вы им не хозяин, господин Тэннэм! – прохрипел Бернард.
– А если кто-то согласится по своей воле? – Халлар не хотел с ним ссориться. Или не мог.
– Слишком рискованно, – упрямился Бернард. – Может, там с десяток безумных альф, и омегу порвут так, что он до утра не доживёт?
– А если нет? Если холодильник битком и полста каналов? Свободный выбор! Ради остальных!
– И вы вынудите их делать такой выбор?
– Один спасёт всех!
– Если для вас одна жизнь не ценна, значит, остальные жизни для вас тоже мусор!
Бернард так горел за свою омежью братию, что рядом с ним едва кирпичи не плавились. Ещё немного, и помои под его ногами закипели бы, не дожидаясь залпового сброса.
Не понятно только, почему он эту энергию не направил против коротышки?
– Есть другие предложения? – Старейшина капитулировал: пресс Бернарда – штука непреодолимая.
– У меня есть предложение! – Льен наставил ПЛ на коротышку. – Говори, как попасть наверх, клоп саардский, пока я тебе ливер не продырявил!
Вот это другое дело.
– Не надо! – Бернард прыгнул вперёд, попытался опустить руку Льена, но его грубо оттолкнул Тар.
– Он не враг! – зарычал Бернард Тару в лицо. Кажется, он и коротышку принял в свою команду.
Дурик бровью не повёл. Ему было насрать: Халлар это, чужак со взглядом в сто тыщ вольт, хоть сам Отец-Альфа – его омегу обижать нельзя никому.
Хит подошёл ещё ближе, раскинув руки – мол, вот он я весь. Ствол ПЛ почти касался его груди.
– Что ж, стреляй, красавчик, – сказал он горько. – Только в голову сразу, ладно? Мне давно всё параллельно, на автопилоте живу. Обидно было, что подохну, а так омегу и не попробую. Ну, хоть посмотрел, уже повезло…
Коротышка побледнел, по виску струился пот. Говорил он, будто смирившись, но по телу видно было: весь натянут, словно готовится к атаке. Остолоп: у него никаких шансов.
– Отойди, Льен… – Халлар тоже заметил.
– Через семьдесят два метра посмотрите в потолок, – тем же унылым тоном произнёс Хит.
Мы ничего не успели понять.
Рука Хита метнулась к стволу Льена, рванула вверх. Грохнул выстрел, пуля ушла во тьму. Схватив Льена за руку, Хит дёрнул его к себе, прижал за спину.
И в долю секунды оба исчезли, провалившись под воду.
Чертовщина, колдовство!
– Лье-е-ен! – завопил Тар.
Отбросив стволы, он рухнул на колени, принялся ощупывать руками место, где только что стоял коротышка. Там что – яма?
Я шагнул вперёд, осторожно проверяя ногой – всюду такой же пол, никаких ям. В луче светоуказки не было видно дна от взбаламученной грязи.
Кхарнэ, только не Льен!
Сзади забурлили голоса:
– Куда они делись?
– Что случилось?
– Как это?
Тар утратил невозмутимость, на лице – ужас. Халлар опустился рядом с ним, судорожно обшаривая дно тоннеля по плечи в воде:
– Если дыры нет, значит, есть какая-то дверь!
– Тут щель! – нашёл Тар, провёл по дну ладонью.
Его рука очертила прямоугольник в полу почти на ширину тоннеля и длиной с метр. Я пугливо отступил, чтобы не стоять на двери. А ну как откроется внезапно, и сам туду ухну?
– Он открыл её вниз и снова поднял! – Халлар принялся наощупь исследовать саму плиту под водой.
– Автоматически поднялась, – уточнил Тар. – Для ручного слишком быстро.
– Но как он её открыл? Он знал заранее, что в этом месте…
– Полоса! – вспомнил я. – Вон, на стене!
Ровно напротив колодца! Будто кто-то специально поставил отметку.
– Он остановил нас именно здесь! – прорычал Халлар. – И обвал… Не много совпадений?
Я не поверил:
– Думаешь, заманил нас сюда? К этой двери?
Бред. Коротышка не мог знать заранее, что мы будем здесь проходить.
– Есть! – обрадовался Халлар. – Тар, дай руку. Вот оно, чувствуешь?
– Кнопка?
– Он отвлекал нас болтовнёй, а сам нащупывал её ногой.
– Отходи, – сказал Тар. – Я нажму.
Халлар отдал ему свой ПЛ, потянулся за «мухой»:
– Заблокирую, чтоб не закрылась.
Спаянные общей потерей, они, казалось, забыли о своих распрях.
Тар поднялся во весь рост, с безумными глазами выкрутил висящую на шее светоуказку на максимум, скрестил руки на груди.
И исчез, только над головой булькнуло.
– Держи её, Дарайн! – Халлар ткнул «мухой» куда-то в воду. Ствол заскрипел, корябаясь о камень.
Упав на колени, я сунул вниз «бесшумку» наугад. Шкрябнул металл – кажись, прикладу трындец. Невидимая подводная дверь закусила два ствола и осталась открытой.
– Держится! – Халлар проверил рукой, чуть вниз не сверзился, я подхватил.
Мы отползли подальше.
Вода промочила до плеч – оказалось, в тоннеле не так уж и жарко. Мгновения размазывались в целую вечность, мне было стыдно дышать. Если коротышка и Льен не всплыли где-то в соседнем тоннеле, они уже должны были задыхаться.
Выберемся сегодня – сразу плавать научусь. Первым делом. Чтоб в следующий раз не сидеть, как лоховина, следя за секундной стрелкой, когда мои братья там погибают внизу.
Халлар раздражённо объяснял в микрофон, что произошло: альфы из задних рядов беспокоились задержкой.
– Мне кажется, я тоже смогу… – заикнулся Рисс.
– Даже не думай! – перепугался я.
Шлёпая по колено в воде, из тоннеля явился Бернард, размахивая АМ-300 и чьей-то светоуказкой.
– Он не соврал! – прохрипел нам издали. – Там выдвижная лестница и люк в потолке! Через семьдесят два метра. Наверху никого не видно. Надо подниматься!
– Гай, идите, – махнул Халлар.
Я сверился с часами: десять четырнадцать. Должны успеть.
На поверхности воды появились выплывшие из глубины пузырьки.
С Карвелом на руках Гай протиснулся мимо нас. За ним, с опаской прижимаясь к стене, мимо дыры в полу потянулись омеги.
– Слишком долго, пап! – вскричал Арон. – Нельзя так долго не дышать!
– Сколько спустилось? – подошедший Бернард понял всё без вопросов.
– Тар один, – ответил я, догрызая ноготь. – Мы плавать не умеем.
Льен, кстати, тоже.
– Дайте ПЛ! И… как усилить эту штуку?
Я помог Бернарду подкрутить светоуказку ярче. Он повесил её на шею, сбросил сумку, сунул мой пистолет за пояс. Спустив ноги в пропасть, несколько раз глубоко вдохнул и соскользнул вниз.
Вода сомкнулась над сальным хвостом на его макушке. Мне стало чуть спокойнее: Чума там разберётся.
– Ты… как тебя там… – Халлар связался с Альмором в конце колонны, у которого остался мой наушник. – Все, у кого есть оружие, поднимайтесь и защищайте омег наверху.
Сидя по грудь в помоях, мы со старейшиной не отводили глаз от двери, скрытой под мутной водой. Халлар кусал губы и не маскировал своей тревоги. Тар один стоил половины его войска, а уж кем был для него Льен, я так и не понял…
Мимо замелькали оранжевые штаны: альфы, которых пригнал Халлар, устремились к выдвижной лестнице. Вода хлюпала под их ногами, я дёргался на каждый бульк и грыз кулак, готовый скулить от бессилия.
Тар пятую минуту там. Дольше предела. Всё, утопленник.
Кхарнэ, ну как же так?
Сзади всхлипнул Рисс, не выдержав моего напряжения. Расстраивать его до слёз уже вошло в обычай.
С долгожданным всплеском из воды появился Бернард. Схватившись за край, вытянул на свет знакомую руку в рубцах ожогов. Мы бросились на помощь.
– Опоздали! – взвыл Арон.
Бездыханное тело, синюшная кожа. На губах Тара пузырилась кровавая пена. Я поднял его на руки, обескураженный, ни хрена не представляя, что теперь делать.
– Он мёртвый! – испугался Рисс.
Халлар набросился на Бернарда с неистовой надеждой:
– Его можно откачать? Можно?
– Наклоняй его! Голову ниже! – Выбравшись из провала, Чума обдал нас брызгами.
Мы с Халларом перевернули Тара вниз лицом; Бернард сунул пальцы ему в рот. Дохляк в наших руках содрогнулся, и из его рта выплеснулось нам под ноги – вода, муть, розовое. Тар с жутким скрипом вдохнул и зашёлся в булькающем кашле.
Живой, гад! Я ж говорил, ничто его не берёт.
Бернард с силой хлопал его по спине:
– Давай-давай-давай…
Из Тара хлестало бесконечными потоками, перемежаясь кашлем.
– Что там случилось? – спросил повеселевший Халлар.
– Переоценил свои возможности. – Бернард снова ёрзал пальцами у Тара в пасти, заставляя выблёвывать содержимое кишок вместе с водой. – Внизу затопленное помещение… какая-то комната. Из неё ведёт дверь. Скорее всего, тот альфа с дредами утащил омегу через эту дверь, а потом запер её с той стороны. Ваш пловец всё ручку дёргал, открыть пытался. Ну, и силы не рассчитал. Глупее некуда… Это его омега?
– Истинный. – Я усадил Тара у стены прямо в воду.
– Повезло... Тогда тем более глупо так умирать.
Встревоженный Халлар бесцеремонно светил Тару в глаза. Утопленник порозовел, беспомощно щурился, не прекращая кашлять, и всё не мог надышаться. Бандана съехала набок, выставив наружу искорёженное шрамами ухо.
Бернард перетянул волосы потуже поясом халата. Бинты на его ладонях намокли и пропитались кровью, надо заменить ему… От радости и облегчения я готов был целовать заросшую бородой морду. Халлар признательно тронул его плечо:
– Спасибо.
Бернард покачал головой: не надо.
– Ваши альфы меня из «одиночки» вытащили, господин Тэннэм… У вас гранаты остались? Я могу попробовать взорвать ту дверь.
– Ни одной, – сокрушался Халлар.
– Тогда нужно добыть их. Или хотя бы лом.
В этом тоннеле мы вряд ли такое найдём. Халлар вспомнил:
– Тот маломерок тявкал про ветку метро. Там может быть что-то подходящее.
Я сверил время: десять двадцать одна. Все омеги уже толпились вдали, у выдвижной лестницы, где мелькали огни. Теперь и я видел, что тоннель не прямой, а еле заметно сворачивает вправо. Придерживая на плече Тилана, в ту сторону ушлёпал Арон, за ним я отправил и Рисса.
Схватившись за голову, Тар раскачивался, сидя в воде. Произошедшее выбило его из колеи самообладания.
– Я не смог, не смог, не смог, не смог… – бормотал он, как заклятье.
Да мы все не смогли. Нас, триумфальных завоевателей Института, нагнул какой-то подземный дрыщ.
Бернард вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул: да. Тар по жизни такой, с приветом.
– Брат, успокойся, – попытался я. – Халлар, у тебя фляжка?
– Пустая.
Вытащив нож, старейшина, не жалея лезвия, долбил им, как кайлом, углубляя царапину на стене. Значит, погоня откладывается. Уходим.
Я опустился в воду перед Таром, так, чтобы его не касаться.
– Слушай, брат… С Льеном всё будет в порядке. – Десяток безумных альф, до утра не доживёт… – Мы вернёмся и найдём его. Но сейчас надо убираться отсюда. Крыса была варёная, ты же сам на неё наступил.
Из серых глаз Тара смотрело отчаяние размером с галактику:
– Он ничего не ел с вечера!
Халлар смачно выругался.
Только этого не хватало! Я вспомнил: Льен же неделю назад бросил принимать полынную настойку, которая не давала ему течь! И если он перестал есть ещё вчера… Ну самое, блин, время.
– Тар, мы тоже ничего не ели, – сбрехал я. – Какой кретин перед боем будет жрать? У него же очищение не началось?
Он покачал головой.
– Вот видишь. Времени ещё полно. Коротышка сто раз пожалеет: Льен его заболтает досмерти.
– Невозможно убить разговорами, – возразил Тар.
– Идём. Если ты сваришься, Льену придётся вязаться с кем-то другим.
Возмущённо засопев, он подобрал свой «танатос» и всё-таки поднялся.
___________________________________
Не могу не поделиться роскошными фотками самарской канализации. Автор Влад Виноградов.
static2.keep4u.ru/2019/03/07/KAN1bc557582362d72...
static2.keep4u.ru/2019/03/07/KAN22519b18e20bfc3...
___________________________________
Саард, центральная городская канализация
Душный тоннель – труба гигантская: под ногами смрадные лужи, вверху – изогнутый аркой потолок. В ширину он не для альф делался, вдвоём ещё можно рядом идти, втроём – тесно. Внизу в коллектор выходят трубы поуже: то с тарелку размером, то с тазик. Под ноги хлещет из них какая-то мерзость.
Вода – это хорошо. Когда шакалы сдвинут с места баррикады из шкафов и потушат пожар в «Архиве», за нами пустят погоню. Никакой натасканный на феромоны бобик не учует следов на воде.
А вот в воздухе может и учуять, вентиляция тут беспонтовая. Валить надо отсюда как можно скорее. Течных омег, конечно, «некусайкой» залили, но на остальных её не хватило. Любой мало-мальски чувствительный нос их учует. Даже нос беты, стоит им подобраться ближе. А под землю спустят все полицейские кадры Саарда, которых не успел расшмякать «танатос».
Тоннель плавно сворачивал, петлял. Ровно подогнанные кирпичи стен были плавно скошены, цемент без трещин: на века строили. Примерно на уровне колен по стене шла заметная граница: ниже кирпичи были светлые, вымытые, выше – тёмные от налипшей слизи. Наверно, это максимальный уровень, до которого здесь поднималась вода.
Омеги растянулись в длинную цепочку, начало её терялось во тьме с редкими бликами света. Большинству приходилось наощупь идти: светоуказок, которые мы взяли с собой в расчёте на тридцать спасённых, всем не досталось.
Я шагал за Ароном, загребал сапогами холодную воду, прижимая к груди ещё спящего Рисса. Я ему всю дозу «дрина» колоть побоялся, так, немножко ввёл. После случая с Родериком очково. Сзади Халлар тащил на плече Тилана и почти шёпотом пререкался с Бернардом, не желая, чтобы их расслышали омеги.
– …другие ценности, господин Тэннэм, – услышал я. Бернард на ходу перематывал израненные ладони бинтом. – Там, за решёткой – важна сама воля. Всё остальное неважно в сравнении. У этих омег есть мы – наши руки и головы…
Бернард говорил хоть и пылко, но максимально вежливым тоном. Зато старейшина пёр буром:
– Ты не врубаешься? Мои альфы будут упахиваться без сна и отдыха, чтобы прокормить всю эту ораву, которая даже неизвестно, сможет ли родить! И этого всё равно будет недостаточно! Я послушаю, что ты им скажешь, когда половина потечёт в один день и члена запросит.
– Они будут счастливы! – хрипел Бернард. – Они будут течь свободными! И голодать – свободными! Никто из них не заслуживает судьбы коммунского скота!
– Зато заслуживает подыхать с голодухи? Вместе с нашими детьми? Ты восторженный дурак, Холлен! Спишу на воздействие «одиночки».
– Вы ошибаетесь, господин Тэннэм. Скоро поймёте это. И извинитесь.
– Как бы я хотел ошибаться... – вздохнул Халлар.
Я не сразу въехал, почему Бернард не включает свой зелёный пресс и не заставит Халлара извиниться немедленно? Ведь мог же, я чуял. Да и Халлар чуял, по чьему почину у нас полный тоннель омежьих задниц, ведь наскакивал-то не на меня.
Потом дошло. Бернард спустил старейшине наезд потому, что был ему благодарен. Всегда же так, взять хоть довоенные летописи из нашей гриардской библиотеки. В любой битве победу одерживает не безымянный сержант из окопа, а полководец из штабной палатки. Ему все почести, «спасибы» и упоминания в учебниках. А сержанта можно и прессом притоптать.
Ещё Бернард мог опасаться, что его оставят без помощи в саардской каныге в одних оранжевых штанах и с гурьбой голых омег.
– Повтори, Льен... – обеспокоенно сказал Халлар. – Ты не перепутал?
– Что случилось? – насторожился я.
– Завал на пути. Прохода нет!
Расталкивая омег, Халлар рванул в начало колонны, Бернард за ним. Я отдал свою светоуказку Мортону: «Зовите, если что», и тоже направился следом. В хвосте и так достаточно вооружённых альф. За мной увязался Арон. Голоса омег испуганно зашелестели, тревога прокатилась по цепочке.
Впереди от скопившихся светоуказок было светло, как в коридоре Института. Перегородив тоннель, в проходе громоздилась груда битых кирпичей, земли и древесных корней. Под самый потолок нападало, без единой щёлочки, чтобы пролезть. Словно что-то сверху сюда провалилось.
Отняв у Льена карту, Халлар хмуро изучал её, придерживая Тилана на плече. От духоты и испарений помойки лица у всех влажно блестели.
– Не мог я налажать! – выгораживал себя Льен. – Первая развилка должна быть за этой кучей.
Его придурошный костюм ландшафтного дизайнера был заляпан кровью альф. Разгрузка Тара тоже спереди была уделана кровавыми пятнами, только бинт на руке сиял неуместной белизной. На одном его плече без сознания висел Карвел, на другом – «танатос», снайперка и «муха».
– Нет ошибки… – определил Халлар, шурша картой. – Райдон именно тут проходил.
Бернард подобрал осколок кирпича, провёл пальцем по стене. Льен заинтересованно оглядел его с головы до ног, подняв брови.
– Недавно обвалилось, – прохрипел Бернард. – Видите? Сколы свежие. А старые – вот. Сгладились от воды.
Халлар сапогом отбросил самые крупные кирпичи, уложил Тилана на сухое. Забравшись на кручу под потолок, попытался руками отгрести землю. Там зашуршало, сверху посыпалось ещё, затарахтели осколки. Мы испуганно отступили. Халлар съехал по круче, отряхиваясь.
Дерьмовее не придумаешь. У нас два варианта: срочно начать разгребать завал – голыми руками, без лопат. Кого-нибудь может и присыпать. Либо вернуться под Институт и двинуть по каныге в другую сторону.
– Пап! – Арон высунулся из узкой трубы сбоку, на уровне колен. – С той стороны такой же тоннель.
Он выполз в изгвазданной одежде, волоча за собой то ли лохмоты тины, то ли полусгнившие полоски тряпок. Я только сейчас заметил, что у Арона глубоко рассечена скула. Выглядело кроваво, с подбородка капало, но рана не опасная.
Халлар заглянул в трубу и, сунув в зубы светоуказку, с трудом протиснулся внутрь. Для взрослого альфы было тесновато в плечах.
Я проверил пульс Карвела: его сердце качало остатки крови, как сумасшедшее; руки, бессильно свисавшие с плеча Тара – лёд. Бинты на животе оставались чистыми: прижжённая рана не кровоточила. Но раз Карвелу стало хуже, возможно, кровь внутри, по кишкам фигачит потихоньку. Вот тебе и навылет. Ему отлежаться бы спокойно.
Халлар вернулся через минуту, выполз из трубы, вытянув следом какую-то прилипшую к коленям гниль.
– Тоннель идёт параллельно, – объяснил, вытирая чёрные от грязи ладони о штаны. – Тоже на юго-запад.
– Что-то подозрительно… – Бернард покачал головой.
– Прям с языка снял, – согласился старейшина. – Как нарочно – обвал именно в этом месте… Можно, конечно, пойти назад. Но наш фургон – в той стороне.
А карта Райдона и так, и так теперь бесполезна, подумал я. По тому параллельному тоннелю третья группа не ходила. У нас теперь есть только направление.
Впрочем, чего гадать? Шевелиться всяко эффективнее, чем стоять столбами. Я вмешался:
– Карвелу нужна помощь, Халлар. Срочно.
Старейшина нахмурился:
– Ладно, переползайте пока. Льен, идите вперёд. Оставьте Карвела и фляжку, берите омегу. – Он кивнул в сторону Тилана.
– Течного? – Льен заступился за своего альфу.
Халлар указал на Бернарда:
– Думаешь, ему легче будет? Далеко не растягивайтесь, я догоню.
– Это не проблема, – заверил Бернард, который не хотел вешать на других свои трудности.
– Не надо ля-ля, – возразил Халлар. – Ты хреново реагируешь.
Стукнув себя по лбу, я вытащил из разгрузки Карвела носовые фильтры и передал Бернарду. Забыл, прости, друг.
– Арон, рубаху снимай, – сказал я.
Он с готовностью протянул ландшафтно-дизайнерскую тряпку в пятнах тины. Постелив её на краю кучи, я аккуратно уложил Рисса, ноги смуглые всё равно на грязном.
– Ах, ты, фифа какой, – обиделся Арон, надевая подтяжки на мокрые от жары плечи.
Карвела уложили рядом с Риссом. Сполоснув пальцы из таровской фляжки с бухлом, я взял у Халлара медпакет, отгрыз зубами край и вытащил иглу катетера. Руки всё равно грязные – кабздец, не занести бы дряни какой. Арон подсветил, и я вогнал катетер в вену на руке Карвела, зафиксировал пластырем.
Омеги, брезгливо морщась, вползали в залипшую гнилью трубу вслед за Таром и Льеном. Тилан остался, Бернард погнал Тара порожняком. Пока все в эту дырку пролезут, минут двадцать пройдёт.
Карвел был бледный, как трупак, глаза ввалились, нос заострился. По белым щекам проступили яркие веснушки, как насорил кто на морду. Сплоховал я: надо было сразу прижигать, а не брать с собой Карвела на штурм изолятора. Если б ему не пришлось тащить на горбу Рисса, столько крови не вытекло бы…
Халлар уселся рядом на битые кирпичи, хлюпнул на руки остатки пойла из фляжки. Привычным движением воткнул себе катетер в сгиб локтя, чтоб не ширять иглу каждый раз. Я приклеил его откусанным куском пластыря, помог Халлару закрепить в катетере пустой двадцатикубовый шприц. Он немедленно начал заполняться бордовым. Арон вскрыл ещё пару шприцев, чтобы шустрей дело шло: таких порций штук пятьдесят перекачать придётся.
– Какая нужна кровь? – спросил Бернард.
– Без понятия. – Халлар глянул на его жетон. – Твоя может не подойти. У меня универсальная, мы её всем льём.
– А у твоего сына?
– Неизвестно. Он после зачистки родился.
– Зачистка… – Бернард посуровел. – В Приморье тоже… зачищено?
– Везде, – отрезал Халлар, подавая мне полный шприц.
Первая порция крови пошла заполнять пустые вены Карвела. Арон раскрыл пальцами его рот и сковырнул с дальнего зуба комок парника. А то забудем ещё, или Карвел сам раскусит ненароком.
Вытащив из сумки остаток бинта, Бернард отмотал кусок.
– Ну-ка, дай... – Он потянулся к Арону, промакивая кровь с его щеки. Всю морду залило, капало на грудь.
Арон остолбенел, залился краской до бровей, по шее – пятнами.
– Ерунда… – скрипнул тихо. – Зажигалка пролетала… а там облицовка гранитная… и кусок – фигак… чуть не в глаз, – закончил он шёпотом.
– Зашить бы надо, – определил Бернард.
Арон подхватился с места, кулаками стиснув подтяжки от штанов:
– Я это… пойду… Тара догонять.
Отодвинув омегу, он торопливо полез в трубу. Засмущался вконец. Бернард в непонятках посмотрел ему вслед.
Я кивнул Халлару: ну, и когда? Когда ты собрался огорошить сына новостью, что в клан он не вернётся? Старейшина покачал головой, передавая мне второй полный шприц: потом. Не до этого.
Меня стегануло внезапным страхом, но он тут же сменился безмятежностью. Проснулся, мой сладкий. Растерялся в непонятном месте, а потом меня увидел.
– Рисс… – Я улыбнулся ему. – Ты как?
Вяло опираясь на руки, малыш уселся на рубахе Арона. Кирпичи продавили на теле тёмные полосы, сквозь стёршийся грим на шее проступила яркая метка. Одеть бы его – хватит чужим альфам моё разглядывать…
– Спать очень хочется. – Рисс потёр глаза. – У нас получилось?
– Даже переполучилось, – буркнул Халлар.
– Двадцать четыре «супера», – похвастал я, накачивая Карвела новой порцией. – И другие омеги, и восемь… семь альф. А ты в изоляторе сонных игл наловил. Вот какого рожна полез туда?
На него нереально было злиться, вообще, в принципе.
– Мы решили не говорить об этом, – сказал Рисс.
Я отвернулся, пристыжённый. По коридорам Института Рисс шлёпал, полный уверенности и детского азарта. Страх при штурме был мой. Абсолютно, всецело мой. А что моё, то наше. Рисс просто не умел с ним справляться, вот и дал маху.
– Постойте… – Бернард с подозрением уставился на малыша. – Меченый с категорией «супер»? Так вы уже были в Институте раньше?
– Нет! – поспешил я оправдаться. – Нет, это… долгая история. Рисса в поезде перевозили…
Из-за спин омег показался ошалелый Гай. Его пошатывало: то ли от остатков снотворного, то ли от передоза нагих тел вокруг. Он вожделенно выпучился на спящего Тилана со смазкой на бёдрах, присвистнул:
– Девятый. Девять течных сразу! Там сзади ещё двое блюют, скоро тоже…
Очередной омега сунулся в трубу, выставляя напоказ голые ягодицы. Гай тихо заныл в изнеможении. Судя по очумелой роже, он вообще не кумекал, что за движуха идёт. Видел только омежьи ноги, омежьи спины, омежьи члены…
Теперь и до меня стал доходить масштаб бедствия. Кажется, Гаю каюк. И Карвелу, и Вегарду, и Райдону, и всем остальным. У них же нет тормозов! А завтра другие девять потекут, послезавтра новые…
Бернард зачерпнул под ногами полные пригоршни воды и плесканул Гаю в лицо.
Хлебнув помоев, Гай протрезвел от неожиданности. Фыркнул, побагровел, вздулись вены на лбу. Развернулся наехать на обидчика, но споткнулся о зелёную преграду. В обидчике не было ни насмешки, ни враждебности. Понимание. Сочувствие.
Прошла секунда. Гай выдохнул и сдулся.
Знакомься, брат. Бернард Чума Холлен. Видал, как умеет?
– Лучше? – спросил Бернард.
– Да я просто… – Гай вытерся, стараясь не смотреть в сторону трубы, хотя морда сама туда норовила вертануться. – Я столько омег даже во сне не видел, – улыбнулся он, отмазываясь.
– Понял, – сказал Халлар в микрофон и посмотрел на Бернарда. – У нас, кажется, ещё одна проблема. Тар наступил на дохлую крысу в воде. Самое позднее вчера сдохла…
– Плохая примета? Возвращаемся? – сострил Гай.
– Крыса варёная.
Я в тревоге посмотрел на стену: ниже уровня колен – высветленные кирпичи без следа тёмной слизи. Возможно, они не просто водой так вымылись.
Возможно, ошпарились кипятком.
Дело дрянь. Что-то с тех пор, как мы покинули Институт, нам перестало везти.
***
По трубе мы пролезли последними, перетянув Тилана и Карвела волоком на рубахе. Халлар немедленно направился в голову колонны, к Льену, прямо со шприцом в катетере, продолжая нацеживать новую порцию. Мы – за ним.
Тилана любезно предложил нести Арон. Мы с Бернардом и Гаем по очереди тащили Карвела, перед собой, на весу, чтобы поменьше тревожить рану. Менялись часто: через метров триста руки уже отваливались. После двадцати вливаний щёки Карвела так и не порозовели: висел на руках дохляком и не на шутку меня беспокоил.
Параллельный тоннель оказался шире предыдущего – можно и вчетвером в ряд идти. Но по уровню ниже: помоев здесь было почти по колено. Мокрые штаны облепили ноги. Слой вымытых светлых кирпичей по стенам доходил почти мне до пояса. Значит, если воды прибудет, то детишек «суперов» придётся тоже брать на руки. Из головы всё не шла варёная крыса.
Льен в надежде шуршал картой. Минут пятнадцать протопали – ни поворотов, ни развилок, впереди – могильная тьма, куда не достаёт луч светоуказки. Льен беспокоился:
– Через два с половиной километра у Райдона поворот налево. А здесь его нет.
– Отметь там реальный маршрут, что ли, – предложил Халлар. – Что пока продолжаем идти на юго-запад.
– Чем отметить? – Льен развёл руками.
– Это не так. – Тар впервые открыл рот. – Тоннель постепенно сворачивает вправо. Повернул уже на сорок два градуса. Мы движемся почти ровно на запад.
В противоположную сторону, кхарнэ!
– Сорок два градуса? – Бернард не поверил.
– Тар видит расстояния, – объяснил я. – Не знаем, как. Но всегда точно.
Пришлось передать Карвела Гаю, руки уже ломило от напряжения.
И тут Льен встал, как вкопанный, вывернул светоуказку на максимум. Я посмотрел вперёд и машинально толкнул Рисса за спину.
В луче света, по колено в воде, стоял бета. Один-одинёшенек. Молодой вроде, ростом с Рисса. Крепкое тело обтянуто тесной футболкой, ниже – балахонистые штаны, на лбу – потушенный шахтёрский фонарик. Ладони напоказ: безоружный.
– Нюху своему не верю! – ахнул бета. – Настоящие омеги!
Я вскинул «бесшумку», рядом защёлкали предохранители. Бета поднял руки под наставленными стволами:
– Стоп-стоп-стоп! Я свой! Альфа!
– Альфа размером с коммуна? – прорычал я.
Незнакомец не потерял самообладания:
– Запах вас не убедит? Я с вечера не мылся.
Я потянул носом, хотел ближе подойти, но Бернард остановил за плечо.
– Штаны сними, – скомандовал он незнакомцу. – Коммуны приманку синтезируют. Им феромоны альфы подделать – раз плюнуть.
Точно. Яйца так легко не подделаешь.
– Э-э-э… – Незнакомец заёрзал. – Что-то боязно оголяться, когда вы в брюхо целите…
– Снимай! – потребовал я.
Недовольно подкатив глаза – мол, ну что за упрямцы – он приспустил штаны. И – точно! Трусы мог и не стягивать, стояка у бет не бывает. Альфа-коротышка!
Мы убрали оружие.
– Видишь во тьме? – с подозрением спросил Бернард.
Незнакомец щёлкнул по фонарю на лбу:
– Вас услышал – и выключил. Мало ли кто ходит? А тут – омеги… – Он расплылся в улыбке.
Старейшина передал полный крови шприц Льену и вышел вперёд.
– Я Халлар Тэннэм, – объявил. – Это мой клан.
– Клан? – Альфа поднял брови. – Вы все родственники, что ли?
Халлар кивнул:
– Будем.
Незнакомец приближался недоверчиво, взгляд бегающий – по стенам, по лицам. Он жадно втягивал носом: полный тоннель омежьих запахов не мог оставить альфу равнодушным.
– В вашем клане вольные нравы, да? – ухмыльнулся. – Хитэм Салигер. Можно просто Хит.
Он остановился в нескольких шагах от нас, напряжённый, словно в любую секунду ждал гадости. Его светлая грива была спутана отдельными колтунами длиной до плеч, связанными сзади, щёки тщательно выбриты до единой волосинки. У Гая хотя бы фигура альфья, а этот – как есть бета. Но далеко не коммунский взгляд пожирал тела за нашими спинами.
– Голенькие… – пускал он слюни. – А запах… Это что – течка? Силы небесные!
Мы напряглись – мало ли, вдруг перемкнёт его, и набросится. Но этот Хит вроде держал себя в руках, несмотря на то, что его заметно трусило. Не похож он был на дикаря. Рожа слишком умная. Хитрая.
– Думал, уже не увижу никогда! – восхищался он. – Я в шоке, братья! Вы где их набрали столько?
Льен покачал головой:
– Ты не поверишь...
– Здесь много альф? – спросил Халлар с надеждой.
– А в мою нору тебя сразу не отвести? – саркастически произнёс Хит. – Может, ты сначала расскажешь? Сколько у вас альф, омег, оружия?
– Понимаю.
Видимо, жизнь научила коротышку не доверять каждому встречному. Такие уроки легко не даются.
Мне тысяча вопросов кололи язык: кто, как, где, сколько? Халлар начал о насущном:
– У нас мало времени. Мы серьёзно… нашумели наверху. Сюда за нами спустится вся полиция Саарда. Для тебя здесь тоже будет опасно. Знаешь, как отсюда выйти за город? На Залесское шоссе.
– Конечно, знаю. – Хит рассеянно пожал плечами, не отводя взгляда от роскошного зрелища за нашими спинами.
– Поможешь нам выбраться? По пути отвечу на любые вопросы.
– Вам нужно подняться на уровень выше. – Хит указал пальцем в потолок. – Из верхнего тоннеля будет спуск к заброшенному участку метро. По рельсам дойдёте.
Оглядевшись по сторонам, я не нашёл ничего, похожего на лестницу – одни и те же кирпичи везде, куда достаёт свет. На стене, ровно напротив того места, где стоял Хит, по тёмной слизи шла вертикальная полоса, будто процарапал кто-то. Странная полоса…
– И как подняться на уровень выше? – спросил Халлар.
Хит отвернулся от омег, мгновенно став серьёзным.
– Шустрый какой, ишь, – сказал он холодно и взглянул на свои наручные часы. – Ну скажу я, а мне что с того? Не-е-ет, приятель. Давай так: я вам – секрет, вы мне – одного омегу.
Надо же. Пробивной тип этот коротышка.
Рисс сопел в моё плечо, кутаясь в грязную аронову рубаху, что доходила ему до бёдер. Омеги растерянно топтались сзади. Кажется, они не совсем въехали, что происходит. После тягучего однообразия Института – резкий такой движняк.
Бернард не выдержал:
– Омеги не вещи, чтоб заключать на них сделки!
Хит покосился на него, тут же отпрянул, будто ожёгся о зелёное, оправдываться начал:
– Вещи?! Да я… на руках носить буду! У меня жратва никогда не кончится! Я под коммун мимикрировал, добуду, чего душа изволит! Нора вместительная, безопасность по высшему классу! Все удобства, телик – полста каналов, выход в сеть. Я столько лет жду, с кем мне всем этим поделиться! Не бойтесь, миляги, не прогадаете!
– У нас другое предложение, – сказал Халлар. – Присоединяйся к клану. Получишь не одного омегу, а сколько захочешь.
Хит скривился:
– Ага, нашёл дурня. Вы себя видели, детины? «Сколько захочешь», – передразнил он. – Скорей президент Сорро в отставку подаст, чем мне там что-то перепадёт. Не та весовая категория. Чтоб я чужих детей кормил? Щаз.
– В клане омег раз в шесть больше, чем альф, – признался Халлар. – Хватит всем. Идём с нами. Разве тебе одному не надоело?
– Надоело – слабо сказано, приятель. – Хит покачал головой. – Об одиночестве я мог бы на выпускных курсах лекции читать. Но и живой я до сих пор, потому что один. Так что давай разойдёмся по-хорошему. Я твоему клану – выход наружу, ты мне – омегу. Любого, мне не до жиру. – Остановившись в паре шагов от нас с Риссом, он потянул носом, передёрнулся: – Только не этого, альфой отдаёт, фу. Меченый, что ли?
– Мы не распоряжаемся их жизнями! – отрезал Бернард.
Он сверлил Халлара своими лазерами, чтоб тот даже не думал уступать шантажисту. Старейшина колебался.
Да припугнуть наглеца – и все дела. Нас много. У нас пушки.
Коротышка развёл руками:
– Хорошо. Постоим, поторгуемся. Только сначала… – Он снова взглянул на наручные часы. – …краткий экскурс в реалии саардской промышленности. А то вы приезжие, как я понял. Так вот… В Саарде сто семьдесят три крупных перерабатывающих предприятия. Я б рассказал о них подробно, но в данный момент нас интересует консервный завод «Чемпион». Их персиковый мусс пробовали? М-м-м… очень уважаю.
– Причём тут… – Халлар терял терпение.
– «Чемпион» сейчас ровно над нами – метров десять вверх. – Хит самодовольно улыбнулся. – Пока мы тут с вами спорим, там проходит этап стерилизации многооборотной тары. Попросту – банки моют. А ровно в десять тридцать этап закончится, и завод совершит залповый сброс жидких отходов прямёхонько в этот тоннель. То есть: нам под ноги выхлюпают где-то с десяток цистерн всякой бурды.
– Кипятка… – вспомнил я крысу и с ужасом глянул на часы: десять ноль семь.
– Ну что ты, какой кипяток? – возразил Хит. – Пока по трубам будет течь, оно остынет, конечно. Градусов до семидесяти. Но живой белок сворачивается уже при сорока трёх. А если пройдёте немного вперёд, то окажетесь под красильно-химической фабрикой имени Седьмой Саардской дивизии. Там вы сваритесь в десять пятьдесят две. Как раз дойти успеете.
– И ты допустишь, чтобы погибли омеги? – возмутился Бернард.
– Вы допустите. Если я не получу омегу в ближайшие… минуты три. – Хит избегал встречаться с ним взглядом, словно чуял, что тут можно встрять под гипноз.
Я сжал за спиной влажную ладонь Рисса. Если влипнем, я посажу малыша себе на плечи, и он сможет выжить… Он выживет!
Десять ноль девять. Чего тянуть-то? Да, коротышка подозрительный, но что, если и правда на руках носить будет? Нам надо убираться на безопасное место немедленно.
Судя по всему, Халлар разделял моё мнение, но на пути к очевидному решению стеной стояло зелёное пламя.
– Холлен…
Чума оступил назад, загородив плечами своих подопечных. Омеги за его спиной потерянно пятились.
– Вы им не хозяин, господин Тэннэм! – прохрипел Бернард.
– А если кто-то согласится по своей воле? – Халлар не хотел с ним ссориться. Или не мог.
– Слишком рискованно, – упрямился Бернард. – Может, там с десяток безумных альф, и омегу порвут так, что он до утра не доживёт?
– А если нет? Если холодильник битком и полста каналов? Свободный выбор! Ради остальных!
– И вы вынудите их делать такой выбор?
– Один спасёт всех!
– Если для вас одна жизнь не ценна, значит, остальные жизни для вас тоже мусор!
Бернард так горел за свою омежью братию, что рядом с ним едва кирпичи не плавились. Ещё немного, и помои под его ногами закипели бы, не дожидаясь залпового сброса.
Не понятно только, почему он эту энергию не направил против коротышки?
– Есть другие предложения? – Старейшина капитулировал: пресс Бернарда – штука непреодолимая.
– У меня есть предложение! – Льен наставил ПЛ на коротышку. – Говори, как попасть наверх, клоп саардский, пока я тебе ливер не продырявил!
Вот это другое дело.
– Не надо! – Бернард прыгнул вперёд, попытался опустить руку Льена, но его грубо оттолкнул Тар.
– Он не враг! – зарычал Бернард Тару в лицо. Кажется, он и коротышку принял в свою команду.
Дурик бровью не повёл. Ему было насрать: Халлар это, чужак со взглядом в сто тыщ вольт, хоть сам Отец-Альфа – его омегу обижать нельзя никому.
Хит подошёл ещё ближе, раскинув руки – мол, вот он я весь. Ствол ПЛ почти касался его груди.
– Что ж, стреляй, красавчик, – сказал он горько. – Только в голову сразу, ладно? Мне давно всё параллельно, на автопилоте живу. Обидно было, что подохну, а так омегу и не попробую. Ну, хоть посмотрел, уже повезло…
Коротышка побледнел, по виску струился пот. Говорил он, будто смирившись, но по телу видно было: весь натянут, словно готовится к атаке. Остолоп: у него никаких шансов.
– Отойди, Льен… – Халлар тоже заметил.
– Через семьдесят два метра посмотрите в потолок, – тем же унылым тоном произнёс Хит.
Мы ничего не успели понять.
Рука Хита метнулась к стволу Льена, рванула вверх. Грохнул выстрел, пуля ушла во тьму. Схватив Льена за руку, Хит дёрнул его к себе, прижал за спину.
И в долю секунды оба исчезли, провалившись под воду.
Чертовщина, колдовство!
– Лье-е-ен! – завопил Тар.
Отбросив стволы, он рухнул на колени, принялся ощупывать руками место, где только что стоял коротышка. Там что – яма?
Я шагнул вперёд, осторожно проверяя ногой – всюду такой же пол, никаких ям. В луче светоуказки не было видно дна от взбаламученной грязи.
Кхарнэ, только не Льен!
Сзади забурлили голоса:
– Куда они делись?
– Что случилось?
– Как это?
Тар утратил невозмутимость, на лице – ужас. Халлар опустился рядом с ним, судорожно обшаривая дно тоннеля по плечи в воде:
– Если дыры нет, значит, есть какая-то дверь!
– Тут щель! – нашёл Тар, провёл по дну ладонью.
Его рука очертила прямоугольник в полу почти на ширину тоннеля и длиной с метр. Я пугливо отступил, чтобы не стоять на двери. А ну как откроется внезапно, и сам туду ухну?
– Он открыл её вниз и снова поднял! – Халлар принялся наощупь исследовать саму плиту под водой.
– Автоматически поднялась, – уточнил Тар. – Для ручного слишком быстро.
– Но как он её открыл? Он знал заранее, что в этом месте…
– Полоса! – вспомнил я. – Вон, на стене!
Ровно напротив колодца! Будто кто-то специально поставил отметку.
– Он остановил нас именно здесь! – прорычал Халлар. – И обвал… Не много совпадений?
Я не поверил:
– Думаешь, заманил нас сюда? К этой двери?
Бред. Коротышка не мог знать заранее, что мы будем здесь проходить.
– Есть! – обрадовался Халлар. – Тар, дай руку. Вот оно, чувствуешь?
– Кнопка?
– Он отвлекал нас болтовнёй, а сам нащупывал её ногой.
– Отходи, – сказал Тар. – Я нажму.
Халлар отдал ему свой ПЛ, потянулся за «мухой»:
– Заблокирую, чтоб не закрылась.
Спаянные общей потерей, они, казалось, забыли о своих распрях.
Тар поднялся во весь рост, с безумными глазами выкрутил висящую на шее светоуказку на максимум, скрестил руки на груди.
И исчез, только над головой булькнуло.
– Держи её, Дарайн! – Халлар ткнул «мухой» куда-то в воду. Ствол заскрипел, корябаясь о камень.
Упав на колени, я сунул вниз «бесшумку» наугад. Шкрябнул металл – кажись, прикладу трындец. Невидимая подводная дверь закусила два ствола и осталась открытой.
– Держится! – Халлар проверил рукой, чуть вниз не сверзился, я подхватил.
Мы отползли подальше.
Вода промочила до плеч – оказалось, в тоннеле не так уж и жарко. Мгновения размазывались в целую вечность, мне было стыдно дышать. Если коротышка и Льен не всплыли где-то в соседнем тоннеле, они уже должны были задыхаться.
Выберемся сегодня – сразу плавать научусь. Первым делом. Чтоб в следующий раз не сидеть, как лоховина, следя за секундной стрелкой, когда мои братья там погибают внизу.
Халлар раздражённо объяснял в микрофон, что произошло: альфы из задних рядов беспокоились задержкой.
– Мне кажется, я тоже смогу… – заикнулся Рисс.
– Даже не думай! – перепугался я.
Шлёпая по колено в воде, из тоннеля явился Бернард, размахивая АМ-300 и чьей-то светоуказкой.
– Он не соврал! – прохрипел нам издали. – Там выдвижная лестница и люк в потолке! Через семьдесят два метра. Наверху никого не видно. Надо подниматься!
– Гай, идите, – махнул Халлар.
Я сверился с часами: десять четырнадцать. Должны успеть.
На поверхности воды появились выплывшие из глубины пузырьки.
С Карвелом на руках Гай протиснулся мимо нас. За ним, с опаской прижимаясь к стене, мимо дыры в полу потянулись омеги.
– Слишком долго, пап! – вскричал Арон. – Нельзя так долго не дышать!
– Сколько спустилось? – подошедший Бернард понял всё без вопросов.
– Тар один, – ответил я, догрызая ноготь. – Мы плавать не умеем.
Льен, кстати, тоже.
– Дайте ПЛ! И… как усилить эту штуку?
Я помог Бернарду подкрутить светоуказку ярче. Он повесил её на шею, сбросил сумку, сунул мой пистолет за пояс. Спустив ноги в пропасть, несколько раз глубоко вдохнул и соскользнул вниз.
Вода сомкнулась над сальным хвостом на его макушке. Мне стало чуть спокойнее: Чума там разберётся.
– Ты… как тебя там… – Халлар связался с Альмором в конце колонны, у которого остался мой наушник. – Все, у кого есть оружие, поднимайтесь и защищайте омег наверху.
Сидя по грудь в помоях, мы со старейшиной не отводили глаз от двери, скрытой под мутной водой. Халлар кусал губы и не маскировал своей тревоги. Тар один стоил половины его войска, а уж кем был для него Льен, я так и не понял…
Мимо замелькали оранжевые штаны: альфы, которых пригнал Халлар, устремились к выдвижной лестнице. Вода хлюпала под их ногами, я дёргался на каждый бульк и грыз кулак, готовый скулить от бессилия.
Тар пятую минуту там. Дольше предела. Всё, утопленник.
Кхарнэ, ну как же так?
Сзади всхлипнул Рисс, не выдержав моего напряжения. Расстраивать его до слёз уже вошло в обычай.
С долгожданным всплеском из воды появился Бернард. Схватившись за край, вытянул на свет знакомую руку в рубцах ожогов. Мы бросились на помощь.
– Опоздали! – взвыл Арон.
Бездыханное тело, синюшная кожа. На губах Тара пузырилась кровавая пена. Я поднял его на руки, обескураженный, ни хрена не представляя, что теперь делать.
– Он мёртвый! – испугался Рисс.
Халлар набросился на Бернарда с неистовой надеждой:
– Его можно откачать? Можно?
– Наклоняй его! Голову ниже! – Выбравшись из провала, Чума обдал нас брызгами.
Мы с Халларом перевернули Тара вниз лицом; Бернард сунул пальцы ему в рот. Дохляк в наших руках содрогнулся, и из его рта выплеснулось нам под ноги – вода, муть, розовое. Тар с жутким скрипом вдохнул и зашёлся в булькающем кашле.
Живой, гад! Я ж говорил, ничто его не берёт.
Бернард с силой хлопал его по спине:
– Давай-давай-давай…
Из Тара хлестало бесконечными потоками, перемежаясь кашлем.
– Что там случилось? – спросил повеселевший Халлар.
– Переоценил свои возможности. – Бернард снова ёрзал пальцами у Тара в пасти, заставляя выблёвывать содержимое кишок вместе с водой. – Внизу затопленное помещение… какая-то комната. Из неё ведёт дверь. Скорее всего, тот альфа с дредами утащил омегу через эту дверь, а потом запер её с той стороны. Ваш пловец всё ручку дёргал, открыть пытался. Ну, и силы не рассчитал. Глупее некуда… Это его омега?
– Истинный. – Я усадил Тара у стены прямо в воду.
– Повезло... Тогда тем более глупо так умирать.
Встревоженный Халлар бесцеремонно светил Тару в глаза. Утопленник порозовел, беспомощно щурился, не прекращая кашлять, и всё не мог надышаться. Бандана съехала набок, выставив наружу искорёженное шрамами ухо.
Бернард перетянул волосы потуже поясом халата. Бинты на его ладонях намокли и пропитались кровью, надо заменить ему… От радости и облегчения я готов был целовать заросшую бородой морду. Халлар признательно тронул его плечо:
– Спасибо.
Бернард покачал головой: не надо.
– Ваши альфы меня из «одиночки» вытащили, господин Тэннэм… У вас гранаты остались? Я могу попробовать взорвать ту дверь.
– Ни одной, – сокрушался Халлар.
– Тогда нужно добыть их. Или хотя бы лом.
В этом тоннеле мы вряд ли такое найдём. Халлар вспомнил:
– Тот маломерок тявкал про ветку метро. Там может быть что-то подходящее.
Я сверил время: десять двадцать одна. Все омеги уже толпились вдали, у выдвижной лестницы, где мелькали огни. Теперь и я видел, что тоннель не прямой, а еле заметно сворачивает вправо. Придерживая на плече Тилана, в ту сторону ушлёпал Арон, за ним я отправил и Рисса.
Схватившись за голову, Тар раскачивался, сидя в воде. Произошедшее выбило его из колеи самообладания.
– Я не смог, не смог, не смог, не смог… – бормотал он, как заклятье.
Да мы все не смогли. Нас, триумфальных завоевателей Института, нагнул какой-то подземный дрыщ.
Бернард вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул: да. Тар по жизни такой, с приветом.
– Брат, успокойся, – попытался я. – Халлар, у тебя фляжка?
– Пустая.
Вытащив нож, старейшина, не жалея лезвия, долбил им, как кайлом, углубляя царапину на стене. Значит, погоня откладывается. Уходим.
Я опустился в воду перед Таром, так, чтобы его не касаться.
– Слушай, брат… С Льеном всё будет в порядке. – Десяток безумных альф, до утра не доживёт… – Мы вернёмся и найдём его. Но сейчас надо убираться отсюда. Крыса была варёная, ты же сам на неё наступил.
Из серых глаз Тара смотрело отчаяние размером с галактику:
– Он ничего не ел с вечера!
Халлар смачно выругался.
Только этого не хватало! Я вспомнил: Льен же неделю назад бросил принимать полынную настойку, которая не давала ему течь! И если он перестал есть ещё вчера… Ну самое, блин, время.
– Тар, мы тоже ничего не ели, – сбрехал я. – Какой кретин перед боем будет жрать? У него же очищение не началось?
Он покачал головой.
– Вот видишь. Времени ещё полно. Коротышка сто раз пожалеет: Льен его заболтает досмерти.
– Невозможно убить разговорами, – возразил Тар.
– Идём. Если ты сваришься, Льену придётся вязаться с кем-то другим.
Возмущённо засопев, он подобрал свой «танатос» и всё-таки поднялся.
суббота, 09 февраля 2019
Глава 26Кто-то бросил Бернарду оранжевые штаны, он запрыгнул в них почти на ходу.
– Ещё секунду, – сказал. – Заберу кое-что своё.
Поправляя сумку, он шагнул в одну из клеток, пустую – лишь унитаз и тряпичная лежанка на полу. Встал на колени и принялся выковыривать что-то из-под плинтуса ногтем. Ему явно было известно точное место, где ковырять.
Видимо, в этой клетке его и держали. Смутьяну не полагались ни пушистые одеяла, ни ковры, ни развлечения с моделями самолётиков. Голый пол и тряпка – как в «одиночке». На решётке висела покрытая семимесячным слоем пыли табличка с индексом фертильности девяносто два. Напротив, через шестиметровый холл, находилась клетка Нильса, откуда тот читал для Бернарда книги.
А Бернард отсюда наблюдал, как его соседа уничтожает электрическая пытка.
– Вот, держите. – Я раздал альфам шприцы с «дрином», по одному для каждого, лишние спрятал в разгрузке.
Пока мы громили лабораторию, альфы вскрыли шкаф в дежурке и натаскали оттуда оранжевых штанов. Другой одежды не нашлось, обуви тоже.
– Тебе не стоит колоть это, Родерик. – Бернард показался в проходе, надевая на шею шнурок из коммунского ботинка. – Мотор побереги. Заснёшь – на себе тебя вынесем.
Родерик сунул шприц в карман штанов:
– Оно-то верно, – кивнул. – Но пусть лежит – на всякий случай.
Я вытащил горсть носовых фильтров:
– Вставляйте. Не будем рисковать.
Хватило лишь на пятерых. Я извлёк свои, отдал Нильсу:
– Я меченый, – говорю, – мне не нужно. Координатор надеть заставил.
А этот двинутый рисовальщик неизвестно, что может выкинуть, когда приманка в голову шибанёт. Да и все они… ненадёжные. Хоть бы дуреть там не начали. Они ж семнадцать лет омег не видели.
Без фильтров остался Уннар. Бернард молча положил ему в ладонь свои. Уннар также молча принял, не поблагодарил, не спросил: а ты как же? Кажется, он думал, у Бернарда ещё полсумки таких. Или что самому Бернарду ничего не надо, и вообще – никогда не хреново, и не страшно, и не больно.
Никто не выглядел готовым вламываться туда, где можно получить в репу. Кхарнэ, они не ради каких-то возвышенных целей биться шли, а ради самих себя, ради возможности снова вязаться с омегами и выбить себе шанс на будущее – но всё равно сомневались: стоит ли? Даже будучи неуязвимыми, даже за нашими спинами!
Бернард оглядел всех:
– Оружие собрали?
Двое бросились шмонать убитых.
Не собрали, положились на мою «бесшумку». Они мне нравились всё меньше. Альфохлам. Я не был уверен, что такие нужны клану. Но они были важны для Бернарда. Он впрягался за них, он убивал за них, заморачивался их благополучием. Только что он отдал им единственное, что мог отдать. Значит, они были нужны.
Без фильтров в носу вонь немытого альфы вблизи ощущалась убийственно. Наверно, от меня так прёт, когда после двух-трёхнедельной вылазки в Гриард возвращаюсь. Возвращался.
На шее Бернарда висел на шнурке от ботинка армейский жетон-смертник. Я прочитал выдавленное в металле:
Бернард Холлен
**38.10.07
В(III)+
Всеобщ. монотеизм
Каким-то образом он умудрился сохранить в этих казематах частицу своего прошлого. У меня и на свободе не вышло. Я тогда ещё не знал, насколько это ценно.
Подобрав пару игольчатых пистолетов, горе-войско окружило своего предводителя, ожидая новых распоряжений.
– Ну что, Родерик, – сказал Бернард. – Показывай.
Я шагал рядом с Родериком, выставив в готовности ствол. Босые лапы альф глухо били пятками расписные полы коридоров, нас подгоняли гудки тревоги. Сзади раздавалось мычание: Нильс беззаботно напевал что-то под нос. Хорошо ему, стукнутому.
– Берн… – тихо говорил кто-то сзади. – Если не выгорит… Прикончи меня. Прикончи, пообещай. Я не вынесу их пытку. Или в «одиночке» с ума сойду. Мне той недели хватило. Как ты можешь в тишине? Годами!
Родерик свернул в неприметную дверь, ступил вверх по лестнице.
– Мне там проще, – прохрипел Бернард. – Я самодостаточный… Я буду очень стараться, Тормод. Чтобы никто из нас больше не попал в «одиночку». Никогда… Ох, чёрт!
Он, видимо, оступился – по ступеням сзади грохнуло, завибрировали перила. Другие альфы поймали падающего.
– Ты чего, Берн?
– Подождём, – остановил я Родерика. – Снова глюки?
– Угу, вертолётит. – Бернард поднялся, зажмурившись, протянул вслепую руку. – Некогда ждать. Клейн, где там твоё плечо? Веди меня. Рухну – ловите.
Ну нет так нет. Мы двинулись дальше.
– У меня так было, – сказал Тормод. – После «одиночки». Стены едут, ноги заплетаются. Дерьмово.
Поднявшись на девятый этаж, мы свернули с лестничной площадки к светлому коридору с джунглями по бокам и окном во всю стену. Здесь, на верхнем этаже, июль нахрапом вторгался в здание сквозь стекло, соперничая с кондёрами – кто кого. Побеждала техника: летнее пекло внутри не ощущалось. Вся эта зелёная лабуда в необъятных деревянных кадках буйно плелась под солнцем.
– Смотрите! – зашумели альфы.
– Небо!
– Там двор внизу!
– Листья живые, потрогай!
Всполошённые, как дети, они жадно тянули шеи к окну, на ходу подставляли ладони под солнечные лучи, блаженно жмурились. Бернард сорвал с куста лист, растёр в пальцах и отрешённо вдыхал аромат жизни.
Я уставился за окно, на крышу напротив, через двор. Тар. Арон. Карвел. Не подведите там, братья. Мне-то проще, со мной Чума.
На плоской крыше никого видно не было. Возможно, они отстреливались прямо над нами.
– Надо идти. – Я деликатно подтолкнул Родерика в спину; он отвернулся от окна и ускорил шаг.
Нильс затянул мягко, почти по-омежьи:
На речке, на речке, на том бережо-о-очке
моет омеженька белые но-о-ожки.
Круть, зашибись просто. Один дуремар с винтовкой у нас уже есть, теперь второй до кучи. Впору богадельню открывать.
В наушнике зашипел тревожный голос Халлара:
– Дарайн, ускоряйся! БТРы на подходе.
Я глянул на часы: уже сорок минут, как мы бросили вызов саардской службе безопасности. И то долго они БТРы гнали. Броню их «танатосом» не прошибёшь, а к гранатомёту у нас три сраных заряда. Дальше на крышу полетят зажигалки – Тару под ноги.
Белые ножки, лазоревы гла-а-азки…
– Спешим мы, спешим, – оправдывался я. – Пусть выкроят нам ещё немного времени. Что тот снайпер?
– Там же, на крыше отеля. С дырой в башке.
Ещё бы. Он не был лучшим снайпером Федерации.
– С дверью почти готово. Дело за вами, – упрекнул Халлар. – Отбой.
– Сколько у нас времени? – спросил Бернард.
Плыли к омеженьке белые гу-у-уси,
Кыш, вы, летите, воды не мути-и-ите.
Я обернулся:
– Почти нет. Мне нужно найти «суперов». Буду искать их. А вы освободите других омег. По двое на каждого.
– По двое? – удивился Бернард. – Почему только по двое?
Стоило сразу понять, что с ним по данному вопросу будут сложности. Сможет ли тот, кто от себя отрывает ради других, понять трезвый расчёт Халлара? Какими словами объяснить ему то, что самого меня жгло нещадно?
В наушнике, мешая соображать, работала болгарка.
– Если освободим больше… – Я припоминал логичные доводы старейшины. – Мы не сможем удовлетворить все их потребности.
– Потребности?! – Я поёжился от его хриплого возмущения. – Им нужна свобода! Это их потребность!
Он догнал меня, чтобы глядеть в лицо и теснить своим двойным зелёным прессом. Я это давление и в спину чуял. Было безмерно сложно возражать ему, сложнее, чем Риссу, намного сложнее, чем Халлару. Как можно спорить со стихией?
– У меня приказ координатора. – Не выдержав пресса, я укрылся за спину Халлара.
– Как уходить будем? – требовательно прохрипел Бернард. – Как?
– Через канализацию. За город… У нас там всего один фургон.
– Они и пешком пойдут!
– Бернард…
Не прессуй, меня и самого это гнетёт.
– Ты не представляешь, о чём просишь, повстанец, – поддержал Бернарда Альмор.
Да о чём мы, собственно, спорим, подумал я. У нас времени ровно до тех пор, пока Тар не провалится в панику. Защищать ворота станет некому, шакалы пойдут на штурм и вырубят парализаторами всех, кто есть в Институте. Стандартные действия при захвате заложников и мирных зданий.
Моя задача – «суперы». Пусть Бернард выпускает, кого хочет. Много всё равно навыпускать не успеет.
– За этим поворотом. – Родерик остановился на краю коридора.
Я присел, выглянул из-за угла:
– Как мы войдём?
На раздвижной двери в омежье крыло знакомыми трафаретными буквами значилось:
Стационарное, значит… Ну и написали бы: «омеги тута», чего мозги компостировать?
Повозившись в сумке, Бернард вытащил всё тот же отрубленный палец и ключ-карту, передал их Клейну:
– Доступ уровня один-ноль является высшим, – ответил мне. – Даёт право входа в более низшие уровни.
– Это тебе так кажется или…
– Или. Меня занесло в перинатальное на… двенадцатой попытке. Там тоже два-ноль.
– И что в перинатальном?
– Инкубатор.
Я выглянул из-за угла ещё раз, щелчок «бесшумки» расколотил камеру над входом в сектор.
Инкубатор. Вот где повзрывать бы всё. Но сколько там зреет в питательном растворе омежек и альфят рядом с бетами?
Вытащив из кармана разгрузки «дрин», я всадил иглу в бедро. Сбоку грохнуло: Бернард выбил с разгона ближайшую по коридору дверь, ворвался внутрь. Кого-то, взвизгнувшего там, смачно чмякнуло, визг умолк.
С потолка продолжали реветь сигналы тревоги.
Содрав дверь с петель, Бернард прислонил её к стене, кулаком пробил дыру в шпонке насквозь на уровне глаз. На кулаке закровоточила царапина.
– Прикроемся от игл, – объяснил он. – Они там, наверно, выстроились с пистолетами наизготовку. Если истыкают, как ежей, никакой эфедрин не поможет.
В жар бросило внезапно, словно кондёры разом заглохли. Сердце затрепыхалось – как Рисса увидел – пламя хлынуло по венам. Мышцы распёрло изнутри, лёгкие зачастили накачивать воздух, задеревенел член. Даже земное притяжение уменьшилось, показалось, я могу одним прыжком весь коридор перемахнуть.
– Ещё омег не видели, а уже… – удивился кто-то.
Я различал каждую пылинку, каждую трещинку потолка, каждую выбоину гранитного пола. Краски стали ярче, звуки – чётче, запахи – резче. Я бы сейчас на макушку Циренского пика за три минуты вскарабкался и даже дыхалку не сбил. Несокрушимость, всемогущество!
Забористая штука этот «дрин»! Под таким можно и вдвоём города брать. Если вдвоём с Чумой.
Родерик, который единственный не вкололся, смотрел с любопытством на покрасневшие морды.
Бернард подхватил щит из шпонки, шагнул ко входу в омежье крыло. Свирепо уставился в пробитую кулаком дыру, часто вздымались плечи. Бойцовский пёс перед рывком. У него едва дым из ноздрей не валил.
Я поднял невесомую «бесшумку», зарядил полный магазин и встал за его спиной.
– Клейн, – раздалось хриплое. – Открывай.
В дыру на щите плеснуло светом, ослепило на миг. Бело-голубое. Везде.
Я выставил «бесшумку» из-за края щита, поливая пулями.
Плечом к спине Бернарда. Шаг. Ещё шаг. Крики. Красное.
Под ногами мягкое, пока живое. «Бесшумка» захлебнулась последним плевком, отлетел пустой магазин, клацнул, вставляясь, новый.
– Пошли! – С рёвом Бернард рванул вперёд, щитом впечатал кого-то в стену, шпонка раскололась. Я стал различать отдельные вопли:
– Бегите!
– Альфы!
– На помощь!
Бернард крушил чей-то череп осколком двери.
Крошево стекла, кровь – лужи, бело-голубое – трупы. Длинный холл, похожий на крыло альф, намного, намного длиннее, разветвляется, и ещё впереди, и дальше.
Сзади ворвались остальные альфы, заклацали игольчатые пистолеты – в своих бы не попали.
– Клетки, живей!
– Открывай!
– Где ключи?
– Родди! Родерик! – омежий крик.
Решётки, решётки – тонкие, не то что на уровне один-ноль, везде, куда хватает глаз. Запах – тягучий, настоенный. Смешение омежьих ароматов: пряное, сладкое, цветочное, густой сироп приманки. Омежечки, белые ножки с браслетами на лодыжках – за прутьями клеток, тонкие руки, бритые головы, умоляющие глаза. Подростковый сон.
– Как открыть? Клейн, как их открыть?
– Пульт охраны заблокирован! Отсюда не открою!
– Они ждали нападения! – хрип Бернарда. – Ломайте!
– Родди?
– Эйден! Это я. Сейчас выпущу, сейчас!
Выстрел, очередь – бело-синее сползает по решётке. Бьёт по рёбрам разогнанное «дрином» сердце. Сзади скрежещет металл – альфы рвут решётки руками.
В этой клетке апатия – пустой взгляд, в этой – истерика на коленях, в этой…
– Эй! Омега! – Я рванул, решётка заскрипела в пазах. – Где держат «суперов»? Поделок? Знаешь?
Мышцы взвыли краткой болью, оторванная решётка полетела в проход. Я всемогущ.
– Давай, выходи! Знаешь? «Суперы»? Поделки?
– Где-то там. – Взмах рукой. – Там! Их водят оттуда.
Мне дальше, дальше. Крики, слёзы, клёкот выстрелов, кровь. Я вытащил из шеи иглу, переступил мертвяка. Сзади – оглушительный лязг металла, высится гора решёток в проходе, скрип, грохот, мешанина белых омежьих тел, пятна оранжевых штанов.
– Родди!
– Род, я здесь!
– Герт, это ты! Шенти, детка!
– Здесь есть такие, кого ты не трахал, «Родди»?
Распутье – куда ни пойдёшь, везде клетки. Куда?
«Дрин» в моих мышцах рвёт прутья из пазов, руки отзываются болью. Светлая попка мелькает мимо к хаосу у входа, обдаёт сладостью. Тебе, Карвел.
– Эй, омега! Где «суперы»? Поделки.
– Не знаю, не знаю!
– Пожалуйста!
– Выпусти!
– Альфа!
– Не уходи!
– Родди-и-и-и-и!
Мне нужны «суперы», только они. Я не могу. Простите, простите меня, я не могу, милые. Я не слышу мольбы, не вижу слёз, не чувствую протянутых сквозь решётки рук. Я всемогущ, но я беспомощен. Да что же это!
Ах, чёрт с ним – рывок, боль – живей, беги к выходу. Тебе, Гай.
– «Суперы»! Где они, скажи? Мутанты!
– Кажется, там.
Невзрачная дверь между клетками, хоть какое-то разнообразие, толчок – не заперта, свист, короткая очередь, тела убитых рухнули на пол, я смёл ладонью застрявшие в разгрузке иглы, одна всё же впилась в щёку. Бирюзовая тумбочка, стол, пальмы в горшках, двери, двери…
…стопэ.
Спокойно.
А я ведь знаю эту бирюзовую тумбочку.
И горшки эти знаю с пальмами.
Я знаю этот стол. За ним табурет на трёх ножках – да, вот он.
А если пройти вперёд двадцать два метра, вот сюда, и открыть вот эту…
«015»
…вот эту незапертую дверь, то можно…
…почувствовать аромат истинного омеги, который витает здесь до сих пор.
Упругое ложе посередине, унитаз и голые бирюзовые стены. Всё точно такое же, как на тех листах, которые Рисс размалевал цветными ручками в мастерской в техзале Гриарда. В этой унылой комнатушке рос мой малыш.
Я уже соскучился по его запаху…
Кхарнэ, нашёл время разнеживаться!
Я выскочил обратно в коридор, вломился в соседнюю дверь. Подобрав под себя ноги, на ложе сидел голый, совсем юный омега – лет пятнадцати, наверно. Я подошёл, тронул шею: №022-РИС-С/4. Двадцать второй. «Супер» четвёртого уровня. Золотко ты наше.
– Встать! За мной!
Омега покорно отложил что-то бордовое, что держал в руках, вытянулся у ложа – руки по бокам. Я подхватил с ложа – оказалось, толстый прозрачный тюбик с чем-то бордово-густым внутри. Это не те ли космические харчи, за которые Рисс когда-то зубную пасту принял и нажрался её?
Я ткнул тюбик в карман, подтолкнул золотце к выходу:
– Пойдём. За мной, за мной.
Знакомая твёрдость тела, как у альфы, как у Рисса. Эта изящная белая ручка может легко переломить бете позвоночник. Ах, ты ж, золотце! На ногах – никаких браслетов, в отличие от остальных омег. К «суперам» даже электрическая пытка не применялась. Настолько послушные?
Пятнадцать дверей справа, пятнадцать – слева. Их не запирали, «суперы» не знали, зачем им выходить из закрытого отделения. В одной из комнатушек оказалась прозрачная кабина с надписью «ультрафиолет», во второй – душевая, третья была заставлена какими-то станками. Что-то типа велосипеда без колёс, но с электронным табло на руле, длинные палки со стальными блинами на концах, перекладины на стене, кресла какие-то с болтающимися резинками, но без ремней для привязывания. Пыточная камера, что ли? Или это и есть пресловутые трена-жоры?
Безмолвная белозадая толпа собиралась в коридоре. Здесь держали нескольких подростков, даже двоих детей, лет семи, почти без надписей на спинах. Лысенькие, гибкие, глаза доверчивые – солнышки драгоценные, будущее наше: для Сайдара, для Притта, для Астро.
Прыжок дальше, в следующую дверь:
– Выхо…
Сидящий на ложе медленно отложил космический тюбик и облизнул испачканный бордовым рот. Глыба упругих мышц, раскачанных трена-жорами, волосатые ноги, живот кубиками, пыточный браслет, бритая башка. Такой меня в мясной комочек скатает и не заметит. Абсолютно ничего в глазах. Ни искринки, ни интереса.
Мечта Халлара. Альфа-«супер».
Порыв воздуха, видимо, дунул на него ароматом омег, который я принёс с собой. Альфа дёрнулся, напрягся, бессмысленный взгляд сменился похотью. Выпрямился, раскрываясь, толстый член, закачался меж волосатых ляжек.
Рисс когда-то был таким же – сгустком простейших инстинктов. Но там, под бритым бугристым черепом – мощнейший суперкомпьютер. Если эту обезьяну обучить, вытащить и развить скрытое, да его одного можно на штурм Института пускать. Этот бугай, наверно, стоит больше солдо, чем все другие пленники, вместе взятые. Если наши омеги нарожают несколько взводов таких… Они не то что свергнут бет, они планету в другую сторону крутиться заставят…
Подняв «бесшумку», я снял предохранитель и нажал спуск. На лбу альфы заалела скромная точка, массивная туша завалилась на ложе.
Я вышел, прикрыв за собой дверь.
Прости, ничего личного, глыба. Обстоятельства.
Рисс только мой.
Всё.
Всемогущество, подаренное «дрином», ощутимо таяло, многовато я поймал иголок. Из последней комнатушки ударило концентрированными феромонами. Бедняга лежал на ложе, раскинув привязанные руки и ноги, смуглая кожа блестела от пота. Дрожал от напряжения короткий член, с него на живот стекали тягучие капли. Взгляд мутный, пересохшие губы, на шее наколка уродская наискосок: восемнадцатый.
Несчастное дитё, малой, может, первая течка. В штанах было тесно, но ни малейшего желания я не чувствовал: стояк – проделки наркоты, которой мы ширнулись…
Наушник взорвался криком:
– Дарайн, уходите! Срочно!
– Зажигалки?
– Только одну закинули, но Тар на пределе. И Карвел вырубился! Я отозвал их, а сюда летят вертушки!
– Сколько минут?
– Спускайтесь немедленно!
Дело швах.
Я прыгнул к ложу, резанул ножом ремни.
– Встань!
Восемнадцатый хотел подскочить – руки по швам, но зашатался. Я едва ухватить успел, скользкого. На ложе осталось пятно смазки.
Перекинув омежку на плечо, я выбежал в коридор. Он с тихим скулежом тёрся о меня, не подозревая, чего именно требует его тело.
– Вперёд! Пошли, пошли! Быстро!
«Суперы» засеменили к выходу – не потерялся бы никто. Нежданная удача, двадцать четыре моих бриллианта с разрисованными спинами. Даже больше, чем предполагал Халлар. Я дождался, когда последний ребёнок выйдет за дверь и захлопнул её за собой.
Звуки осатанели, ворвались в голову. Омежье крыло рыдало, молило, билось. Регулярными раскатами жал на уши сигнал тревоги. Искорёженные решётки загромождали проход везде, где прошло торнадо. Альфы срывали их наугад, через одну, через две, как попало, мимо шмыгали выпущенные на волю бледные тела.
Халлар будет не рад.
– Вперёд, вперёд, – подгонял я «суперов». – Эй, ты, четвёрочка, там стекло, не наступи.
Мои бриллианты испуганно шарахались, когда их касались высунутые из клеток руки. Я запретил себе это видеть. Никакого сопереживания, сердце должно быть поставлено на паузу, иначе я отсюда не уйду, а без меня не уйдёт никто.
Впереди среди белого замелькали оранжевые штаны. Альфа гнул прутья решётки в стороны, чтобы пролез пленник.
– Уходим! – гаркнул я во всё горло. – Как тебя… Мортон… Уннар! Надо уходить!
– Ку…да-а-а? – Прутья поддались, омега юркнул в дыру.
И действительно – куда?
– Шагай за мной!.. Халлар! Я не помню, куда идти!
– Я готовлю пожар. Льен расскажет. – Старейшина перевёл линию.
– …здесь. Садись… – Дыхание рваное, будто Льен только что бежал. – Ты где, Дарайн? Я у схемы.
– Стационар, девятый этаж. В левом углу наверху…
Обгоняя меня, к выходу пробежал Тормод с чернокожим омегой на плече.
– Да, да, вижу! – отозвался Льен. – Как выйдешь, налево и до упора, дальше какая-то «зелёная галерея»…
– Джунгли, знаю.
– …сейчас, Тар, не проваливайся, смотри на меня, здесь ничего не горит, ничего, перестань её кусать…
– Ты наружу за ним бегал? – возмутился я. – Ты в своём уме?
– Да ладно тебе, генерал Бухтило!.. Ш-ш-ш, тихо, Тар, на меня смотри, вот так, всё, дай, вколю, ты выдержал, ты чудо, я знаю, чего тебе это стоило, клянусь, мы вернём Вегарду этот «танатос», я больше никогда не попрошу тебя делать это, всё, сейчас пройдёт, теперь бинт...
– Альмор! – Я остановил ближайшего альфу, дал ему свой наушник, игольчатую стрелялку, приколол микрофон на пояс. – Мы уходим, уводи остальных! Налево и до галереи, дальше Льен проведёт тебя, слушай его. Мы за тобой!
За омежьими телами не видно было двери в сектор. Батюшки, да их тут сотня, не меньше! Лады, потом этим заморочусь.
Я подпихнул к остальным своих бриллиантов: двадцать два, двадцать три, последний на плече.
– Следуйте за ним, – указал на Альмора. – За ним, ясно?!
Чёрт их знает, ясно им или нет? Придерживая течного крошку, я рванул обратно:
– Бернард!
Куда он затерялся в лабиринте клеток? Перепрыгивая завалы прутьев и коммунские трупы, я достиг перекрёстка. Рядом виднелась дверь с надписью «Лаборатория №8» и со стеклянным окошком наверху. Обычная дверь, без наворотов с отпечатками пальцев. Неужели и у омег какой-нибудь Красавчик Вастар есть?
Вооружившись пучком прутьев от клеток, лабораторию номер восемь взламывал Родерик.
– Уходим, – крикнул я ему. – Сюда сейчас ворвутся войска!
– Герт сказал, что Тилан там! – зарычал Родерик. – Я не уйду без него!
Кажется, он задался целью выпустить всех, кого повязал за эти годы. Сквозь стекло за дверью виднелись бело-синие костюмы, как же они меня сегодня достали! Я двинул дальше – альфе за полтос, не мне ему диктовать, что делать.
В одном из проходов не слышалось умоляющих воплей и не тянулись из-за прутьев руки. Там, где прошёл крушитель Чума, решётки были сорваны все подряд. Я нагнал его через пару десятков пустых клеток.
– Пора, Бернард! Хватит!
Он схватился за следующую решётку.
С бороды брызгал пот, на штанах – пятна крови. С ладоней свисала лохмотами содранная кожа. Так сухожилия можно оторвать нахрен. На перекошенном лице – бешеный оскал. Похоже, его накрыло исступлённым приступом добра.
– Бросай! – заорал я, перекрикивая неистовые омежьи мольбы. – Приближаются вертушки! На крышу высадят десант, здесь всё забросают парализаторами! Ты не можешь спасти всех!
Освобождённый омега заспешил мимо меня к выходу. Задыхаясь, Бернард отбросил решётку, в отчаянии оглянулся на бесконечные ряды протянутых рук. Кажется, он не умел ставить сердце на паузу.
– Идём! – Пришлось толкнуть его в мокрую спину.
Он страдальчески морщил лоб и, похоже, чувствовал себя виноватым за то, что должен уйти.
– Я вернусь за вами! – прохрипел Бернард омегам. – Ждите! Я вернусь, слышите?! – Шатаясь и спотыкаясь о решётки, он направился за мной к выходу. – Я вернусь… это не всё…
Я тоже не мог дышать спокойно, когда какой-нибудь отстой происходил с членами моей группы. Но Бернард, кажется, считал своей группой вообще всех. И альф, и омег. Разве можно так жить? Никакой души не хватит.
Дверь лаборатории номер восемь была вскрыта, торчали огрызки раскуроченного замка. За ручку цеплялся омега, шатаясь на слабых ногах:
– Помогите… Там Родди…
Бернард бросился подхватить его, омега осел перед ним на колени. В ноздри ворвался интенсивный аромат приманки. За спиной омеги громоздились коммуны – переломанные, с неестественно согнутыми шеями, в предсмертной агонии скребла по полу чья-то рука. Россыпь документов, битые пробирки, игольчатые пистолеты… Словно тут весь наш клан буйствовал, а не один гениальный химик в третьем поколении. Никаких роботов видно не было: яйцеклетки из омег можно извлечь только вручную.
– Родерик! – Бернард запрыгнул в лабораторию.
Холёное альфье тело без сознания растянулось на полу, в груди и лице торчало несколько игл. Ладони, как и у Бернарда, в клочьях содранной кожи.
У входа в лабораторию валялся пустой шприц от «дрина». Я поднял его в гадком предчувствии:
– Кажется, дело не в снотворном.
Бернард торопливо приложил пальцы к шее Родерика:
– Кхарнэ, ну зачем… – шепнул удручённо.
– Он что, – ахнул омега, – умер?
Бернард глянул на меня и скорбно покачал головой: мотор не бьётся. Не выдержал разгона наркотой. Предупреждали же его…
Омега потрясённо закрыл ладонями рот.
– Ты Тилан? – спросил я. – Родерик считал, что должен тебе.
Тилан жалобно всхлипнул, замотал головой: нет, нет, неправда, ничего он не должен. Я никак не мог определить его возраст: омега без волос и одежды, с яркими губами и контрастным румянцем, вызванным течкой. Лет тридцать пять плюс-минус десять. Скорее, плюс.
Бернард приложил кулак к сердцу – достойная смерть, вечная память.
– Пусть успокоится твоя душа, – шепнул.
По крайней мере, Родерик умер свободным.
Я шагнул к Тилану:
– Идти можешь?
– Рядом с вами – нет, – вздохнул он.
Ну ещё бы.
Бернард подхватил его за талию, перекинул через плечо. Мы заторопились к выходу. Нас обогнал Клейн, прижимая спасённого к груди, качались на ходу точёные омежьи ступни. Другого омегу вёл Нильс, забросив его руку себе на плечо и бормоча свою распевку про лазоревы глазки. С ободранных ладоней альф капало кровью.
Их силами эту часть омежьего крыла настиг тотальный разгром. Коммуны долго будут вспоминать, на что способны девять… теперь уже восемь тестостеронных бомб, вооружённых одним автоматом и жаждой справедливости.
Альфохлам? Хоть извиняйся за такие мысли о них. Чума был прав. Разве он может быть в чём-то не прав?
Вереница голозадых беглецов растянулась, наверно, до самого первого этажа. Горестные крики из омежьего крыла остались позади, мы с Бернардом замыкали шествие, подгоняя остальных.
Тилан держался недолго: то, что для меня отвратная вонь немытой альфятины, для течного омеги – невыносимое искушение. Им и так в течке мозги напрочь отшибает, большинству. В отличие от смирного крошки «супера» на моём плече, Тилан точно знал, чего требует его тело. Он тёрся о Бернарда, стонал, поглаживая его мокрую, исполосованную шрамами спину:
– О, силы небесные… какой ты… какой же ты…
Вытащив из сумки сонную пушку, Бернард всадил иглу в зад Тилана, тот успокоенно повис.
Бернарда и самого трясло, в глазах полыхала зелёная буря. Глубоко втоптанное звериное пёрло наружу. Даже если дать ему сейчас фильтры, толку будет немного: какие там фильтры, когда течный зад елозит по щеке, а по локтю стекает горячая смазка?
Гул вертушек я услышал на подходе к джунглям. Где-то в коридорах за спиной затарахтело, зашлёпало, послышался топот ног.
– Они здесь! – взревел я. – Бегом, бегом!
Шакалы высадились на крышу и уже спускались на этаж.
Стащив с плеча «супера», я отдал его Нильсу: «Скорей, вниз!» и взял «бесшумку». Последние омеги свернули на залитую солнцем галерею. За спиной загремели тяжёлые шаги десанта.
Я встретил их гранатой, брошенной за угол, припустил за остальными, пока не нарвался на выстрелы. В своей разгрузке я не проканал бы за здешнего, запросто могли стрелять на поражение.
– Шевелись! – хрипел Бернард. – Дарайн, деревья!
Кряхтя, я перевернул громоздкую деревянную кадку высотой мне по пояс.
Кадка треснула, грунт засыпал проход. Обнажились крючковатые древесные корни. Спутанные лесками в одно целое, джунгли потянулись следом с потолка, зашлёпали по полу зелёные плети, заскрипели другие кадки.
Сзади, у входа в галерею, показались солдаты в противогазах. На плечах – цилиндры дымомётов.
Я обмер: не успели!
Бахнул хлопок, снаряд пронёсся мимо меня, в гущу омег. Задев омежье бедро, прокатился по полу, заклубился плотный голубой дым. Обожжённый омега вскрикнул, опёрся о плечо соседа. Вторая дымовуха с парализатором приземлилась рядом со мной.
– Не вдыхать! – заорал я, истратив последний воздух в лёгких.
Солдат в противогазах скосило моими пулями.
Я зарядил очередью по всем подряд стёклам. Окна брызнули осколками – омегам под ноги, наружу, во двор. В галерею пахнуло жарким воздухом; дым заколыхался, теряя насыщенность.
Бернард голой рукой подхватил снаряд и вышвырнул в окно, тут же рванул прочь из голубого облака.
Напрягая все силы, я оторвал от пола ещё одну деревянную кадку. В висках ныло, лёгкие горели, требуя кислорода. Деревяшка хрястнула, вторую дымовуху завалило чёрным сырым грунтом. Лианы с потолка посыпались на голову, я запутался в леске.
Продраться меж плетями – высунуться из окна – долгожданный вдох до упора. Раскалённый, сухой, до головокружения сладостный воздух.
Пара омег всё же хапнули парализатора, зашатались, другие подхватили их под руки, повели с галереи вниз по лестнице. Десант больше не лез, ждали подкрепление, вертушки гудели совсем близко.
Я отбросил пустую обойму, взял новую – цап, цап – последнюю. Вытащил гранату – тоже одна осталась. Шевелились от ветерка висящие на спутанных лесках лианы.
Почему бы и нет.
Я вынул нож, отрезал леску и спешно примотал гранату к кадке, другой конец лески закрепил к горшку напротив. Сунутся – заденут обязательно. Теперь надрать мясистых лиан, прикрыть ими сюрприз. В галерее срач, не заметят.
Готово. Я побежал вслед за остальными на лестничную площадку.
Холл первого этажа шумел тревожными голосами. У входа во взломанный «Архив», меж баррикад, толпились омеги, втягивались в распахнутую дверь. Альфы в оранжевых штанах, неловко сжимая наше оружие, охраняли холл.
Халлар с ручным пулемётом на шее шустро перематывал бинтом ободранные ладони Тормода, у того на шее болталась «муха». Где-то оставив Тилана, Бернард наскоро учил Уннара, как стрелять из АМ-300. Рядом лежал спящий Гай.
Старейшина так посмотрел на меня, что я чуть обратно в галерею не улизнул. Он давал приказ не снимать микрофон. Он давал приказ освободить тридцать омег. Тридцать.
Я кивнул ему повинно: вот выберемся отсюда, буду весь твой, можешь дрючить хоть до посинения. Как будто много от меня зависело. Моя вина лишь в том, что мне не достаёт пороху спорить с Чумой. Готов был проставиться на то, что у Халлара тоже не хватит.
Встав на колени, я засадил шприц с «дрином» в плечо Гая.
– Где Рисс? – спросил, задыхаясь.
– Арон вниз унёс, – отозвался Халлар. – Льен и Тар впереди с картой Райдона.
Со стороны лестницы послышался отдалённый взрыв – сработала растяжка. Халлар бросил в меня вопросительный взгляд, я кивнул: моя работа. У нас появилась пара дополнительных минут.
Толпа у входа быстро редела, всасывалась в дверь «Архива». Ощетинившись стволами, альфы отступили следом, в длинный подвал, заставленный гудящими шкафами. Те самые морозильники, понял я, с «биоматериалом». Внутри одуряюще воняло бензином, Халлар хлюпал из канистры даже в потолок.
Дверь в «Архив» открывалась наружу: не подопрёшь, но можно забаррикадировать. Мортон с Альмором наклонили ближайший шкаф, из его ящиков хлынул спермопад пластиковых цилиндриков. Образцы раскатились по полу; альфы со скрежетом подтащили шкаф к двери. Мы с Бернардом придвинули ещё один тяжеленный шкаф – килограмм триста, не меньше, Тормод с Нильсом – третий. Шакалам придётся попыхтеть, чтобы войти сюда.
Я глянул в проход между шкафами, освещённый ярким люминесцентом: дальняя стена виднелась чёрт-те где вдали. Метров пятьдесят сплошных морозильников, под потолок высотой.
– Нахрена им столько? – поразился я.
– Консервы – это для опытов, – поделился, отдуваясь, Клейн. – Для инкубатора – свежак.
Похоже, в ближайшее время Институту придётся приостановить деятельность. Свежака не будет.
Омеги растеклись по проходам между шкафами. Держась за стену, разбуженный Гай с офигевшим видом пялился на сборище голых ягодиц. По одному хватая омег за талию, Уннар опускал их в квадратную дыру в полу.
Мне почудилось, что за баррикадой из шкафов затопали сапоги.
Последний белозадый красавчик исчез в коллекторе, один за другим альфы попрыгали вниз, спрыгнул и я.
Лететь оказалось высоко, метра три. Сапоги плюхнули в лужу по лодыжку, немедленно промокли насквозь. В коллекторе было нереально душно, хуже, чем под июльским паревом снаружи. Знакомо несло сыростью. В тесном тоннеле мелькали огоньки светоуказок, босые омежьи ноги шлёпали по воде. По стенам, выложенным мелким кирпичом, сочилась влага. Уютно, почти как в Гриарде.
Я отступил в сторону, пропуская спрыгивающего Мортона. Сверху ему спустили на плечо омегу, мощно пахнуло приманкой. Вытащив светоуказку из-за пазухи, я раскрыл узкий луч: бродить нам тут несколько часов, батарейку экономить надо.
– Дарайн! – завопила тьма за спиной голосом Арона, шаги мокро зашлёпали в мою сторону. – Ты не раненый? Целый? А меня по щеке чесануло, смотри…
Запах сырости сменился благоуханием, во тьме коллектора будто заря занялась. Я стащил с плеча Арона бессильно висящее тело, подхватил на руки, прижал к груди – и улетел: ни воды, ни кирпичей, ни звуков. Мягкость кудрей, безупречные изгибы под ладонями, пряная сладость истинного. Вялой рукой я нашарил в кармане «дрин», осторожненько Риссу в бедро вколол, чтоб не больно.
Арон где-то рядом тараторил, захлёбываясь эмоциями:
– …туда-сюда по крыше, жопа в мыле! Карвел белый, литра три из брюха вытекло, его штормит уже! Тар пятерню жуёт, с бороды кровища капает! И тут зажигалка такая – пи-и-и-у…
Я почти не слышал его трескотню. Стоял и балдел, ощущая, как бьётся под ладонью омежье сердце. Мы живые, Рисс. Живые, лапушка мой! Мы сделали это, и мы всё ещё живые!
Взвились брызги под сапогами спрыгнувшего Халлара, на его плечо опустили сверху спящего Тилана. Последним в лужу впечатался босыми ногами Бернард. Сверху визгливо задребезжала пожарная сигнализация: расплёсканное по стенам бензинное пламя пожирало «Архив».
– Ещё секунду, – сказал. – Заберу кое-что своё.
Поправляя сумку, он шагнул в одну из клеток, пустую – лишь унитаз и тряпичная лежанка на полу. Встал на колени и принялся выковыривать что-то из-под плинтуса ногтем. Ему явно было известно точное место, где ковырять.
Видимо, в этой клетке его и держали. Смутьяну не полагались ни пушистые одеяла, ни ковры, ни развлечения с моделями самолётиков. Голый пол и тряпка – как в «одиночке». На решётке висела покрытая семимесячным слоем пыли табличка с индексом фертильности девяносто два. Напротив, через шестиметровый холл, находилась клетка Нильса, откуда тот читал для Бернарда книги.
А Бернард отсюда наблюдал, как его соседа уничтожает электрическая пытка.
– Вот, держите. – Я раздал альфам шприцы с «дрином», по одному для каждого, лишние спрятал в разгрузке.
Пока мы громили лабораторию, альфы вскрыли шкаф в дежурке и натаскали оттуда оранжевых штанов. Другой одежды не нашлось, обуви тоже.
– Тебе не стоит колоть это, Родерик. – Бернард показался в проходе, надевая на шею шнурок из коммунского ботинка. – Мотор побереги. Заснёшь – на себе тебя вынесем.
Родерик сунул шприц в карман штанов:
– Оно-то верно, – кивнул. – Но пусть лежит – на всякий случай.
Я вытащил горсть носовых фильтров:
– Вставляйте. Не будем рисковать.
Хватило лишь на пятерых. Я извлёк свои, отдал Нильсу:
– Я меченый, – говорю, – мне не нужно. Координатор надеть заставил.
А этот двинутый рисовальщик неизвестно, что может выкинуть, когда приманка в голову шибанёт. Да и все они… ненадёжные. Хоть бы дуреть там не начали. Они ж семнадцать лет омег не видели.
Без фильтров остался Уннар. Бернард молча положил ему в ладонь свои. Уннар также молча принял, не поблагодарил, не спросил: а ты как же? Кажется, он думал, у Бернарда ещё полсумки таких. Или что самому Бернарду ничего не надо, и вообще – никогда не хреново, и не страшно, и не больно.
Никто не выглядел готовым вламываться туда, где можно получить в репу. Кхарнэ, они не ради каких-то возвышенных целей биться шли, а ради самих себя, ради возможности снова вязаться с омегами и выбить себе шанс на будущее – но всё равно сомневались: стоит ли? Даже будучи неуязвимыми, даже за нашими спинами!
Бернард оглядел всех:
– Оружие собрали?
Двое бросились шмонать убитых.
Не собрали, положились на мою «бесшумку». Они мне нравились всё меньше. Альфохлам. Я не был уверен, что такие нужны клану. Но они были важны для Бернарда. Он впрягался за них, он убивал за них, заморачивался их благополучием. Только что он отдал им единственное, что мог отдать. Значит, они были нужны.
Без фильтров в носу вонь немытого альфы вблизи ощущалась убийственно. Наверно, от меня так прёт, когда после двух-трёхнедельной вылазки в Гриард возвращаюсь. Возвращался.
На шее Бернарда висел на шнурке от ботинка армейский жетон-смертник. Я прочитал выдавленное в металле:
Бернард Холлен
**38.10.07
В(III)+
Всеобщ. монотеизм
Каким-то образом он умудрился сохранить в этих казематах частицу своего прошлого. У меня и на свободе не вышло. Я тогда ещё не знал, насколько это ценно.
Подобрав пару игольчатых пистолетов, горе-войско окружило своего предводителя, ожидая новых распоряжений.
– Ну что, Родерик, – сказал Бернард. – Показывай.
Я шагал рядом с Родериком, выставив в готовности ствол. Босые лапы альф глухо били пятками расписные полы коридоров, нас подгоняли гудки тревоги. Сзади раздавалось мычание: Нильс беззаботно напевал что-то под нос. Хорошо ему, стукнутому.
– Берн… – тихо говорил кто-то сзади. – Если не выгорит… Прикончи меня. Прикончи, пообещай. Я не вынесу их пытку. Или в «одиночке» с ума сойду. Мне той недели хватило. Как ты можешь в тишине? Годами!
Родерик свернул в неприметную дверь, ступил вверх по лестнице.
– Мне там проще, – прохрипел Бернард. – Я самодостаточный… Я буду очень стараться, Тормод. Чтобы никто из нас больше не попал в «одиночку». Никогда… Ох, чёрт!
Он, видимо, оступился – по ступеням сзади грохнуло, завибрировали перила. Другие альфы поймали падающего.
– Ты чего, Берн?
– Подождём, – остановил я Родерика. – Снова глюки?
– Угу, вертолётит. – Бернард поднялся, зажмурившись, протянул вслепую руку. – Некогда ждать. Клейн, где там твоё плечо? Веди меня. Рухну – ловите.
Ну нет так нет. Мы двинулись дальше.
– У меня так было, – сказал Тормод. – После «одиночки». Стены едут, ноги заплетаются. Дерьмово.
Поднявшись на девятый этаж, мы свернули с лестничной площадки к светлому коридору с джунглями по бокам и окном во всю стену. Здесь, на верхнем этаже, июль нахрапом вторгался в здание сквозь стекло, соперничая с кондёрами – кто кого. Побеждала техника: летнее пекло внутри не ощущалось. Вся эта зелёная лабуда в необъятных деревянных кадках буйно плелась под солнцем.
– Смотрите! – зашумели альфы.
– Небо!
– Там двор внизу!
– Листья живые, потрогай!
Всполошённые, как дети, они жадно тянули шеи к окну, на ходу подставляли ладони под солнечные лучи, блаженно жмурились. Бернард сорвал с куста лист, растёр в пальцах и отрешённо вдыхал аромат жизни.
Я уставился за окно, на крышу напротив, через двор. Тар. Арон. Карвел. Не подведите там, братья. Мне-то проще, со мной Чума.
На плоской крыше никого видно не было. Возможно, они отстреливались прямо над нами.
– Надо идти. – Я деликатно подтолкнул Родерика в спину; он отвернулся от окна и ускорил шаг.
Нильс затянул мягко, почти по-омежьи:
На речке, на речке, на том бережо-о-очке
моет омеженька белые но-о-ожки.
Круть, зашибись просто. Один дуремар с винтовкой у нас уже есть, теперь второй до кучи. Впору богадельню открывать.
В наушнике зашипел тревожный голос Халлара:
– Дарайн, ускоряйся! БТРы на подходе.
Я глянул на часы: уже сорок минут, как мы бросили вызов саардской службе безопасности. И то долго они БТРы гнали. Броню их «танатосом» не прошибёшь, а к гранатомёту у нас три сраных заряда. Дальше на крышу полетят зажигалки – Тару под ноги.
Белые ножки, лазоревы гла-а-азки…
– Спешим мы, спешим, – оправдывался я. – Пусть выкроят нам ещё немного времени. Что тот снайпер?
– Там же, на крыше отеля. С дырой в башке.
Ещё бы. Он не был лучшим снайпером Федерации.
– С дверью почти готово. Дело за вами, – упрекнул Халлар. – Отбой.
– Сколько у нас времени? – спросил Бернард.
Плыли к омеженьке белые гу-у-уси,
Кыш, вы, летите, воды не мути-и-ите.
Я обернулся:
– Почти нет. Мне нужно найти «суперов». Буду искать их. А вы освободите других омег. По двое на каждого.
– По двое? – удивился Бернард. – Почему только по двое?
Стоило сразу понять, что с ним по данному вопросу будут сложности. Сможет ли тот, кто от себя отрывает ради других, понять трезвый расчёт Халлара? Какими словами объяснить ему то, что самого меня жгло нещадно?
В наушнике, мешая соображать, работала болгарка.
– Если освободим больше… – Я припоминал логичные доводы старейшины. – Мы не сможем удовлетворить все их потребности.
– Потребности?! – Я поёжился от его хриплого возмущения. – Им нужна свобода! Это их потребность!
Он догнал меня, чтобы глядеть в лицо и теснить своим двойным зелёным прессом. Я это давление и в спину чуял. Было безмерно сложно возражать ему, сложнее, чем Риссу, намного сложнее, чем Халлару. Как можно спорить со стихией?
– У меня приказ координатора. – Не выдержав пресса, я укрылся за спину Халлара.
– Как уходить будем? – требовательно прохрипел Бернард. – Как?
– Через канализацию. За город… У нас там всего один фургон.
– Они и пешком пойдут!
– Бернард…
Не прессуй, меня и самого это гнетёт.
– Ты не представляешь, о чём просишь, повстанец, – поддержал Бернарда Альмор.
Да о чём мы, собственно, спорим, подумал я. У нас времени ровно до тех пор, пока Тар не провалится в панику. Защищать ворота станет некому, шакалы пойдут на штурм и вырубят парализаторами всех, кто есть в Институте. Стандартные действия при захвате заложников и мирных зданий.
Моя задача – «суперы». Пусть Бернард выпускает, кого хочет. Много всё равно навыпускать не успеет.
– За этим поворотом. – Родерик остановился на краю коридора.
Я присел, выглянул из-за угла:
– Как мы войдём?
На раздвижной двери в омежье крыло знакомыми трафаретными буквами значилось:
Сектор 2
Стационарное отделение
Уровень 2.0
Стационарное отделение
Уровень 2.0
Стационарное, значит… Ну и написали бы: «омеги тута», чего мозги компостировать?
Повозившись в сумке, Бернард вытащил всё тот же отрубленный палец и ключ-карту, передал их Клейну:
– Доступ уровня один-ноль является высшим, – ответил мне. – Даёт право входа в более низшие уровни.
– Это тебе так кажется или…
– Или. Меня занесло в перинатальное на… двенадцатой попытке. Там тоже два-ноль.
– И что в перинатальном?
– Инкубатор.
Я выглянул из-за угла ещё раз, щелчок «бесшумки» расколотил камеру над входом в сектор.
Инкубатор. Вот где повзрывать бы всё. Но сколько там зреет в питательном растворе омежек и альфят рядом с бетами?
Вытащив из кармана разгрузки «дрин», я всадил иглу в бедро. Сбоку грохнуло: Бернард выбил с разгона ближайшую по коридору дверь, ворвался внутрь. Кого-то, взвизгнувшего там, смачно чмякнуло, визг умолк.
С потолка продолжали реветь сигналы тревоги.
Содрав дверь с петель, Бернард прислонил её к стене, кулаком пробил дыру в шпонке насквозь на уровне глаз. На кулаке закровоточила царапина.
– Прикроемся от игл, – объяснил он. – Они там, наверно, выстроились с пистолетами наизготовку. Если истыкают, как ежей, никакой эфедрин не поможет.
В жар бросило внезапно, словно кондёры разом заглохли. Сердце затрепыхалось – как Рисса увидел – пламя хлынуло по венам. Мышцы распёрло изнутри, лёгкие зачастили накачивать воздух, задеревенел член. Даже земное притяжение уменьшилось, показалось, я могу одним прыжком весь коридор перемахнуть.
– Ещё омег не видели, а уже… – удивился кто-то.
Я различал каждую пылинку, каждую трещинку потолка, каждую выбоину гранитного пола. Краски стали ярче, звуки – чётче, запахи – резче. Я бы сейчас на макушку Циренского пика за три минуты вскарабкался и даже дыхалку не сбил. Несокрушимость, всемогущество!
Забористая штука этот «дрин»! Под таким можно и вдвоём города брать. Если вдвоём с Чумой.
Родерик, который единственный не вкололся, смотрел с любопытством на покрасневшие морды.
Бернард подхватил щит из шпонки, шагнул ко входу в омежье крыло. Свирепо уставился в пробитую кулаком дыру, часто вздымались плечи. Бойцовский пёс перед рывком. У него едва дым из ноздрей не валил.
Я поднял невесомую «бесшумку», зарядил полный магазин и встал за его спиной.
– Клейн, – раздалось хриплое. – Открывай.
В дыру на щите плеснуло светом, ослепило на миг. Бело-голубое. Везде.
Я выставил «бесшумку» из-за края щита, поливая пулями.
Плечом к спине Бернарда. Шаг. Ещё шаг. Крики. Красное.
Под ногами мягкое, пока живое. «Бесшумка» захлебнулась последним плевком, отлетел пустой магазин, клацнул, вставляясь, новый.
– Пошли! – С рёвом Бернард рванул вперёд, щитом впечатал кого-то в стену, шпонка раскололась. Я стал различать отдельные вопли:
– Бегите!
– Альфы!
– На помощь!
Бернард крушил чей-то череп осколком двери.
Крошево стекла, кровь – лужи, бело-голубое – трупы. Длинный холл, похожий на крыло альф, намного, намного длиннее, разветвляется, и ещё впереди, и дальше.
Сзади ворвались остальные альфы, заклацали игольчатые пистолеты – в своих бы не попали.
– Клетки, живей!
– Открывай!
– Где ключи?
– Родди! Родерик! – омежий крик.
Решётки, решётки – тонкие, не то что на уровне один-ноль, везде, куда хватает глаз. Запах – тягучий, настоенный. Смешение омежьих ароматов: пряное, сладкое, цветочное, густой сироп приманки. Омежечки, белые ножки с браслетами на лодыжках – за прутьями клеток, тонкие руки, бритые головы, умоляющие глаза. Подростковый сон.
– Как открыть? Клейн, как их открыть?
– Пульт охраны заблокирован! Отсюда не открою!
– Они ждали нападения! – хрип Бернарда. – Ломайте!
– Родди?
– Эйден! Это я. Сейчас выпущу, сейчас!
Выстрел, очередь – бело-синее сползает по решётке. Бьёт по рёбрам разогнанное «дрином» сердце. Сзади скрежещет металл – альфы рвут решётки руками.
В этой клетке апатия – пустой взгляд, в этой – истерика на коленях, в этой…
– Эй! Омега! – Я рванул, решётка заскрипела в пазах. – Где держат «суперов»? Поделок? Знаешь?
Мышцы взвыли краткой болью, оторванная решётка полетела в проход. Я всемогущ.
– Давай, выходи! Знаешь? «Суперы»? Поделки?
– Где-то там. – Взмах рукой. – Там! Их водят оттуда.
Мне дальше, дальше. Крики, слёзы, клёкот выстрелов, кровь. Я вытащил из шеи иглу, переступил мертвяка. Сзади – оглушительный лязг металла, высится гора решёток в проходе, скрип, грохот, мешанина белых омежьих тел, пятна оранжевых штанов.
– Родди!
– Род, я здесь!
– Герт, это ты! Шенти, детка!
– Здесь есть такие, кого ты не трахал, «Родди»?
Распутье – куда ни пойдёшь, везде клетки. Куда?
«Дрин» в моих мышцах рвёт прутья из пазов, руки отзываются болью. Светлая попка мелькает мимо к хаосу у входа, обдаёт сладостью. Тебе, Карвел.
– Эй, омега! Где «суперы»? Поделки.
– Не знаю, не знаю!
– Пожалуйста!
– Выпусти!
– Альфа!
– Не уходи!
– Родди-и-и-и-и!
Мне нужны «суперы», только они. Я не могу. Простите, простите меня, я не могу, милые. Я не слышу мольбы, не вижу слёз, не чувствую протянутых сквозь решётки рук. Я всемогущ, но я беспомощен. Да что же это!
Ах, чёрт с ним – рывок, боль – живей, беги к выходу. Тебе, Гай.
– «Суперы»! Где они, скажи? Мутанты!
– Кажется, там.
Невзрачная дверь между клетками, хоть какое-то разнообразие, толчок – не заперта, свист, короткая очередь, тела убитых рухнули на пол, я смёл ладонью застрявшие в разгрузке иглы, одна всё же впилась в щёку. Бирюзовая тумбочка, стол, пальмы в горшках, двери, двери…
…стопэ.
Спокойно.
А я ведь знаю эту бирюзовую тумбочку.
И горшки эти знаю с пальмами.
Я знаю этот стол. За ним табурет на трёх ножках – да, вот он.
А если пройти вперёд двадцать два метра, вот сюда, и открыть вот эту…
«015»
…вот эту незапертую дверь, то можно…
…почувствовать аромат истинного омеги, который витает здесь до сих пор.
Упругое ложе посередине, унитаз и голые бирюзовые стены. Всё точно такое же, как на тех листах, которые Рисс размалевал цветными ручками в мастерской в техзале Гриарда. В этой унылой комнатушке рос мой малыш.
Я уже соскучился по его запаху…
Кхарнэ, нашёл время разнеживаться!
Я выскочил обратно в коридор, вломился в соседнюю дверь. Подобрав под себя ноги, на ложе сидел голый, совсем юный омега – лет пятнадцати, наверно. Я подошёл, тронул шею: №022-РИС-С/4. Двадцать второй. «Супер» четвёртого уровня. Золотко ты наше.
– Встать! За мной!
Омега покорно отложил что-то бордовое, что держал в руках, вытянулся у ложа – руки по бокам. Я подхватил с ложа – оказалось, толстый прозрачный тюбик с чем-то бордово-густым внутри. Это не те ли космические харчи, за которые Рисс когда-то зубную пасту принял и нажрался её?
Я ткнул тюбик в карман, подтолкнул золотце к выходу:
– Пойдём. За мной, за мной.
Знакомая твёрдость тела, как у альфы, как у Рисса. Эта изящная белая ручка может легко переломить бете позвоночник. Ах, ты ж, золотце! На ногах – никаких браслетов, в отличие от остальных омег. К «суперам» даже электрическая пытка не применялась. Настолько послушные?
Пятнадцать дверей справа, пятнадцать – слева. Их не запирали, «суперы» не знали, зачем им выходить из закрытого отделения. В одной из комнатушек оказалась прозрачная кабина с надписью «ультрафиолет», во второй – душевая, третья была заставлена какими-то станками. Что-то типа велосипеда без колёс, но с электронным табло на руле, длинные палки со стальными блинами на концах, перекладины на стене, кресла какие-то с болтающимися резинками, но без ремней для привязывания. Пыточная камера, что ли? Или это и есть пресловутые трена-жоры?
Безмолвная белозадая толпа собиралась в коридоре. Здесь держали нескольких подростков, даже двоих детей, лет семи, почти без надписей на спинах. Лысенькие, гибкие, глаза доверчивые – солнышки драгоценные, будущее наше: для Сайдара, для Притта, для Астро.
Прыжок дальше, в следующую дверь:
– Выхо…
Сидящий на ложе медленно отложил космический тюбик и облизнул испачканный бордовым рот. Глыба упругих мышц, раскачанных трена-жорами, волосатые ноги, живот кубиками, пыточный браслет, бритая башка. Такой меня в мясной комочек скатает и не заметит. Абсолютно ничего в глазах. Ни искринки, ни интереса.
Мечта Халлара. Альфа-«супер».
Порыв воздуха, видимо, дунул на него ароматом омег, который я принёс с собой. Альфа дёрнулся, напрягся, бессмысленный взгляд сменился похотью. Выпрямился, раскрываясь, толстый член, закачался меж волосатых ляжек.
Рисс когда-то был таким же – сгустком простейших инстинктов. Но там, под бритым бугристым черепом – мощнейший суперкомпьютер. Если эту обезьяну обучить, вытащить и развить скрытое, да его одного можно на штурм Института пускать. Этот бугай, наверно, стоит больше солдо, чем все другие пленники, вместе взятые. Если наши омеги нарожают несколько взводов таких… Они не то что свергнут бет, они планету в другую сторону крутиться заставят…
Подняв «бесшумку», я снял предохранитель и нажал спуск. На лбу альфы заалела скромная точка, массивная туша завалилась на ложе.
Я вышел, прикрыв за собой дверь.
Прости, ничего личного, глыба. Обстоятельства.
Рисс только мой.
Всё.
Всемогущество, подаренное «дрином», ощутимо таяло, многовато я поймал иголок. Из последней комнатушки ударило концентрированными феромонами. Бедняга лежал на ложе, раскинув привязанные руки и ноги, смуглая кожа блестела от пота. Дрожал от напряжения короткий член, с него на живот стекали тягучие капли. Взгляд мутный, пересохшие губы, на шее наколка уродская наискосок: восемнадцатый.
Несчастное дитё, малой, может, первая течка. В штанах было тесно, но ни малейшего желания я не чувствовал: стояк – проделки наркоты, которой мы ширнулись…
Наушник взорвался криком:
– Дарайн, уходите! Срочно!
– Зажигалки?
– Только одну закинули, но Тар на пределе. И Карвел вырубился! Я отозвал их, а сюда летят вертушки!
– Сколько минут?
– Спускайтесь немедленно!
Дело швах.
Я прыгнул к ложу, резанул ножом ремни.
– Встань!
Восемнадцатый хотел подскочить – руки по швам, но зашатался. Я едва ухватить успел, скользкого. На ложе осталось пятно смазки.
Перекинув омежку на плечо, я выбежал в коридор. Он с тихим скулежом тёрся о меня, не подозревая, чего именно требует его тело.
– Вперёд! Пошли, пошли! Быстро!
«Суперы» засеменили к выходу – не потерялся бы никто. Нежданная удача, двадцать четыре моих бриллианта с разрисованными спинами. Даже больше, чем предполагал Халлар. Я дождался, когда последний ребёнок выйдет за дверь и захлопнул её за собой.
Звуки осатанели, ворвались в голову. Омежье крыло рыдало, молило, билось. Регулярными раскатами жал на уши сигнал тревоги. Искорёженные решётки загромождали проход везде, где прошло торнадо. Альфы срывали их наугад, через одну, через две, как попало, мимо шмыгали выпущенные на волю бледные тела.
Халлар будет не рад.
– Вперёд, вперёд, – подгонял я «суперов». – Эй, ты, четвёрочка, там стекло, не наступи.
Мои бриллианты испуганно шарахались, когда их касались высунутые из клеток руки. Я запретил себе это видеть. Никакого сопереживания, сердце должно быть поставлено на паузу, иначе я отсюда не уйду, а без меня не уйдёт никто.
Впереди среди белого замелькали оранжевые штаны. Альфа гнул прутья решётки в стороны, чтобы пролез пленник.
– Уходим! – гаркнул я во всё горло. – Как тебя… Мортон… Уннар! Надо уходить!
– Ку…да-а-а? – Прутья поддались, омега юркнул в дыру.
И действительно – куда?
– Шагай за мной!.. Халлар! Я не помню, куда идти!
– Я готовлю пожар. Льен расскажет. – Старейшина перевёл линию.
– …здесь. Садись… – Дыхание рваное, будто Льен только что бежал. – Ты где, Дарайн? Я у схемы.
– Стационар, девятый этаж. В левом углу наверху…
Обгоняя меня, к выходу пробежал Тормод с чернокожим омегой на плече.
– Да, да, вижу! – отозвался Льен. – Как выйдешь, налево и до упора, дальше какая-то «зелёная галерея»…
– Джунгли, знаю.
– …сейчас, Тар, не проваливайся, смотри на меня, здесь ничего не горит, ничего, перестань её кусать…
– Ты наружу за ним бегал? – возмутился я. – Ты в своём уме?
– Да ладно тебе, генерал Бухтило!.. Ш-ш-ш, тихо, Тар, на меня смотри, вот так, всё, дай, вколю, ты выдержал, ты чудо, я знаю, чего тебе это стоило, клянусь, мы вернём Вегарду этот «танатос», я больше никогда не попрошу тебя делать это, всё, сейчас пройдёт, теперь бинт...
– Альмор! – Я остановил ближайшего альфу, дал ему свой наушник, игольчатую стрелялку, приколол микрофон на пояс. – Мы уходим, уводи остальных! Налево и до галереи, дальше Льен проведёт тебя, слушай его. Мы за тобой!
За омежьими телами не видно было двери в сектор. Батюшки, да их тут сотня, не меньше! Лады, потом этим заморочусь.
Я подпихнул к остальным своих бриллиантов: двадцать два, двадцать три, последний на плече.
– Следуйте за ним, – указал на Альмора. – За ним, ясно?!
Чёрт их знает, ясно им или нет? Придерживая течного крошку, я рванул обратно:
– Бернард!
Куда он затерялся в лабиринте клеток? Перепрыгивая завалы прутьев и коммунские трупы, я достиг перекрёстка. Рядом виднелась дверь с надписью «Лаборатория №8» и со стеклянным окошком наверху. Обычная дверь, без наворотов с отпечатками пальцев. Неужели и у омег какой-нибудь Красавчик Вастар есть?
Вооружившись пучком прутьев от клеток, лабораторию номер восемь взламывал Родерик.
– Уходим, – крикнул я ему. – Сюда сейчас ворвутся войска!
– Герт сказал, что Тилан там! – зарычал Родерик. – Я не уйду без него!
Кажется, он задался целью выпустить всех, кого повязал за эти годы. Сквозь стекло за дверью виднелись бело-синие костюмы, как же они меня сегодня достали! Я двинул дальше – альфе за полтос, не мне ему диктовать, что делать.
В одном из проходов не слышалось умоляющих воплей и не тянулись из-за прутьев руки. Там, где прошёл крушитель Чума, решётки были сорваны все подряд. Я нагнал его через пару десятков пустых клеток.
– Пора, Бернард! Хватит!
Он схватился за следующую решётку.
С бороды брызгал пот, на штанах – пятна крови. С ладоней свисала лохмотами содранная кожа. Так сухожилия можно оторвать нахрен. На перекошенном лице – бешеный оскал. Похоже, его накрыло исступлённым приступом добра.
– Бросай! – заорал я, перекрикивая неистовые омежьи мольбы. – Приближаются вертушки! На крышу высадят десант, здесь всё забросают парализаторами! Ты не можешь спасти всех!
Освобождённый омега заспешил мимо меня к выходу. Задыхаясь, Бернард отбросил решётку, в отчаянии оглянулся на бесконечные ряды протянутых рук. Кажется, он не умел ставить сердце на паузу.
– Идём! – Пришлось толкнуть его в мокрую спину.
Он страдальчески морщил лоб и, похоже, чувствовал себя виноватым за то, что должен уйти.
– Я вернусь за вами! – прохрипел Бернард омегам. – Ждите! Я вернусь, слышите?! – Шатаясь и спотыкаясь о решётки, он направился за мной к выходу. – Я вернусь… это не всё…
Я тоже не мог дышать спокойно, когда какой-нибудь отстой происходил с членами моей группы. Но Бернард, кажется, считал своей группой вообще всех. И альф, и омег. Разве можно так жить? Никакой души не хватит.
Дверь лаборатории номер восемь была вскрыта, торчали огрызки раскуроченного замка. За ручку цеплялся омега, шатаясь на слабых ногах:
– Помогите… Там Родди…
Бернард бросился подхватить его, омега осел перед ним на колени. В ноздри ворвался интенсивный аромат приманки. За спиной омеги громоздились коммуны – переломанные, с неестественно согнутыми шеями, в предсмертной агонии скребла по полу чья-то рука. Россыпь документов, битые пробирки, игольчатые пистолеты… Словно тут весь наш клан буйствовал, а не один гениальный химик в третьем поколении. Никаких роботов видно не было: яйцеклетки из омег можно извлечь только вручную.
– Родерик! – Бернард запрыгнул в лабораторию.
Холёное альфье тело без сознания растянулось на полу, в груди и лице торчало несколько игл. Ладони, как и у Бернарда, в клочьях содранной кожи.
У входа в лабораторию валялся пустой шприц от «дрина». Я поднял его в гадком предчувствии:
– Кажется, дело не в снотворном.
Бернард торопливо приложил пальцы к шее Родерика:
– Кхарнэ, ну зачем… – шепнул удручённо.
– Он что, – ахнул омега, – умер?
Бернард глянул на меня и скорбно покачал головой: мотор не бьётся. Не выдержал разгона наркотой. Предупреждали же его…
Омега потрясённо закрыл ладонями рот.
– Ты Тилан? – спросил я. – Родерик считал, что должен тебе.
Тилан жалобно всхлипнул, замотал головой: нет, нет, неправда, ничего он не должен. Я никак не мог определить его возраст: омега без волос и одежды, с яркими губами и контрастным румянцем, вызванным течкой. Лет тридцать пять плюс-минус десять. Скорее, плюс.
Бернард приложил кулак к сердцу – достойная смерть, вечная память.
– Пусть успокоится твоя душа, – шепнул.
По крайней мере, Родерик умер свободным.
Я шагнул к Тилану:
– Идти можешь?
– Рядом с вами – нет, – вздохнул он.
Ну ещё бы.
Бернард подхватил его за талию, перекинул через плечо. Мы заторопились к выходу. Нас обогнал Клейн, прижимая спасённого к груди, качались на ходу точёные омежьи ступни. Другого омегу вёл Нильс, забросив его руку себе на плечо и бормоча свою распевку про лазоревы глазки. С ободранных ладоней альф капало кровью.
Их силами эту часть омежьего крыла настиг тотальный разгром. Коммуны долго будут вспоминать, на что способны девять… теперь уже восемь тестостеронных бомб, вооружённых одним автоматом и жаждой справедливости.
Альфохлам? Хоть извиняйся за такие мысли о них. Чума был прав. Разве он может быть в чём-то не прав?
Вереница голозадых беглецов растянулась, наверно, до самого первого этажа. Горестные крики из омежьего крыла остались позади, мы с Бернардом замыкали шествие, подгоняя остальных.
Тилан держался недолго: то, что для меня отвратная вонь немытой альфятины, для течного омеги – невыносимое искушение. Им и так в течке мозги напрочь отшибает, большинству. В отличие от смирного крошки «супера» на моём плече, Тилан точно знал, чего требует его тело. Он тёрся о Бернарда, стонал, поглаживая его мокрую, исполосованную шрамами спину:
– О, силы небесные… какой ты… какой же ты…
Вытащив из сумки сонную пушку, Бернард всадил иглу в зад Тилана, тот успокоенно повис.
Бернарда и самого трясло, в глазах полыхала зелёная буря. Глубоко втоптанное звериное пёрло наружу. Даже если дать ему сейчас фильтры, толку будет немного: какие там фильтры, когда течный зад елозит по щеке, а по локтю стекает горячая смазка?
Гул вертушек я услышал на подходе к джунглям. Где-то в коридорах за спиной затарахтело, зашлёпало, послышался топот ног.
– Они здесь! – взревел я. – Бегом, бегом!
Шакалы высадились на крышу и уже спускались на этаж.
Стащив с плеча «супера», я отдал его Нильсу: «Скорей, вниз!» и взял «бесшумку». Последние омеги свернули на залитую солнцем галерею. За спиной загремели тяжёлые шаги десанта.
Я встретил их гранатой, брошенной за угол, припустил за остальными, пока не нарвался на выстрелы. В своей разгрузке я не проканал бы за здешнего, запросто могли стрелять на поражение.
– Шевелись! – хрипел Бернард. – Дарайн, деревья!
Кряхтя, я перевернул громоздкую деревянную кадку высотой мне по пояс.
Кадка треснула, грунт засыпал проход. Обнажились крючковатые древесные корни. Спутанные лесками в одно целое, джунгли потянулись следом с потолка, зашлёпали по полу зелёные плети, заскрипели другие кадки.
Сзади, у входа в галерею, показались солдаты в противогазах. На плечах – цилиндры дымомётов.
Я обмер: не успели!
Бахнул хлопок, снаряд пронёсся мимо меня, в гущу омег. Задев омежье бедро, прокатился по полу, заклубился плотный голубой дым. Обожжённый омега вскрикнул, опёрся о плечо соседа. Вторая дымовуха с парализатором приземлилась рядом со мной.
– Не вдыхать! – заорал я, истратив последний воздух в лёгких.
Солдат в противогазах скосило моими пулями.
Я зарядил очередью по всем подряд стёклам. Окна брызнули осколками – омегам под ноги, наружу, во двор. В галерею пахнуло жарким воздухом; дым заколыхался, теряя насыщенность.
Бернард голой рукой подхватил снаряд и вышвырнул в окно, тут же рванул прочь из голубого облака.
Напрягая все силы, я оторвал от пола ещё одну деревянную кадку. В висках ныло, лёгкие горели, требуя кислорода. Деревяшка хрястнула, вторую дымовуху завалило чёрным сырым грунтом. Лианы с потолка посыпались на голову, я запутался в леске.
Продраться меж плетями – высунуться из окна – долгожданный вдох до упора. Раскалённый, сухой, до головокружения сладостный воздух.
Пара омег всё же хапнули парализатора, зашатались, другие подхватили их под руки, повели с галереи вниз по лестнице. Десант больше не лез, ждали подкрепление, вертушки гудели совсем близко.
Я отбросил пустую обойму, взял новую – цап, цап – последнюю. Вытащил гранату – тоже одна осталась. Шевелились от ветерка висящие на спутанных лесках лианы.
Почему бы и нет.
Я вынул нож, отрезал леску и спешно примотал гранату к кадке, другой конец лески закрепил к горшку напротив. Сунутся – заденут обязательно. Теперь надрать мясистых лиан, прикрыть ими сюрприз. В галерее срач, не заметят.
Готово. Я побежал вслед за остальными на лестничную площадку.
Холл первого этажа шумел тревожными голосами. У входа во взломанный «Архив», меж баррикад, толпились омеги, втягивались в распахнутую дверь. Альфы в оранжевых штанах, неловко сжимая наше оружие, охраняли холл.
Халлар с ручным пулемётом на шее шустро перематывал бинтом ободранные ладони Тормода, у того на шее болталась «муха». Где-то оставив Тилана, Бернард наскоро учил Уннара, как стрелять из АМ-300. Рядом лежал спящий Гай.
Старейшина так посмотрел на меня, что я чуть обратно в галерею не улизнул. Он давал приказ не снимать микрофон. Он давал приказ освободить тридцать омег. Тридцать.
Я кивнул ему повинно: вот выберемся отсюда, буду весь твой, можешь дрючить хоть до посинения. Как будто много от меня зависело. Моя вина лишь в том, что мне не достаёт пороху спорить с Чумой. Готов был проставиться на то, что у Халлара тоже не хватит.
Встав на колени, я засадил шприц с «дрином» в плечо Гая.
– Где Рисс? – спросил, задыхаясь.
– Арон вниз унёс, – отозвался Халлар. – Льен и Тар впереди с картой Райдона.
Со стороны лестницы послышался отдалённый взрыв – сработала растяжка. Халлар бросил в меня вопросительный взгляд, я кивнул: моя работа. У нас появилась пара дополнительных минут.
Толпа у входа быстро редела, всасывалась в дверь «Архива». Ощетинившись стволами, альфы отступили следом, в длинный подвал, заставленный гудящими шкафами. Те самые морозильники, понял я, с «биоматериалом». Внутри одуряюще воняло бензином, Халлар хлюпал из канистры даже в потолок.
Дверь в «Архив» открывалась наружу: не подопрёшь, но можно забаррикадировать. Мортон с Альмором наклонили ближайший шкаф, из его ящиков хлынул спермопад пластиковых цилиндриков. Образцы раскатились по полу; альфы со скрежетом подтащили шкаф к двери. Мы с Бернардом придвинули ещё один тяжеленный шкаф – килограмм триста, не меньше, Тормод с Нильсом – третий. Шакалам придётся попыхтеть, чтобы войти сюда.
Я глянул в проход между шкафами, освещённый ярким люминесцентом: дальняя стена виднелась чёрт-те где вдали. Метров пятьдесят сплошных морозильников, под потолок высотой.
– Нахрена им столько? – поразился я.
– Консервы – это для опытов, – поделился, отдуваясь, Клейн. – Для инкубатора – свежак.
Похоже, в ближайшее время Институту придётся приостановить деятельность. Свежака не будет.
Омеги растеклись по проходам между шкафами. Держась за стену, разбуженный Гай с офигевшим видом пялился на сборище голых ягодиц. По одному хватая омег за талию, Уннар опускал их в квадратную дыру в полу.
Мне почудилось, что за баррикадой из шкафов затопали сапоги.
Последний белозадый красавчик исчез в коллекторе, один за другим альфы попрыгали вниз, спрыгнул и я.
Лететь оказалось высоко, метра три. Сапоги плюхнули в лужу по лодыжку, немедленно промокли насквозь. В коллекторе было нереально душно, хуже, чем под июльским паревом снаружи. Знакомо несло сыростью. В тесном тоннеле мелькали огоньки светоуказок, босые омежьи ноги шлёпали по воде. По стенам, выложенным мелким кирпичом, сочилась влага. Уютно, почти как в Гриарде.
Я отступил в сторону, пропуская спрыгивающего Мортона. Сверху ему спустили на плечо омегу, мощно пахнуло приманкой. Вытащив светоуказку из-за пазухи, я раскрыл узкий луч: бродить нам тут несколько часов, батарейку экономить надо.
– Дарайн! – завопила тьма за спиной голосом Арона, шаги мокро зашлёпали в мою сторону. – Ты не раненый? Целый? А меня по щеке чесануло, смотри…
Запах сырости сменился благоуханием, во тьме коллектора будто заря занялась. Я стащил с плеча Арона бессильно висящее тело, подхватил на руки, прижал к груди – и улетел: ни воды, ни кирпичей, ни звуков. Мягкость кудрей, безупречные изгибы под ладонями, пряная сладость истинного. Вялой рукой я нашарил в кармане «дрин», осторожненько Риссу в бедро вколол, чтоб не больно.
Арон где-то рядом тараторил, захлёбываясь эмоциями:
– …туда-сюда по крыше, жопа в мыле! Карвел белый, литра три из брюха вытекло, его штормит уже! Тар пятерню жуёт, с бороды кровища капает! И тут зажигалка такая – пи-и-и-у…
Я почти не слышал его трескотню. Стоял и балдел, ощущая, как бьётся под ладонью омежье сердце. Мы живые, Рисс. Живые, лапушка мой! Мы сделали это, и мы всё ещё живые!
Взвились брызги под сапогами спрыгнувшего Халлара, на его плечо опустили сверху спящего Тилана. Последним в лужу впечатался босыми ногами Бернард. Сверху визгливо задребезжала пожарная сигнализация: расплёсканное по стенам бензинное пламя пожирало «Архив».
Глава 25Рисс уверенно вёл нас вихляющими коридорами. Его босые ноги шлёпали по узорчатому полу из гранита. Гудел едко-яркий люминесцент, шипели кондиционеры, обдувая прохладой с потолка. Я держал дрожащий палец на предохранителе, готовый поливать пулями всё, что зашевелится. Замыкающим шёл Карвел.
Однообразные гудки тревоги преследовали нас по всему пути. Высокие коридоры были пусты. Возможно, сотрудников учили сидеть, сжав булки, в кабинетах, когда в здании происходит нездоровый замут и визжит эта сирена? Только раз пришлось нажать спуск: пожилой уборщик откинулся на спину, выронив швабру; вода расплескалась нам под ноги из опрокинутого ведра.
В полированном, ровном и вылизанном Институте мы с Карвелом выглядели как две коряги на ухоженном газончике. Намытые панели отражали чужеродное для здешней стерильности зрелище: пара стриженых почти под ноль альф в самодельных разгрузках, мешковатых штанах и сапогах, шитых вручную по принципу «лишь бы держалось».
В наушнике зажужжала болгарка – Халлар принялся за работу. Я выкрутил громкость потише. Петляющими переходами Рисс вывел нас на отделанную рыжим гранитом лестницу, поднялся на четвёртый этаж.
Вот кто выглядел гармонично среди всей этой правильности. Я улавливал его ощущения: спокойную уверенность в своих силах, лёгкий детский азарт. Прогулку по зданию в центре Саарда, от которой у меня на каждом шагу в ужасе сжимались яйца, этот дурашка воспринимал как игру.
Рисс шагал легко и целенаправленно, в его походке не было ни следа омежьего кокетства. Но как глянешь на его грациозную спину, перетянутую мышцами, на ягодицы с ямочками по бокам, будто специально для моих ладоней выемки… И аж ноги слабеют. Кхарнэ, вот выберемся целыми, я из него всю душу вытрахаю, день и ночь жарить буду. Дело за малым: не загнуться в этой блестящей коробке.
Впереди замаячил дневной свет и зелень. Мы вышли в коридор, заплетённый живыми растениями в гигантских деревянных кадках, будто по густым джунглям идёшь. Вместо левой стены тянулось прозрачное стекло. Оказалось, что окон в Институте нет только по внешнему периметру, а с другой стороны их полно. Здание имело вид прямоугольника со внутренним двором, куда никогда не доставало солнце из-за высоких стен. С четвёртого этажа было видно, как по асфальтированному двору носятся бело-голубые фигурки, хрен сосчитаешь. Десятки.
Я всё больше унывал. Сколько сможет продержаться на крыше Тар, пока не спасует? Максимум час – с форой на коммунскую медлительность. Потом во все щели здания полетят дымовухи с парализаторами. Обойти весь Институт мы не успеем, уже очевидно.
Джунгли тянулись метров пятьдесят, перетекли в очередной коридор с рядом дверей по бокам. Снова те же лампы, гранитный пол, кондёры… Одно и то же. Я заблудился поворотов пять назад.
– Вот… – Рисс указал пальцем.
Коридор заканчивался просторным холлом. Напротив мы увидели внушительную дверь из металла с огромными буквами по трафарету:
Вскинув «бесшумку», я подошёл ближе. Ни ручки, ни отверстий для замка. Голый металл со щелью посерёдке, как в лифте. Слева на стене я разглядел чёрный пластиковый прямоугольник с узкой прорезью. Щёлкнул по нему пулями – безуспешно, рикошетом отбило кусок штукатурки, да и только.
– Дарайн, живее, – подгонял Халлар в наушнике. – Снаружи жарко.
Я глянул на часы – десять минут долой.
– Отбились?
– За воротами костры из шакаловозок. А по улице новые прут.
– Понял.
«Танатос» в руках Тара – это каюк в кубе для всего, что попадёт в прицел. Опять ему пришлось свою руку грызть.
– Дарайн… – Карвел указал вверх, где с потолка следил за нами глазок видеокамеры. Глазок любопытно поворачивался по сторонам, чтобы обозревать весь холл.
Вот даже как. Наблюдать могли из дежурного пункта охраны, но там теперь живых не осталось. Да откуда угодно могли наблюдать. Может, из самого изолятора. Изнутри.
Тук-тук, твари.
– Идём. – Я направился обратно в коридор. – Поищем местных.
Они даже замкнулись от нас в своих кабинетиках. Но хлипкая шпонка не выдерживала альфьего удара плечом. Замок вырывался с мясом и оставался торчать в косяке.
Мы подряд пошли, по порядку. Склад коробок, шкафы с пробирками, тёмный чулан… За четвёртой дверью в заставленном столами помещении тряслись трое в бело-синих костюмах. Я вытащил крайнего из-под стола за волосы, ткнул «бесшумкой» в подбородок:
– Пойдёшь с нами. Покажешь, где держат омег, и отпущу.
– Стреляй! – Коммун упёрся – с места не двинешь – меня обжёг презрительный взгляд из-под очков. – Думаешь, поверю тебе, животное?
Карвел выволок из угла за локоть второго, молодого совсем, тот вылупился на Рисса:
– Это же… пятнадцатый!
Карвел дёрнул его за предплечье. Влажно хрустнуло, по рукаву поползло кровавое пятно. Открытый перелом лучевой. Несколько секунд молодой в ужасе таращился на оскаленного Карвела, но тут боль пробила ступор, и он закатился истошным воплем.
– Сейчас вторую сломает, – рыкнул я очкарику, тыкая в него «бесшумкой».
– Стреляй уже! – Он нервно сглотнул. – Давай!
Тощая тушка в круглых очочках дрожала – сплошной кусок ненависти. Кхарнэ, девять этажей вот таких непримиримых! Почему? Ну за что, божечка? Что мы – от хорошей жизни припёрлись сюда кости ломать?
Карвел сжал окровавленное предплечье коммуна, сминая осколки.
– Хватит! По…пожалуйста! – заскулил тот, задыхаясь. – Хотите убить – убейте… Если будем… помогать вам, нас расстреляют… за пособничество!
Не скажут, понял я в отчаянии. Им позор в глазах коммуны страшнее нас.
С гневным рёвом я вытащил очкарика за волосы из кабинета, поволок к холлу:
– Давайте сюда их!
Дотащив коммуна до двери в изолятор, я укрылся за ним, ткнув ему ствол в горло.
– Открывай!
Карвел волок за сломанную руку молодого, тот визжал от боли. Рисс подгонял пинками перепуганного третьего:
– Шагай, парышсраны!
Я махнул малышу – кыш с линии обстрела, он шмыгнул к стене.
– Открывай! – повторил я.
Ну же!
Очкарик заворочался, я держал его за воротник.
– Мы младшие научные сотрудники, – торопливо заговорил он. – Откуда у нас доступ один-ноль?
– Я не с тобой говорю! – рявкнул я и уставился в глазок видеокамеры над дверью. – А с ними.
«Бесшумка» щёлкнула пулей. Визги молодого оборвались, тело рухнуло под ноги Карвелу.
Очкарик вздрогнул, запыхтел злобно:
– Вы… сдохнете здесь… чудовища…
– Открывай, – сказал я тому, кто наблюдал за нами где-то на экране.
Беты могут своей жизнью не дорожить, но жизнь членов родной коммуны для них высшая ценность.
– Послушайте… – Очкарик заёрзал. – Вам нужны омеги? В изоляторе нет омег, их там много лет не было…
Оглушительный выстрел прокатился по коридорам. Третий научный сотрудник, которого пригнал Рисс, завалился на бок с дырой в шее. Карвел одобрительно оглядел трофейный пистолет, подобранный у охраны внизу.
– Открывай, – потребовал я у видеокамеры.
Неужели сигнал шёл на разгромленный пункт охраны, и мы зря тратили время?
Да ни фига.
С еле слышным шипением створки двери разъехались в стороны.
Свет, блеск пола, лица, бело-голубое.
В нас стреляли чем-то беззвучным.
Я прикрылся очкариком, затарахтел пулями поверх его плеча. Рвали тишину пистолеты Карвела.
Внутри – голый холл, негде спрятаться. Один, два, три – четверо стрелков. Монотонный сигнал тревоги, мигающий свет.
Один растянулся посреди холла, слышался топот.
Смуглой молнией внутрь метнулся Рисс.
– Нет! Назад! – Я не успел ничего сделать. – Стой!
Стрелять нельзя, заденем дурня!
Очкарика – в сторону, прыжок в холл. Смазанные движения – безоружный Рисс набросился на охранника, размах, удары, хрустнул позвоночник.
Я запустил «бесшумкой» в ближайшего, его рот разбило вдрызг.
Рисс запрыгнул другому охраннику на спину, вывалился обратно за дверь, вытянув его за собой.
Подхватив «бесшумку», я прикладом забил остатки зубов в глотку коммуна. За стеклянной стеной – столы, видеоэкраны, ещё один бета – в руках чёрная хрень вроде пульта, направленная в меня.
Я дал очередь из «бесшумки» – пули увязли в стекле, не дав и трещин. Пулестойкое, значит, и он в нас не пальнёт.
Сзади зашипело. Створки двери съезжались, отрезая меня от остальных. Я скакнул к ним:
– Рисс! Рисс!
В узкую щель успел заметить, как малыш бессильно валится на руки Карвела. Дверь закрылась, оставив меня в изоляторе одного.
– Рисс!!!
Я не чувствовал его, совершенно. Ни его спокойствия, ни детского азарта, ничего.
Нет. Господи, нет. Нет.
– Рисс, ответь! Карвел!
Я жахнул по двери кулаками, саданул с разгона плечом. Паника засасывала, будто я валился в бездонный колодец. Ни мыслей, ни идей – бессильный ужас. Я затупил, угол обзора сузился в одну точку – вялость, хаос, беспомощность.
Зачем я привёл его?
зачемзачемзачемзачем...
Наушник бормотал о чём-то, я был не в состоянии понимать речь. Но услышал священное имя – единственное, что могло заставить меня вынырнуть из колодца паники:
– …сонных дротиков из Рисса достал штук десять. Когда вернёшься, хочу услышать вескую причину, нахрена ты пустил его под выстрелы. Сейчас Карвел несёт его сюда, Льен диктует ему дорогу по схеме.
Я отыскал свой голос:
– Рисс… жив?
– Не гони, Дарайн. Кто будет убивать «супера»? Он стоит как нефтяной танкер. Давай, обследуй изолятор, ищи выход. Отбой, я послушаю Тара.
Живой.
Дрожащими руками я прижал к себе ствол и чуть на пол не сполз от облегчения. Спит, глупышка мой. Ну, конечно. В нас же иглами стреляли.
Вот оно, моё слабое место. Хорошо хоть Рисс не разделил со мной эту мозгоразрывную панику, когда я чуть Отцу-Альфе душу не отдал. Хотя ему моя душа нахрен не всралась.
И раз Карвел сейчас тащит Рисса к Халлару, и трогает мерзкими рыжими лапами его ягодицы со впадинками для моих ладоней, получается, все девять этажей и шесть грёбаных секторов я должен буду обыскать один.
Зря мы сюда сунулись.
За стеклянной стеной бета тарахтел по коммуникатору:
– Меня слышит кто-нибудь? Охрана! Охрана! Это изолятор! Тревога один-ноль! В секторе неидентифицированный альфа с автоматом! Не идентифицированный!
Дежурный, размазанный гранатой по стенам пункта охраны четырьмя этажами ниже, его не слышал.
К бете вела раздвижная дверь, потоньше на вид, чем входная, но тоже без ручек. Похоже, безоружный бета сам себя запер там в ловушку.
Не считая трёх мёртвых тел на полу, светлый, гудящий лампами холл был пуст. Уже привычно раздавался сигнал тревоги – каждые пять секунд, ещё и свет мигал в унисон. По левую сторону до самого конца чернел ряд массивных дверей высотой под три метра, штук двадцать. Возможно, за ними и держали заключённых.
Каждая дверь зачем-то была огорожена со всех сторон стеклом. На самом верху в дверях я разглядел горизонтальные отверстия, видимо, чтобы воздух циркулировал. Но в стеклянных оградах узкие щели виднелись лишь у пола. Так себе циркуляция.
В пустом холле что-то было не так. Что-то еле заметное, и не справа, где верещал о помощи коммун, а с другой стороны… Движение…
Я ещё раз оглядел ряд одинаковых дверей. На одной из них, высоко наверху, поверх воздушных щелей, висел кусок лёгкой чёрной ткани. И он шевелился. Отлетал вверх и падал вниз, словно кто-то специально дул на него изнутри.
Балда я, это же призыв о помощи!
Снимая на ходу «бесшумку», я бросился к двери, на которой трепыхался лоскут. Приклад грохнул о стекло. Я не особо надеялся на успех, но поползли трещины. Стекло оказалось пластиком, не слишком-то прочным. Я не допёр, для чего он здесь, пока в пластике не образовалась дыра, из которой послышалось хриплое:
– Засов… Вытащи засов.
Голос пленника! Настоящего, живого пленника, запертого за металлом и пластиком, который не пропускал звуки! Пленник хотел освободиться, так что точно был не безвольным «супером».
Чуйка не подвела – в изолятор стоило ломиться!
Выбив прикладом паутину трещин в пластике, я руками оторвал куски, проделав широкий проход. Толстенный засов на железной двери легко отошёл в сторону. Заключённый несколько раз толкнул дверь изнутри, рывками докрошив пластик, и вывалился в коридор.
– Альфа! – отрапортовал я Халлару.
Пленник прохрипел:
– Хорошо, что свет замигал. Не то я бы тебя не заметил.
Он был голым, не считая широких чёрных браслетов на запястьях и правой лодыжке. Несло от него даже через затычки в носу, словно он годами не мылся. Поджарую грудь – сплошной мускул – полосовали узкие длинные шрамы от ключиц до паха, с ровными углами, будто искусственно вырезанные. Похожие были у Халлара в тех местах, где Абир брал кожу для Тара. Нечёсаная грива липкими от сала сосульками падала на глаза и плечи, космато торчала русая борода с ладонь длиной. Пленник поднялся на колено и открыл рот что-то ещё сказать…
…но тут же завалился набок и, скорчившись, забился в судорогах.
Его глаза подкатились, обнажив белки, на посиневших губах запузырилась кровь. Я рванул к нему, не представляя, как помочь, схватил за потное плечо. Заорав от боли, отдёрнул руку. Будто током шибануло!
Оглянулся на коммуна: со злорадной харей тот снова жал на свой пульт, направив его в нашу сторону. Дистанционная пытка!
Подскочив с места, я бросился в камеру пленника. Яркий свет, серый бетонный пол, бетонные стены, кусок истёртой мешковины, унитаз в углу. Ничего подходящего. Рванул из штанов кожаный ремень, упал на колени перед альфой. Вздрагивая от электрических ударов, стал совать ремень под браслет на его лодыжке. Хрен там – браслет прилегал так, что выдавил борозду в теле. Так же плотно браслеты охватывали запястья.
– Зу…ба-а-ами… – простонал альфа.
Я зарычал от бессилия:
– Говори! Что сделать?
Продолжая дёргаться, он изогнулся ещё сильнее. Казалось, так сложиться пополам невозможно, позвоночник треснет. Но каким-то нереальным образом альфа вцепился в браслет на лодыжке зубами. Что-то хрустнуло, и в тот же миг его судороги прекратились.
Тяжело дыша, альфа поднялся на четвереньки и уставился на коммуна за стеклом. Тот продолжал так же яростно тыкать в свой приборчик, но харя начала удивлённо вытягиваться.
– Что, не получается? – прохрипел ему пленник и сплюнул на пол вместе с кровью крошечный кусок металла.
Я поражённо уставился на него: вот это фокус! Он выгрыз деталь браслета!
Альфа сел, кривясь от боли.
– Я понял… как его обезвредить... – сказал мне, задыхаясь. Похоже, хрип был его обычным голосом. – Электронная плата... Ногтями никак… ломаются… зубами можно… Полгода трени…ровался… чтоб дотянуться…
По виду пленник был старше меня: лоб бороздили заметные горизонтальные морщины, другие мелкой сетью собирались у зелёных глаз. Реально, зелёных, как бурьян, который в тени рос. Спину пересекали такие же длинные прямоугольники шрамов, как и спереди. Вроде обычный альфа, чем-то на Халара похожий или на меня – как говорят коммуны, северный фенотип.
Но было в его облике что-то такое, чего я никак не ждал встретить в немытом коммунском узнике, которого держали в бетонной коробке и чёрт-те сколько лет доили для инкубатора. Непримиримый взгляд, уверенность в себе, спокойное достоинство альфы, которому хотелось верить и на которого полагаться. Ощущение, схожее с сыновьим почтением, какое я испытывал к Халлару. Но незнакомец чувствовался не отцом, а кем-то… большим. И не другим вожаком равных, как Райдон, этот альфа не будил агрессии. Уверен, у Райдона он вызвал бы то же чувство… беззаветного доверия. Я и не знал, что так бывает.
Коммун за стеклом снова схватился за коммуникатор, заистерил:
– Сорок пятый сломал браслет и выбрался из камеры! Меня слышит кто-нибудь? Товарищи! Холлен на свободе!
Где-то я уже слышал это имя.
– О-о-ох… – просипел альфа, потирая ногу с браслетом. – Нильс так с ума сошёл… Был у нас один мудак… охранник… Кнопку давил, давил… и у Нильса кукушка – того… Песни поёт теперь… Я охранника и убил... Всё равно мне не привыкать… в «одиночке» сидеть… а мудак больше не дышит…
Вряд ли это помогло Нильсу, подумал я и протянул руку, чтобы помочь ему подняться. Альфа закивал измученно:
– Сейчас... Дай в себя приду… На дежурном пункте охраны что-то случилось, да? – Он оглядел тела убитых.
– Случилось.
Несмотря на потасканный вид, соображал альфа чётко.
Он ухмыльнулся, обнажились окровавленные зубы. Помощи не принял – опираясь на дверь, сам с трудом поднялся на ноги. Ростом оказался почти с меня, но на иссушенных мускулах не осталось ни капли лишнего мяса, словно он в своей «одиночке» только и делал, что нагружал тело упражнениями. Шатаясь и держась за стену, альфа захромал по коридору в сторону тупика.
– Ты куда? – окликнул я.
– Обесточу изолятор. Дежурный лишится связи и управления дверями. Или знаешь другую дорогу на лестницу? – Он вопросительно оглянулся.
Я опять покачал головой. Этот Холлен ориентировался здесь куда лучше меня.
Дошкондыбав почти до тупика, альфа остановился перед висящим на стене металлическим ящиком, помеченным эмблемой-молнией.
– Я этот щиток заметил, ещё когда меня в первый раз в «одиночку» конвоировали, – прохрипел он. – В следующие разы приглядывал детали. Крышка открывается ключом, но петли держатся вот на этих винтах.
Ноготь на его безымянном пальце оказался отрощенным на пару сантиметров и заточенным в виде треугольника. Орудуя им, как отвёрткой, альфа принялся выкручивать винт на петлях крышки. Похоже, у него давно был план.
– Ты собирался бежать? – спросил я, застёгивая ремень.
Альфа кивнул:
– С первого дня, как очнулся в этом Институте. До сих пор никто отсюда бежать не смог. Но я всё равно пробую… Полоской больше, полоской меньше.
– Что за полоски?
Открученный винт покатился по полу. Альфа показал на свою грудь, расчерченную параллельными шрамами, и вернулся к щитку:
– За попытку побега – полоска. Надрезают кожу и ме-е-едленно сдирают. При всех, чтоб другим неповадно было. Так я голос и сорвал… Уже бы сбежал, но план целиком не могу составить. На одном месте держат, информации никакой. Выхожу и импровизирую, здание изучаю. А из крыла без убийства сотрудника не выйдешь. Вот за каждый выход и мстят. Потом кидают в «одиночку». По регламенту больше месяца в ней держать нельзя, здоровье губится. Не так соматика, сколько психика. Но меня и полгода, и год держали. Пока комиссия из МинРепродукции с проверкой не приедет. Тогда выпускают. До следующего раза… Из изолятора бежать я ещё не пробовал…
Я оглядел его внимательнее: на спине и на груди – четырнадцать полосок шириной в сантиметр. Вместе с кожей был вырван сосок. Четырнадцать попыток бегства! Он со спокойной деловитостью совершал пятнадцатую.
– Ты убил столько сотрудников, а тебе оставили жизнь?
Альфа пожал плечами:
– Я для них всего лишь зверь. И у меня ценный наследственный потенциал. Как бы меня ни ненавидели, но пока сохраняю фертильность, буду жить. Иначе Министерство засудит начмеда за порчу госимущества. Официально – убитые сами виноваты. Не соблюдали технику безопасности. Подходили слишком близко… к зверю.
На его оплетённой мускулами шее синела грубая наколка, как у Рисса: №045-РИС-ВА/3. Эти «ВА» я иногда находил в документах на трупах вояк. Высшая армейская категория, максимальный третий уровень. Из сперматозоидов этого альфы в инкубаторе растили будущих офицеров. Тех, которые на нас будут охотиться. Нам придётся туго, если хотя бы треть из них унаследует его… потенциал.
На плече альфы возле бицепса намного искуснее был набит перевитый канатом якорь с девизом «где мы, там победа». Ещё докоммунская работа. Моряк какой-нибудь?
– Дарайн, сколько их? – раздался в наушнике нетерпеливый голос Халлара, который нас подслушивал. Я обратился к альфе:
– Ты сказал, наказывают при всех. Много пленников здесь?
Занятый винтами Холлен, похоже, отошёл от высоковольтной пытки и перестал страдальчески морщиться.
– Когда я крайний раз их видел, альф было семеро, – ответил он. – Остальные поумирали. Арданцы – те сразу сами себя… Есть отказывались. Один нарочно язык себе откусил и кровью захлебнулся… Прочие – при побегах гибли. Они правы, наверно. Лучше из окна броситься, чем так… А я вот не могу. Не суицидник. Понимаешь?
О, я прекрасно понимал. Испуганно проверил языком парник – на месте ли? Липучка на дальнем зубе была цела.
– Нам всегда трупы показывали, чтоб знали, – продолжил альфа. – Чтоб сдались... А я и этого не могу. Так и буду трепыхаться, пока… ох, кхарнэ! – Согнувшись, он нахмуренно показал средний палец коммуну за стеклом.
– Что такое? – насторожился я.
– Ты не чуешь? – Тяжело засопев, альфа вернулся к работе. Его руки задрожали, ноготь не попадал по впадине на винте. – Импотент приманку пустил… Не настоящую, это искусственный газ. Я на второй попытке на нём попался: всё бросил, побежал омегу спасать… Не чувствуешь, что ли?
Ещё один винт упал на пол. Раскрасневшийся альфа принялся за следующий, удивлённо поглядывая на меня. Скосив глаза, я обнаружил у него мощный стояк. И допёр: чтобы воздействовать на заключённых, коммуны применяли газ с феромонами течных омег. Я ещё гадал, как можно насильно заставить такого альфу сдавать сперму для инкубатора? Но перед омежьей приманкой спасует любая воля.
Сам же я действительно ничего не чуял. Халлар – гений. Я пошарил в кармане и достал пару затычек, которые дал старейшина.
– Держи. Это…
– Носовые фильтры! – обрадовался альфа. – Ты, я вижу, тоже подготовился… О, так намного лучше. Не то чтобы я не мог с этим справиться… Но отвлекает. Меня давно… в лабораторию не водили.
– В лабораторию?
– Угу. Начмеды любят покорность. А я их раздражаю. Вот они и рады лишить меня всего, чего только можно, пусть и в нарушение инструкций. Когда я в «одиночке», биоматериал для инкубатора у меня не берут. Хоть это и противоречит регламенту по содержанию альф, потому что сажает половую систему. Но ни один начмед не придумал, как достать из меня материал без удовольствия, вот и… Даже онанировать запрещают, гандоны штопаные. Персоналу врут, что каждый мой сперматозоид принадлежит Институту, поэтому ни-ни. А на самом деле у любого начмеда глаз дёргается, если мне хоть в чём-то хорошо. Видеонаблюдение круглосуточное. Чуть что – пускают ток. – Он кивнул на ножной браслет. – Я от скуки, бывало, нарочно на ток нарывался. Какое-никакое, а общение. Я нарушаю порядок, кто-то меня карает из-за стены – уже диалог… Ты знаешь, воздержание – это, в принципе, не проблема. Во сне всё равно само выходит, как у школьника. Первое время, конечно, вешалка. А потом не очень-то и хочется. Снились мне больше отбивные с луком, а не омежьи… Готово!
Последний винт цвинькнул по блестящему полу. Альфа подцепил крышку щитка и потянул на себя; клацнул, ломаясь, отрощенный ноготь. Тонкий металл заскрипел. Я помог; вдвоём мы отогнули крышку, обнажая внутренности с кучей тумблеров, подписанных непонятными значками. Замок щитка так и остался запертым.
– Ты извини, я разболтался, – хмыкнул альфа. – Не представляешь, до чего же хорошо снова поговорить с кем-то живым!.. Фонарь взял?
Я послушно вытащил из-за пазухи светоуказку на верёвке, раскрыл на боковой широкий луч и повесил поверх майки. Почему-то не осталось сомнений, кто тут кого спасает.
Альфа одобрительно кивнул и защёлкал всеми тумблерами подряд. Одна за другой погасли потолочные лампы и видеоэкраны в дежурке за стеклом. Холл погрузился во мрак. В луче светоуказки морщины на лбу альфы казались глубже, но зелёные глаза под усталыми веками искрили неколебимой энергией.
– Теперь говори, – прохрипел он. – У импотента связи нет, он никому не расскажет. Ты не из клетки сбежал, да? Ты слишком молод, на тебе метка, наушник и автомат с глушаком, каких нет у охраны, в карманах гранаты. Ты пришёл снаружи?!
Как он гранаты в карманах разглядел?
– Ага. Тебе известно, как отсюда…
– Да! Я знал! – Альфа радостно бахнул кулаком по щитку. – Знал! Эти… врали нам, что уничтожили альф и омег. Всех, во всём мире, представляешь? Газеты лживые специально для нас печатали, будто альфы и омеги остались только в репродуктивных институтах! Чтоб мы не надеялись и перестали сопротивляться! Я никогда в это не верил… – Он протянул ладонь. – Мичман Бернард Холлен, военнопленный. Сто шестьдесят пятая бригада морской пехоты, Лиосский флот… Уничтожена. – Он сжал зубы, погрустнев.
– Дарайн, – представился я. Ладонь морпеха была сильной и гладкой – обо что её можно загрубить в камере? – Слушай, у нас не так много времени. Моя задача – найти омег. Поэтому…
– Подождать надо. – Бернард указал на дверь, ведущую к коммуну. – Через пять минут автоматика разблокирует замок. У импотента ключ-карта от выхода из сектора.
– Как ты узнал?
– Можно много чего заметить, если часами висеть на вентиляционной решётке… Пока начмед не прикажет закрыть тряпкой обзор… Ты год скажи! Какой сейчас год?
– Семьдесят пятый.
Он зашевелил губами, подсчитывая.
– Это же… семнадцать лет здесь… – сказал потрясённо. – Мне в этом году тридцать семь… Полжизни… А война?.. Война чем кончилась?
Я опустил голову, стиснув ремень «бесшумки». Было гадостно глушить воспрявший энтузиазм Бернарда угрюмой реальностью. Каково это – спустя столько попыток побега узнать, что мир, куда ты рвёшься, в отличие от тебя, давно сломлен? Стыд кольнул упрекающе, будто это я был виноват, что за семнадцать лет ничем не изменил к лучшему ситуацию снаружи к его, Бернарда, возвращению. Беспокоился о жратве и целости своей сраки да кайфовал в омежьих объятьях.
Не дождавшись ответа, Бернард догадался сам:
– Они не врали…
Я покачал головой. Прости, друг. Из твоего поколения остались единицы.
Закусив кулак, он развернулся и потерянно побрёл по коридору во мрак. Поёжились исполосованные плечи. Я как никогда остро сочувствовал чужой горечи. Возможно, он всё это время надеялся, что кто-то близкий ждёт его дома, где-то там, на берегу Лиосса? Где-то же он черпал силы?
– Но ты… – оживившись, Бернард возвратился. – У тебя семья, так? Меченый омега, дети, наверно. И ты здесь. Значит, сопротивление ещё действует?
– Мы не действуем, нас мало. Мы пришли за омегами. Ну, и за альфами, – добавил я, пока он не обиделся.
– Всё-таки повстанцы есть! Кто командующий? Какое звание?
Он и вправду не умел сдаваться.
– Халлар Тэннэм, фермер из Предгорного округа.
– Грозно…
Раздался тихий щелчок. Бернард рванул к двери. Коммун за ней попятился в угол, комкая на груди форменный халат.
Халлар оскорблённо зарычал в наушнике:
– По крайней мере, мой клан жив! Что ж его командир бригаду не спас?
– Нож у тебя крепкий? – спросил Бернард, который мгновенно вернулся к деловитой активности. – Кидай сюда, замок открылся.
Поймав нож на лету, он просунул клинок между створок двери, пошатал, раздвигая их. Обречённый коммун забился в промежуток за офисным шкафом, настойчиво вереща:
– Сорок пятый, не смей! Остановись, Холлен! Сейчас же!
Будто альфа действительно был просто зверем, которому можно сказать «фу».
Бернард цокнул языком, заметив, что я поднял «бесшумку»:
– Не трать пули.
Расширив отверстие между створками, он просунул в него пальцы, навалился на край. Я бросился на помощь, оттягивая в сторону вторую створку. Какой же мощный от него шёл духан, затычки в носу не справлялись! Заключённым в «одиночке» даже элементарная гигиена не полагалась. В его камере и раковины не было.
С шуршащим звуком створки немного разъехались. Обдирая шкуру, Бернард протиснулся в святая святых изолятора.
– Сорок пятый, назад! – зашёлся коммун, выставив перед собой руки.
Неумолимый Бернард устремился к нему, как боеголовка к цели. С хрустом отлетело с дороги кресло, взвился со стола листопад бумаг. Без лишних церемоний он нанизал коммуна солнечным сплетением на мой нож и, придержав его за кадык, дёрнул рукоятку вниз.
– Запитай офис и выход, – скомандовал мне, вытирая нож об одежду убитого. – Верхний ряд, два тумблера справа.
И в голову не пришло не подчиниться. Когда я вернулся от щитка, в освещённой дежурке Бернард шарил по карманам коммунского халата.
– Спрятал, – объяснил он раздосадованно. – Где-то здесь. Белая с голубым, написано «РИС». Кстати, что за «РИС»? Какой город?
– Саард, – отозвался я, шаря по завалу бумаг на столе. Как выглядит ключ-карта, я представлял очень приблизительно.
– Так мы не в Приморье?
Бернард оторвал пояс халата и завязал сальные сосульки волос в высокий хвост, чтоб в лицо не лезли. Проверил сумку коммуна и надел её через плечо. Рассыпав по полу ведро для бумаг, принялся перебирать мусор.
– Лиосское море за три тысячи километров… Слушай, может, в других «одиночках» тоже альфы? – пришло мне в голову. – Давай проверим?
– Там пусто. – Бернард указал на полку, подписанную как «Картотека изолятора», где стояла единственная здоровенная папка из картона: «045-Холлен». – Бунтарей давно в крематорий свезли. Остались паиньки… О! Великий Отец-Альфа! Батон с тмином!
В фольге среди мусора нашёлся недоеденный кусок бутерброда. Грязными от коммунской крови руками Бернард кинул огрызок в рот и замер, в блаженстве прикрыв глаза:
– О, боже…
– Тебя не кормили? – удивился я. Истощённых повидал на своём веку, он таким не выглядел.
Затаив дыхание, Бернард с закрытыми глазами медленно смаковал объедки и, казалось, забыл, где находится. Его аж потряхивало.
– Эй?
– Божественно… – прошептал он, наконец, с сожалением глядя на пустую фольгу. – Я уже забыл, как это… В «одиночке» кормят безвкусным наполнителем с синтовитаминами. Это часть наказания изоляцией. Не положено никаких ощущений, вкусовых в том числе. Перед дверью стекло стоит, чтоб я даже звуки из коридора не слышал... Первую отсидку от тишины чуть не сбрендил. Потом привык… – Перетряхнув мусор, он полез по ящикам стола; полетели на пол писчие принадлежности. – А наполнитель ещё ничего. Две отсидки назад меня кормили внутривенно, вот это был ад. Тогда начмеда уволили, потому что я потерял двадцать шесть кило за год и чуть не отдал концы. Да ещё от катетера гангрена началась. Хорошо, комиссия с проверкой приехала. Потом заново жевать учился. Вообще, за плохое обращение со мной уволили уже двоих начмедов. Да и нынешний – кандидат на вылет. Пять месяцев в «одиночке» гноил… Это если я со счёта не сбился. А я наверняка сбился…
Кажется, он всё никак не мог наговориться.
– Думал, это мне досталось, – признался я. – Но до тебя нам всем далеко.
Бернард отмахнулся:
– По-честному, я давно должен в земле лежать с моей бригадой. А я всё бегаю. Так что жаловаться мне… Замри! Убери подошву! – Он разгрёб бумажный завал у моих ног и довольно извлёк оттуда бело-голубую пластинку с эмблемой Института. Бросив её в сумку, развернулся к убитому и секанул ножом. Отрубленный указательный палец коммуна закапал кровью на босые ступни Бернарда с криво обломанными ногтями: – А это пропуск в наше крыло – доступ уровня один-ноль. На первой попытке я на этом погорел. Но я быстро учусь.
Отпечаток сотрудника, что ли? Хренасе тут защитные меры!
– Что за крыло?
– Где держат альф.
Бернард прошагал к двери из сектора, вставил ключ-карту в замок, будто делал это каждый день. Створки разъехались, на нас пахнуло прохладой кондёров.
– Разве не осень? – удивился Бернард.
– Июль.
– Вот это я сбился.
Он уверенно метнулся к крайней двери, за которой оказался выход на лестницу. Не оглядываясь, направился вверх по три ступеньки за шаг. Я снял «бесшумку» с плеча и пошёл догонять, озираясь. Альфа, который только что вылез из застенков, так по-хозяйски вёл себя здесь, что я и не подумал сомневаться в его правоте. Только через пролёт опомнился:
– Мы куда теперь?
Бернард шага не сбавил, сумка шлёпала на ходу о его голый зад пролётом выше.
– Ты сказал, что за омегами пришёл?
– Да.
– Знаешь, где они?
– Нет.
– Я тоже. Но я знаю, где найти того, кто знает… Кхарнэ, опять!
– Газ?
Он остановился, зажмурившись, вцепился в перила. Коммунская кровь капала с его ладоней на блестящие ступени.
– На самом деле стены не двигаются, да? – проскрипел он. – И лестница не прыгает?
– Н-н-нет.
– Я так и думал… Со мной бывает. Ничего, сейчас пройдёт. – Не открывая глаз, он присел у перил на корточки.
– У тебя глюки?
– Посиди с полгодика на шести квадратных метрах, я потом на тебя погляжу… – огрызнулся он. – По ровному месту нормально, а где перепады высоты – начинается вертолёт. На четвёртой попытке из-за этого чуть не погиб. Ноги повело, я через перила – и между пролётами вниз головой… Знаю, что глупо влип. Не ждал таких фокусов от мозга… Всё, прошло вроде. Идём.
Судя по цифре над входом, мы поднялись на седьмой этаж. Бернард без опасений открыл дверь, скользнул в длинный пустой коридор с рядом дверей, где так же гудела тревога. Я подумал, что сегодня насмотрелся одинаковых коридоров на всю жизнь вперёд.
Он шагал широко и энергично, собранный, с прямой спиной, будто не побег из плена совершал, а вёл отряд в атаку на приступ крепости.
– Там отделение жизнеобеспечения. – Бернард похлопал по стене на ходу. – Я на седьмой попытке заходил. Кухня, прачечная. Автоматика в основном. Весь этот коридор воняет стиральными средствами… Отличные твои фильтры.
– Кто знает, где омеги? – спросил я.
Бернард отозвался через плечо:
– Родерик. Он гениальный химик в третьем поколении. Беты его берегут, а он не доставляет им проблем. Где-то раз в год за послушание они дарят Родерику вязку с течным омегой. Импотенты думают, что это хороший подарок… для зверя без души… А у Родерика не хватает духу их послать… В общем, он бывал в омежьем крыле.
– Щедро! А тебя не водили?
Он остановился, развернулся ко мне. Взгляд зелёных глаз надавил в упор, захотелось отступить на шаг. Я поймал себя на том, что виновато потупился, прямо как Арон передо мной. Впервые с тех пор, как я перерос Халлара и почуял себя взрослым, меня сломали взглядом. За секунду.
– Не шути со мной, – попросил Бернард.
Обычным тоном, без укора, угроз или наезда. Но я почуял, что никогда не захочу с ним шутить. И сейчас не собирался, и, честно, не совсем въехал, что тут обидного. Видимо, упустил момент, когда он объяснял, почему согласиться на вязку с заключённым-омегой – признак слюнтяйства. Я знал Бернарда минут пятнадцать, но почему-то оскорбить его казалось чуть ли не богохульством. Все мои «извини», «не хотел», «я ни за что бы» и виляние хвостом уместились в многозначительное:
– Лады.
Но я чувствовал, что он всё понял.
Я глянул время – минуло полчаса с начала атаки. Как один миг. Вызвал Халлара:
– Рисс с тобой? Карвел добрался?
– Дополз, – отозвался старейшина. – Из него хлещет, как из кабана, Льен не успевает бинты менять. Сейчас прижжём. Карвел на крышу идёт, двоих мало. Рисс вон спит.
– Что Тар?
– Сложно. На улице напротив – отель. Тар говорит, чует с той крыши снайпера.
– Чёрт! Пусть Арон не высовывается!
Он промолчал.
– Халлар! Прикажи ему!
– Поторопи там морпеха. Мне надо резать, здесь сантиметровка, чтоб её. Отбой.
Не прикажет, понял я. Арон уже вычеркнут, он и здесь-то лишний. Не балласт даже, а тикающая бомба у клана под подушкой. Сами и обезвредить не можем, только выбросить, чтобы чужими руками. И это происходит с моего согласия. Я дал добро.
Может, мы и не сгинем сегодня, и даже станем сильнее, но Арону эта сила уже не поможет.
– У нас проблемы? – спросил Бернард.
– Пока держимся.
Арон, дружище. Не высовывайся там.
Стерильно-безликий коридор свернул под углом, разошёлся надвое, повернул снова. Кажется, по этому пути Бернард с завязанными глазами прошёл бы. Впереди завиднелся просторный холл, в конце которого, возле лифта, маячили металлические створки, раскрашенные огромными буквами по трафарету:
Не выходя в холл, я издали расстрелял движущуюся камеру над входом в сектор, пока мы не попали в обзор. Бернард притормозил:
– Минутку. Мне нужно ещё немного подумать, что им сказать.
– Кому?
– Остальным… Не суди их, они запуганы. Слишком часто видели, как карают за нарушения. Их проще сломать, они гражданские. Нильс художник из творческой семьи, был очень знаменитым. Клейн инженер, Альмор писатель…
– А «суперы»? – Червячок ужаса зашевелился где-то под ложечкой, как перед прыжком в пропасть. – Поделки среди них есть?
– «Суперы»? – не понял Бернард. – Мутанты, что ли? Слышал я какие-то разговоры у охраны, но не интересовался… Обычные поделки должны где-то быть. Раз добровольные доноры перебиты, нам, конечно, растят смену… Но их держат где-то ещё. Если их прямо в Институте растят, их не требуется охранять по уровню один-ноль. Вряд ли их даже простым навыкам обучают. Звери же. Думаю, им уже не помочь.
Вот тут он слегка ошибался. Это обычным не помочь. Видел бы он обученного «супера» в деле…
Халлар спросил разочарованно:
– Таких, как он, тоже нет?
– Такие мертвы, – напомнил я.
– С категорией «ВА» я один, господин Тэннэм. – Бернард догадался о вопросе Халлара. – Но нельзя списывать остальных со счетов. Вам ведь нужно не только воевать.
– Кто кормить будет этих писателей? – проворчал Халлар.
И, вообще-то, был прав. Арон пока свои девять из десяти по мишеням попадать начал, полторы сотни патронов в молоко пустил. Когда ещё эти инженеры и художники автомат с нужного конца брать научатся? Но, конечно, всяко раньше, чем дорастет до вылазок мой Сайдарчик.
Повесив удобнее сумку, Бернард вытащил из неё отрубленный палец и вытер кровь с подушечки о своё плечо.
– Сейчас покажешь, как фермер научил тебя стрелять, – сказал мне. – За дверью длинный зал – шесть метров шириной. Дежурный пункт – справа, в пятнадцати метрах от входа, за ограждением высотой с метр. Дежурных по крылу четверо, вооружены пистолетами с сонными дротиками, рухнешь секунд через пятнадцать. Постарайся, чтоб не попали в тебя, иначе пропадём оба. Они будут настороже, так как дана тревога. Скорее всего, сидят за ограждением. Один, возможно, обходит клетки. Я ворвусь и отвлеку их. Мои трюки они на записи видели, знают, что я могу сделать за пятнадцать секунд. Так что стрелять не станут, сразу активируют магниты. – Он поднял руки, демонстрируя браслеты на запястьях. Видимо, в них тоже была встроена какая-то пытка, которая в изоляторе не включалась. – Секунд через пять после меня заходи и стреляй… Один мой, трое твоих. Готов?
– Ага.
Я вздохнул, прочищая мозги. Вот прямо сейчас должен был понестись по венам мой старый знакомец страх. Но я смотрел, как Бернард шагает к двери через холл, и вместо ожидаемого страха на меня накатывал кураж.
Он шагал так решительно, пояс халата так задорно подпрыгивал на голове, и его окровавленные ладони, и пока не давший осечек план побега, и естественная манера командовать – всё говорило о том, что у нас получится. Обязательно. Непременно.
Прижавшись к ледяной стене лифта плечом, я наблюдал, как он прикладывает ключ-карту и палец коммуна к замку.
Створки двери разошлись.
Бернард ворвался в сектор так, что завихрился воздух. Там влажно чавкнуло, тут же загудело, загрохотало металлом, заскрипело, завопило остервенело:
– Холлен, паскуда!
Пять секунд.
Шаг в яркий свет – бело-голубое в прицел.
Выстрел, короткая очередь, как хруст пальцами. Форменная куртка РИС кулём осела на пол.
Под ногами прогибался металл.
Краем глаза движение – снова щелчок из «бесшумки». За оградой дежурки коммуна отбросило назад, по стене мазнуло алым.
Впереди – длинный пустой коридор, решётки по бокам. Никого – третий тоже в дежурке!
Я разбежался, запрыгнул на невысокую ограду. Вниз – длинной очередью. Пули зацвинькали по полу, по стульям.
На куртке третьего расползлись кровавые круги, он ничком завалился под стол.
Всё. Финиш!
Дрожащими руками я отщёлкнул пустой магазин.
По-омежьи тонкая ладонь третьего разжалась, выпуская пистолет странной обтекаемой формы.
Четвёртый коммун лежал тут же, на столе – навзничь, с моим ножом в горле и с удивлённым взглядом в далёкий потолок. Точный бросок с пятнадцати метров. Недурно их там в морской пехоте учили.
– Отключи-и-и, – простонал сзади Бернард.
Он лежал в проходе, распластанный на спине, окровавленная рука была вдавлена в грудь. Кхарнэ! А говорил, стрелять не будут!
Задохнувшись ужасом, я бросился к нему. «Бесшумка» сама рванула из рук, прыгнула Бернарду на грудь, звонко клацнув о браслет. Гранаты в моих карманах вдруг ожили, потянулись вперёд, натягивая ткань.
– Это Берн! Берн опять сбежал! – послышалось со стороны решёток.
– Магниты отключи! – прохрипел Бернард. – Красная кнопка на пульте охраны.
Я обрадовался:
– Ты не ранен?
– Отключи, давит!
Я сообразил: кровь на его руке принадлежала тому дежурному из изолятора. Ни фига он не ранен.
Сзади послышалось чьё-то кряхтение. За решётками по бокам оказались разгороженные толстыми стенами камеры. В ближайшей стоял на коленях голый по пояс альфа в оранжевых штанах. Он был согнут так низко, будто собирался заглянуть под шкаф.
Теперь-то я въехал: пол крыла был выложен листами железа. Вот о каких магнитах говорил Бернард: включённые браслеты пригвоздили его и прочих пленников к полу.
Я прыгнул обратно в дежурку, перешагнул убитого. Пульт охраны оказался столом с рядами кнопок, пронумерованных от одного до пятидесяти. Я вытянул свой нож из горла коммуна, протёр о его куртку, а убитого столкнул на пол. Красная кнопка с надписью «фиксация» нашлась с краю.
Освобождённый Бернард уселся, потирая грудь в шрамах:
– Кхарнэ… Упал неудачно…
От браслета на его рёбрах остался глубокий вдавленный след. Это какая же сила у магнитов, что здоровенный альфа не мог свою руку с себя стряхнуть?
Я поднял странный пистолет дежурного: по устройству он напоминал майкар, но лёгкий и тёплый на ощупь, словно сделан был не из металла, а…
– Пластиковый, – объяснил Бернард. Бросив мне «бесшумку», он перегнулся через ограду дежурки и заколотил по всем подряд кнопкам. – Отлично он тебя научил. Стрелять.
Почему-то его комплимент был чертовски приятным. Я не краснел, когда меня нахваливали омеги в боксе или Халлар по итогам вылазок, а тут смешался, как сопель, глаза в пистолет уткнул.
Он пластиковый, ну конечно. Когда «фиксация» включена, обычная пушка притянется к ближайшему браслету, как моя «бесшумка».
По коридору загудело металлом. Я дёрнулся, но Бернард успокоил:
– Это я клетки открыл.
Он перевернул лицом вверх коммуна, сражённого ножом, кинул в сумку его пластиковую стрелялку. Труп глядел в потолок распахнутыми глазами.
– Берн, это ты! – закричали из коридора.
– Сбежал!
– Ты ещё живой!
– Тебя семь месяцев не было!
– Семь? – удивился Бернард, глянул на меня. – Я насчитал пять. Дай-ка гранату.
Как во сне: достаю из разгрузки гранату, вкладываю в ладонь Бернарда, он стряхивает её в свою сумку. Я даже не спросил, нахрена ему граната? Нахрена он, ухватив коммуна за кисть, поволок мертвяка вдоль коридора, мимо решёток?
От Бернарда исходила настолько ощутимая уверенность, что я ни капли не сомневался в том, что он знает, что делает. Всё ништяк. Мне больше не нужно выволакивать на себе нашу миссию, на которую я вообще идти не хотел. Этот зловонный альфа с содранной шкурой и высушенными мускулами, который страдает от глюков и чуть ли не кончает, пожирая хлеб из мусорки, сейчас разгребёт всё дерьмо и выведет нас отсюда.
Я успокаивался рядом с ним. Нутром чуял, что всё под контролем. Под его контролем.
Отбросив игольчатый пистолет, я повесил «бесшумку» на шею и направился вслед за Бернардом.
Из-за решёток слышались голоса пленников:
– Ты почему здесь, Берн?
– Как ты сбежал из изолятора?
– Ты опять за своё?
– За нами пришли повстанцы! – объявил Бернард, таща коммуна мимо решёток. – Мы уходим.
Хотя двери клеток уже были открыты, почему-то никто не выходил в коридор. Я подошёл ближе, подгоняемый любопытством. Впервые за чёрт-те сколько лет была возможность увидеть незнакомых взрослых альф! Сказал бы мне кто такое две недели назад, послал бы.
Клеток по бокам коридора было дофигища, но большинство пустовало. Видимо, чтобы охране далеко не ходить, всех пленников кучно разместили поближе ко входу. Я, раззявив рот, вертел башкой. По сравнению с поджарым, ободранным и обросшим бородой Бернардом, другие альфы выглядели не то что ухоженными – холёными. Похожие, как с одной партии: бритые головы, выскобленные щёки, подкачанные торсы распирает упругим мясом, с корявыми коммунскими татухами на шеях. Голые – лишь на двоих оранжевые штаны. Видимо, право носить одежду заслужили не все.
Запястья и одну лодыжку у каждого охватывали такие же браслеты, как у Бернарда. Я не имел большого опыта в определении возраста альф, но все семеро выглядели примерно ровесниками Халлара. Не такие гладкомордые, как я, постарше.
Ни у одного на теле не было полос сорванной кожи.
Альфы топтались в своих клетках, с беспомощной завистью глядя на идущего по коридору Бернарда, на меня. Стояли прямо перед раскрытыми дверями, не решаясь переступить невидимую черту. Как раньше Рисс не смел выйти под своды пещерных залов.
Бернард тихо выругался, бросил коммуна.
– Вы не поняли? Вы свободны! Идём со мной! – обратился к ним, шагая вдоль клеток. – Уннар! Клейн! Повстанцы здесь! Вы что, не видите? – Он схватил меня за предплечье. – Где, вы думаете, он взял этот автомат? Смотрите! Браслетов нет, одежда – самодел, молодой – ему лет двадцать! На нём омежья метка! Вот она, свежая! Он даже запах маскирует, подойди, понюхай! Он пришёл снаружи! И пришёл не один!
Пленники пятились от его горящего взгляда. Отступали в глубину своих клеток, где за решётками виднелись широкие кушетки с толстыми матрасами и пушистыми одеялами, шкафы с книгами, ковры на железных листах пола, письменные столы с лампами, картонные модели самолётов, тарелки с недоеденными, засохшими ломтями мяса.
– Ты зря затеял это, Берн, – звучало сожалеюще.
– С тебя опять снимут шкуру, и всё.
– Отсюда никто не смог бежать.
– Будем первыми! – не унимался Бернард.
– У тебя ни разу не получилось.
– У меня ни разу не было автомата и повстанцев в здании! Хватит подчиняться бетам! Альфы вы или нет? Альмор! Мортен!
– Извини, Берн. – Альмор виновато склонил голову, так, что подбородок в грудь уткнулся. – Не у всех яйца с алмазным напылением.
– Да чтоб вас! – Бернард сплюнул в сердцах.
Я поверить не мог. Они действительно не хотели уходить! Не хотели бросать насиженные клетки с удобствами ради кромешной неизвестности. На вид – могучие амбалы, а внутри – трухлявые и изъеденные страхом.
– Берн, ты заберёшь меня? – послышалось жалобно из дальней клетки.
Бернард обрадованно бросился туда, ласково вывел пленника за плечо в коридор.
– Конечно, Нильс, – сказал покровительственно. – Как я тебя брошу? Ты же читал мне книги и заключал пари на мой индекс.
Таким тоном говорят с детьми. Нильс глупо заулыбался:
– Я не промазывал больше, чем на три процента… Так вот ты вблизи какой. Ты и на ощупь жёсткий.
На первый взгляд Нильс выглядел таким же процветающим, как остальные. Но сутулые плечи, вжатая голова, бегающие глаза и придурковатое выражение лица – весь его облик показывал: что-то с этим альфой не то.
Значит, это и был спятивший художник, за которого мстил Бернард. Ради которого дал содрать с себя кожу живьём и полгода парился на шести квадратных метрах «одиночки», в пустой бетонной конуре без окон. Пошёл бы я на подобное ради мести за Гая, например?
Сравнивать себя с Бернардом показалось сродни кощунству. Где я и где он.
– Думаю, мне тоже пора убираться отсюда. – Ещё один пленник, одетый в оранжевые штаны, покинул клетку за моей спиной, шагнул к Бернарду и пожал его руку. – Индекс уже ниже тридцати. – Он кивнул в сторону своей клетки. – И продолжает падать. Долго я тут не протяну.
– Пора на волю, Родерик. – Бернард обрадованно потряс его ладонь.
Я оглядел клетки: возле каждой снаружи, на решётках, висели картонные таблички с числами: сорок три, шестьдесят восемь, семьдесят два… На клетке Родерика висело двадцать четыре. Что тут за соревнование?
– Ну, а вы? – Бернард прошёлся вдоль клеток, с надеждой заглядывая в лица. – Идём! Уннар! Тормод!
Недоальфы прятали глаза, им было стыдно. Бернард швырял им свободу под ноги – нагнись и бери, но они отказывались дать за неё даже эту цену. Готовы были похерить единственный шанс выйти из этого сектора под лучи настоящего, а не искусственного солнца. Это не альфы, это трусы убогие. Гетерогаметные особи.
Тишину прерывали только бесконечные гудки тревоги.
Я открыл рот объяснить им, что от каждого из них зависит жизнь двоих омег, но Бернард опередил меня:
– Значит, вы хотите остаться?! – Его хриплый рёв и меня заставил вздрогнуть. – Вам тут хорошо? Да, снаружи – дерьмо. Да, мы проиграли войну. Но посмотрите ещё раз на этого альфу. – Бернард ткнул на меня окровавленным пальцем, я невольно приосанился. – Он оставил дома омегу и детей. Он отнял у коммун эту навороченную пушку и пришёл освободить вас, потому что вы нужны там, снаружи. Он может здесь погибнуть! А вы хотите подтереть зад его поступком? Остаться хотите? Чтобы твои, Клейн, инкубаторские ублюдки изобрели новое оружие и убили детей этого альфы? Да? Чтоб твои, Уннар, «ординарные» потомки населяли города, где жили наши родители, убитые в своих постелях? Чтобы для детей этого альфы нигде не было места? Твои коммунские дети, Альмор, будут красивым слогом переписывать историю, чтобы памяти о нас вообще не осталось! У детей этого альфы не станет ни прошлого, ни будущего!.. Мы с Нильсом и Родериком сейчас уйдём. А вы – посмотрите этому альфе в глаза и скажите ещё раз, что вы хотите остаться!
О-о-о, Бернард знал, как поджарить у «гражданских» совесть. Жалко было смотреть на их внутреннюю борьбу. Они и на меня теперь глаз поднять не смели – как смотреть на того, кого предаёшь по своему малодушию?
Первым не выдержал Мортон. Вдохнул до дна, стиснув зубы, и вышел из клетки под резкий люминесцент.
– Да, мы не бойцовые псы, – сказал виновато. – Но у нас тоже есть зубы. Прости, что тебе пришлось напоминать об этом, Берн.
Примеру Мортона последовал Клейн. Затем Альмор… Один за другим они переступали границы своих клеток, будто в ледяную воду сигали с двадцатиметровой вышки. Покойных бет, что валялись посреди холла, опасливо обходили боком.
Окружённый лоснящимися телами Бернард казался чуть ли не задохликом на таком фоне. Я всегда считал, что чем крупнее туша, тем круче альфа. Разве я сам не доказательство? Но сегодня понял, что истинную мощь нельзя потрогать пальцем или разглядеть в зеркале. Хотя она есть. Ох, как есть. Её даже слепоглухонемой почует, когда окажется вблизи.
– Значит, уходим. – Бернард вздохнул с облегчением. – По пути давайте заглянем к омегам. Они нам пригодятся. Как вы думаете, а?
Альфы засияли плотоядными ухмылками, которые скрывали нервный мандраж. Даже Арон час назад, перед штурмом, выглядел увереннее.
– Родерик, помнишь, где держат омег? – спросил Бернард.
– Думаешь, я могу забыть?
– Собирайтесь. Форма одежды любая, там июль.
– Нужно вывести из строя браслеты, – предложил, кажется, Клейн, это который инженер. – Может, в дежурке щипцы какие-то есть? Если перекусить плату...
– Можно зубами, – перебил его Мортон. – Друг у друга. Это ногти ломаются, а у челюстей сила сжатия до сотни атмосфер.
Бернард изменился в лице, повернулся к инженеру:
– И давно ты это понял, Клейн? Что он работает от платы?
– В тот же день, как на меня его надели, – тот пожал плечами, мол, оскорбляешь.
– Я через неделю примерно, – заявил Мортон. – Но какой смысл в этом знании? Самостоятельно плату всё равно не вытащить.
– Ну да… – кивнул Бернард. – Никак… Готовьтесь. Мне тоже штаны найдите. А то к омегам – без штанов…
Подхватив за ступню мертвяка с разрезанной шеей, он поволок его дальше по коридору.
– Слушай… – Я догнал его, понизил голос: – А что это за таблички с числами на решётках? И что за индекс, из-за которого Родерик…
– На табличках – индексы фертильности, – отозвался Бернард. – Обновляются раз в неделю, после каждой ходки в лабораторию. Показатель, сколько процентов живчиков способны к оплодотворению. Для устрашения нам вешают. Для психологического воздействия. Если индекс ниже двадцати, спишут с баланса как отработанного. Списаний ещё ни разу не было. Но двадцать четыре у Родерика – это очень близко.
– «Спишут» – означает…
– Убьют.
Бернард доволок труп туда, где заканчивался ряд клеток, а в тупике коридора находилась запертая дверь с вывеской «Лаборатория». Такая же, раздвижная, без ручек, только пластиковый квадрат на стене в качестве замка. Бернард приставил к замку указательный палец мертвяка, затем, подтащив его повыше за воротник, приблизил к квадрату раскрытый в предсмертном удивлении глаз.
Автоматика считала зрачок, и двери зашипели, открываясь. Фигасе! Лабораторию, где из альф добывали, как выразился Бернард, «биоматериал», охраняли пуще самих пленников. За раздвижной дверью оказалась ещё одна – обычная, металлическая, вообще без замка.
Оттолкнув мертвяка, Бернард потянул за ручку и скользнул внутрь. Я – следом. Посреди светлого помещения, полного столов, шкафов, бумаг и пробирок, стояло массивное кожаное кресло с подведёнными к нему трубками. Целая уйма трубок, трубочек и трубищ – конструкция занимала весь центр лаборатории. Под подошвами гнулся пол из металлических листов.
Бернард взвесил в руке стоящую на столе керамическую чашку с остатками кофе – лаборанты расслаблялись тут, что ли? – и с краткого замаха запустил ею в угол потолка. Хрустнула расколоченная видеокамера, задзынькали осколки чашки, кофе плеснуло по стенам.
– Откуда следили? – спросил я.
– Не знаю, но этого им лучше не видеть.
Он целенаправленно зашагал в угол. Подхватил под дороге стул, шарахнул им о край стола, выломав с куском ДСП-шки железную ножку. Смахнутые пробирки зацвинькали по листам пола. Орудуя ножкой, как ломом, он принялся вскрывать шкаф с красными крестами на дверцах. Аптечку, что ли?
Я с любопытством разглядывал заковыристую конструкцию с трубками. На подлокотниках и внизу кресла торчали стальные крепления для рук, ног, даже для шеи – сидящий, точнее, полулежащий, был надёжно зафиксирован. Сверху над сиденьем, помимо прочих шлангов, свисала толстая гибкая хрень, похожая на слоновий хобот, со сморщенным отверстием на конце, будто птичья гузка.
Ах ты ж идрит-ангидрит! Да это же самая настоящая дрочильная машина!
Дверца аптечного шкафа заскрипела под напором лома, грюкнула, сдаваясь. Внутри действительно оказались упаковки лекарств. Я вспомнил поездку в тлеющем вагоне с пилюлями, и к горлу подкатила тошнота, хотя фильтры исправно блокировали запахи. Медикаменты, бе-е-е.
Бернард принялся методично обследовать содержимое шкафа, отбрасывая ненужные пачки через плечо. Он точно знал, что искал. Он в каждый момент времени точно знал, что делает и зачем.
– Так значит, вот как они... – сказал я, обходя дрочильную машину по кругу. – Сильно не посопротивляешься. Как беты вообще до такого додумались?
– Беты? – зло бросил Бернард. – Не думаю. Уверен, эту штуку изобрёл альфа. Наверно, до войны ещё, для добровольных доноров. Он зна-а-ал толк в онанизме. Так тебя выцедит – не то что сопротивляться, имя своё забудешь. Они ещё и приманку пускают…
Я почуял, что ему адски неприятна эта тема. Каким бы феерическим ни был перепихон с роботом, но, как ни крути, это всё равно изнасилование. Принуждение, ломка безо всякой свободы выбора. Бездушный пластик вместо живого омежьего лона, даже вместо родного кулака. Каждую неделю, семнадцать лет подряд. Хотя нет, он же большую часть времени чалился в «одиночке»…
– Что ты ищешь? – Я сменил тему.
– То, чего мне не хватало все четырнадцать попыток. – Очередная упаковка ампул рухнула в кучу. – Меня каждый раз вырубали сонными дротиками. Но незадолго перед моим крайним походом в «одиночку» в этом кресле у Родерика случился приступ. Он старший из нас, двадцать второго года рождения, ему за пятьдесят уже. Здоровье не то. А в тот период… не знаю, может, коммуны получили оптовый заказ на технарей естественно-научного профиля? У Родерика фертильность уже тогда была ни к чёрту. Его стали водить сюда каждые два дня. И сердце не выдержало. Откачали, конечно, стали давать ему перерыв. С тех пор в лаборатории появился этот медшкаф. Я нажрался мыла, чтобы в кресле симулировать эпилепсию и посмотреть, что они здесь хранят. Видишь? Целый склад сильнодействующих, а среди них… – Он вытащил картонную упаковку с торчащими кончиками готовых шприцев. – …эфедрин.
– Чего «дрин»?
– Дарайн, сколько там доз?! – ахнул в наушнике Халлар.
– Держи под рукой. – Бернард протянул мне один шприц. – Вмажемся перед входом в омежье крыло.
Я взял хрено-дрин, растерянно глядя, как перетекает внутри прозрачная жидкость. Где-то я уже видел такие. Вроде бы в лазарете Абира. Кажется, лекарь называл это стимулятором…
…и вводил Риссу в день, когда мы привезли его в Гриард. Спящего.
Да!
– Десять, – ответил я Халлару, расплываясь в улыбке. – Тут десять доз.
И Гая с Риссом разбудить хватит.
Бернард заговорил азартно:
– Родерик рассказывал, что в омежьем крыле охрана по уровню два-ноль. Магнитная фиксация оттуда не включается. А наши яйца – достояние Федерации. В нас не будут стрелять боевыми. Получается, с такой страховкой… – Он сунул мне коробку. – …мы неуязвимы.
Я в изумлении вперился в две зелёных бездны. Сейчас пошёл бы с ним хоть на самого Сорро. Прямо в столицу, в президентский дворец. Такие альфы не ходят по земле, это она им под подошвы стелется. Сплошное «смогу» – от дурацкого хвоста на макушке, перемотанного поясом халата, до обломанных ногтей на ногах. Казалось, ему слово «сомнение» вообще не знакомо.
Как же вышло, что он семнадцать лет гнил здесь с таким внутренним жаром? Или он как пружина, которую жали, жали годами, а теперь она ка-а-а-ак расправится?
– Бернард… ты… ты просто…
Чума.
– Иди к остальным, – сказал он уже спокойно. – Выходи. В проходе не стой.
Прижимая к груди стимуляторы, я покинул лабораторию, оглядываясь. Бернард дождался, пока я отойду от входа подальше.
Затем вытащил из сумки гранату, дёрнул чеку. Воткнул гранату в хобот дрочильной машины и кувырком выметнулся из лаборатории. Тут же стремительно вскочил, захлопнул дверь и привалился к ней спиной.
Внутри прогремел взрыв. Дверь дрогнула, пыхнув трухой из косяков. В коридоре засуетились:
– Это что было?
– Бомба?
– Кажется, Берн прикончил Красавчика Летти!
– Совсем?
– Красавчик Летти издох?
А с юморком типы. Прозвали дрочильную машину омежьим именем.
Бернард удовлетворённо прищурился:
– Минус одна мечта.
Мне не показалось, у него действительно были с рободрочером личные счёты. Вот зачем он взял у меня гранату.
Однообразные гудки тревоги преследовали нас по всему пути. Высокие коридоры были пусты. Возможно, сотрудников учили сидеть, сжав булки, в кабинетах, когда в здании происходит нездоровый замут и визжит эта сирена? Только раз пришлось нажать спуск: пожилой уборщик откинулся на спину, выронив швабру; вода расплескалась нам под ноги из опрокинутого ведра.
В полированном, ровном и вылизанном Институте мы с Карвелом выглядели как две коряги на ухоженном газончике. Намытые панели отражали чужеродное для здешней стерильности зрелище: пара стриженых почти под ноль альф в самодельных разгрузках, мешковатых штанах и сапогах, шитых вручную по принципу «лишь бы держалось».
В наушнике зажужжала болгарка – Халлар принялся за работу. Я выкрутил громкость потише. Петляющими переходами Рисс вывел нас на отделанную рыжим гранитом лестницу, поднялся на четвёртый этаж.
Вот кто выглядел гармонично среди всей этой правильности. Я улавливал его ощущения: спокойную уверенность в своих силах, лёгкий детский азарт. Прогулку по зданию в центре Саарда, от которой у меня на каждом шагу в ужасе сжимались яйца, этот дурашка воспринимал как игру.
Рисс шагал легко и целенаправленно, в его походке не было ни следа омежьего кокетства. Но как глянешь на его грациозную спину, перетянутую мышцами, на ягодицы с ямочками по бокам, будто специально для моих ладоней выемки… И аж ноги слабеют. Кхарнэ, вот выберемся целыми, я из него всю душу вытрахаю, день и ночь жарить буду. Дело за малым: не загнуться в этой блестящей коробке.
Впереди замаячил дневной свет и зелень. Мы вышли в коридор, заплетённый живыми растениями в гигантских деревянных кадках, будто по густым джунглям идёшь. Вместо левой стены тянулось прозрачное стекло. Оказалось, что окон в Институте нет только по внешнему периметру, а с другой стороны их полно. Здание имело вид прямоугольника со внутренним двором, куда никогда не доставало солнце из-за высоких стен. С четвёртого этажа было видно, как по асфальтированному двору носятся бело-голубые фигурки, хрен сосчитаешь. Десятки.
Я всё больше унывал. Сколько сможет продержаться на крыше Тар, пока не спасует? Максимум час – с форой на коммунскую медлительность. Потом во все щели здания полетят дымовухи с парализаторами. Обойти весь Институт мы не успеем, уже очевидно.
Джунгли тянулись метров пятьдесят, перетекли в очередной коридор с рядом дверей по бокам. Снова те же лампы, гранитный пол, кондёры… Одно и то же. Я заблудился поворотов пять назад.
– Вот… – Рисс указал пальцем.
Коридор заканчивался просторным холлом. Напротив мы увидели внушительную дверь из металла с огромными буквами по трафарету:
Сектор 5
Изолятор
Уровень 1.0
Изолятор
Уровень 1.0
Вскинув «бесшумку», я подошёл ближе. Ни ручки, ни отверстий для замка. Голый металл со щелью посерёдке, как в лифте. Слева на стене я разглядел чёрный пластиковый прямоугольник с узкой прорезью. Щёлкнул по нему пулями – безуспешно, рикошетом отбило кусок штукатурки, да и только.
– Дарайн, живее, – подгонял Халлар в наушнике. – Снаружи жарко.
Я глянул на часы – десять минут долой.
– Отбились?
– За воротами костры из шакаловозок. А по улице новые прут.
– Понял.
«Танатос» в руках Тара – это каюк в кубе для всего, что попадёт в прицел. Опять ему пришлось свою руку грызть.
– Дарайн… – Карвел указал вверх, где с потолка следил за нами глазок видеокамеры. Глазок любопытно поворачивался по сторонам, чтобы обозревать весь холл.
Вот даже как. Наблюдать могли из дежурного пункта охраны, но там теперь живых не осталось. Да откуда угодно могли наблюдать. Может, из самого изолятора. Изнутри.
Тук-тук, твари.
– Идём. – Я направился обратно в коридор. – Поищем местных.
Они даже замкнулись от нас в своих кабинетиках. Но хлипкая шпонка не выдерживала альфьего удара плечом. Замок вырывался с мясом и оставался торчать в косяке.
Мы подряд пошли, по порядку. Склад коробок, шкафы с пробирками, тёмный чулан… За четвёртой дверью в заставленном столами помещении тряслись трое в бело-синих костюмах. Я вытащил крайнего из-под стола за волосы, ткнул «бесшумкой» в подбородок:
– Пойдёшь с нами. Покажешь, где держат омег, и отпущу.
– Стреляй! – Коммун упёрся – с места не двинешь – меня обжёг презрительный взгляд из-под очков. – Думаешь, поверю тебе, животное?
Карвел выволок из угла за локоть второго, молодого совсем, тот вылупился на Рисса:
– Это же… пятнадцатый!
Карвел дёрнул его за предплечье. Влажно хрустнуло, по рукаву поползло кровавое пятно. Открытый перелом лучевой. Несколько секунд молодой в ужасе таращился на оскаленного Карвела, но тут боль пробила ступор, и он закатился истошным воплем.
– Сейчас вторую сломает, – рыкнул я очкарику, тыкая в него «бесшумкой».
– Стреляй уже! – Он нервно сглотнул. – Давай!
Тощая тушка в круглых очочках дрожала – сплошной кусок ненависти. Кхарнэ, девять этажей вот таких непримиримых! Почему? Ну за что, божечка? Что мы – от хорошей жизни припёрлись сюда кости ломать?
Карвел сжал окровавленное предплечье коммуна, сминая осколки.
– Хватит! По…пожалуйста! – заскулил тот, задыхаясь. – Хотите убить – убейте… Если будем… помогать вам, нас расстреляют… за пособничество!
Не скажут, понял я в отчаянии. Им позор в глазах коммуны страшнее нас.
С гневным рёвом я вытащил очкарика за волосы из кабинета, поволок к холлу:
– Давайте сюда их!
Дотащив коммуна до двери в изолятор, я укрылся за ним, ткнув ему ствол в горло.
– Открывай!
Карвел волок за сломанную руку молодого, тот визжал от боли. Рисс подгонял пинками перепуганного третьего:
– Шагай, парышсраны!
Я махнул малышу – кыш с линии обстрела, он шмыгнул к стене.
– Открывай! – повторил я.
Ну же!
Очкарик заворочался, я держал его за воротник.
– Мы младшие научные сотрудники, – торопливо заговорил он. – Откуда у нас доступ один-ноль?
– Я не с тобой говорю! – рявкнул я и уставился в глазок видеокамеры над дверью. – А с ними.
«Бесшумка» щёлкнула пулей. Визги молодого оборвались, тело рухнуло под ноги Карвелу.
Очкарик вздрогнул, запыхтел злобно:
– Вы… сдохнете здесь… чудовища…
– Открывай, – сказал я тому, кто наблюдал за нами где-то на экране.
Беты могут своей жизнью не дорожить, но жизнь членов родной коммуны для них высшая ценность.
– Послушайте… – Очкарик заёрзал. – Вам нужны омеги? В изоляторе нет омег, их там много лет не было…
Оглушительный выстрел прокатился по коридорам. Третий научный сотрудник, которого пригнал Рисс, завалился на бок с дырой в шее. Карвел одобрительно оглядел трофейный пистолет, подобранный у охраны внизу.
– Открывай, – потребовал я у видеокамеры.
Неужели сигнал шёл на разгромленный пункт охраны, и мы зря тратили время?
Да ни фига.
С еле слышным шипением створки двери разъехались в стороны.
Свет, блеск пола, лица, бело-голубое.
В нас стреляли чем-то беззвучным.
Я прикрылся очкариком, затарахтел пулями поверх его плеча. Рвали тишину пистолеты Карвела.
Внутри – голый холл, негде спрятаться. Один, два, три – четверо стрелков. Монотонный сигнал тревоги, мигающий свет.
Один растянулся посреди холла, слышался топот.
Смуглой молнией внутрь метнулся Рисс.
– Нет! Назад! – Я не успел ничего сделать. – Стой!
Стрелять нельзя, заденем дурня!
Очкарика – в сторону, прыжок в холл. Смазанные движения – безоружный Рисс набросился на охранника, размах, удары, хрустнул позвоночник.
Я запустил «бесшумкой» в ближайшего, его рот разбило вдрызг.
Рисс запрыгнул другому охраннику на спину, вывалился обратно за дверь, вытянув его за собой.
Подхватив «бесшумку», я прикладом забил остатки зубов в глотку коммуна. За стеклянной стеной – столы, видеоэкраны, ещё один бета – в руках чёрная хрень вроде пульта, направленная в меня.
Я дал очередь из «бесшумки» – пули увязли в стекле, не дав и трещин. Пулестойкое, значит, и он в нас не пальнёт.
Сзади зашипело. Створки двери съезжались, отрезая меня от остальных. Я скакнул к ним:
– Рисс! Рисс!
В узкую щель успел заметить, как малыш бессильно валится на руки Карвела. Дверь закрылась, оставив меня в изоляторе одного.
– Рисс!!!
Я не чувствовал его, совершенно. Ни его спокойствия, ни детского азарта, ничего.
Нет. Господи, нет. Нет.
– Рисс, ответь! Карвел!
Я жахнул по двери кулаками, саданул с разгона плечом. Паника засасывала, будто я валился в бездонный колодец. Ни мыслей, ни идей – бессильный ужас. Я затупил, угол обзора сузился в одну точку – вялость, хаос, беспомощность.
Зачем я привёл его?
зачемзачемзачемзачем...
Наушник бормотал о чём-то, я был не в состоянии понимать речь. Но услышал священное имя – единственное, что могло заставить меня вынырнуть из колодца паники:
– …сонных дротиков из Рисса достал штук десять. Когда вернёшься, хочу услышать вескую причину, нахрена ты пустил его под выстрелы. Сейчас Карвел несёт его сюда, Льен диктует ему дорогу по схеме.
Я отыскал свой голос:
– Рисс… жив?
– Не гони, Дарайн. Кто будет убивать «супера»? Он стоит как нефтяной танкер. Давай, обследуй изолятор, ищи выход. Отбой, я послушаю Тара.
Живой.
Дрожащими руками я прижал к себе ствол и чуть на пол не сполз от облегчения. Спит, глупышка мой. Ну, конечно. В нас же иглами стреляли.
Вот оно, моё слабое место. Хорошо хоть Рисс не разделил со мной эту мозгоразрывную панику, когда я чуть Отцу-Альфе душу не отдал. Хотя ему моя душа нахрен не всралась.
И раз Карвел сейчас тащит Рисса к Халлару, и трогает мерзкими рыжими лапами его ягодицы со впадинками для моих ладоней, получается, все девять этажей и шесть грёбаных секторов я должен буду обыскать один.
Зря мы сюда сунулись.
За стеклянной стеной бета тарахтел по коммуникатору:
– Меня слышит кто-нибудь? Охрана! Охрана! Это изолятор! Тревога один-ноль! В секторе неидентифицированный альфа с автоматом! Не идентифицированный!
Дежурный, размазанный гранатой по стенам пункта охраны четырьмя этажами ниже, его не слышал.
К бете вела раздвижная дверь, потоньше на вид, чем входная, но тоже без ручек. Похоже, безоружный бета сам себя запер там в ловушку.
Не считая трёх мёртвых тел на полу, светлый, гудящий лампами холл был пуст. Уже привычно раздавался сигнал тревоги – каждые пять секунд, ещё и свет мигал в унисон. По левую сторону до самого конца чернел ряд массивных дверей высотой под три метра, штук двадцать. Возможно, за ними и держали заключённых.
Каждая дверь зачем-то была огорожена со всех сторон стеклом. На самом верху в дверях я разглядел горизонтальные отверстия, видимо, чтобы воздух циркулировал. Но в стеклянных оградах узкие щели виднелись лишь у пола. Так себе циркуляция.
В пустом холле что-то было не так. Что-то еле заметное, и не справа, где верещал о помощи коммун, а с другой стороны… Движение…
Я ещё раз оглядел ряд одинаковых дверей. На одной из них, высоко наверху, поверх воздушных щелей, висел кусок лёгкой чёрной ткани. И он шевелился. Отлетал вверх и падал вниз, словно кто-то специально дул на него изнутри.
Балда я, это же призыв о помощи!
Снимая на ходу «бесшумку», я бросился к двери, на которой трепыхался лоскут. Приклад грохнул о стекло. Я не особо надеялся на успех, но поползли трещины. Стекло оказалось пластиком, не слишком-то прочным. Я не допёр, для чего он здесь, пока в пластике не образовалась дыра, из которой послышалось хриплое:
– Засов… Вытащи засов.
Голос пленника! Настоящего, живого пленника, запертого за металлом и пластиком, который не пропускал звуки! Пленник хотел освободиться, так что точно был не безвольным «супером».
Чуйка не подвела – в изолятор стоило ломиться!
Выбив прикладом паутину трещин в пластике, я руками оторвал куски, проделав широкий проход. Толстенный засов на железной двери легко отошёл в сторону. Заключённый несколько раз толкнул дверь изнутри, рывками докрошив пластик, и вывалился в коридор.
– Альфа! – отрапортовал я Халлару.
Пленник прохрипел:
– Хорошо, что свет замигал. Не то я бы тебя не заметил.
Он был голым, не считая широких чёрных браслетов на запястьях и правой лодыжке. Несло от него даже через затычки в носу, словно он годами не мылся. Поджарую грудь – сплошной мускул – полосовали узкие длинные шрамы от ключиц до паха, с ровными углами, будто искусственно вырезанные. Похожие были у Халлара в тех местах, где Абир брал кожу для Тара. Нечёсаная грива липкими от сала сосульками падала на глаза и плечи, космато торчала русая борода с ладонь длиной. Пленник поднялся на колено и открыл рот что-то ещё сказать…
…но тут же завалился набок и, скорчившись, забился в судорогах.
Его глаза подкатились, обнажив белки, на посиневших губах запузырилась кровь. Я рванул к нему, не представляя, как помочь, схватил за потное плечо. Заорав от боли, отдёрнул руку. Будто током шибануло!
Оглянулся на коммуна: со злорадной харей тот снова жал на свой пульт, направив его в нашу сторону. Дистанционная пытка!
Подскочив с места, я бросился в камеру пленника. Яркий свет, серый бетонный пол, бетонные стены, кусок истёртой мешковины, унитаз в углу. Ничего подходящего. Рванул из штанов кожаный ремень, упал на колени перед альфой. Вздрагивая от электрических ударов, стал совать ремень под браслет на его лодыжке. Хрен там – браслет прилегал так, что выдавил борозду в теле. Так же плотно браслеты охватывали запястья.
– Зу…ба-а-ами… – простонал альфа.
Я зарычал от бессилия:
– Говори! Что сделать?
Продолжая дёргаться, он изогнулся ещё сильнее. Казалось, так сложиться пополам невозможно, позвоночник треснет. Но каким-то нереальным образом альфа вцепился в браслет на лодыжке зубами. Что-то хрустнуло, и в тот же миг его судороги прекратились.
Тяжело дыша, альфа поднялся на четвереньки и уставился на коммуна за стеклом. Тот продолжал так же яростно тыкать в свой приборчик, но харя начала удивлённо вытягиваться.
– Что, не получается? – прохрипел ему пленник и сплюнул на пол вместе с кровью крошечный кусок металла.
Я поражённо уставился на него: вот это фокус! Он выгрыз деталь браслета!
Альфа сел, кривясь от боли.
– Я понял… как его обезвредить... – сказал мне, задыхаясь. Похоже, хрип был его обычным голосом. – Электронная плата... Ногтями никак… ломаются… зубами можно… Полгода трени…ровался… чтоб дотянуться…
По виду пленник был старше меня: лоб бороздили заметные горизонтальные морщины, другие мелкой сетью собирались у зелёных глаз. Реально, зелёных, как бурьян, который в тени рос. Спину пересекали такие же длинные прямоугольники шрамов, как и спереди. Вроде обычный альфа, чем-то на Халара похожий или на меня – как говорят коммуны, северный фенотип.
Но было в его облике что-то такое, чего я никак не ждал встретить в немытом коммунском узнике, которого держали в бетонной коробке и чёрт-те сколько лет доили для инкубатора. Непримиримый взгляд, уверенность в себе, спокойное достоинство альфы, которому хотелось верить и на которого полагаться. Ощущение, схожее с сыновьим почтением, какое я испытывал к Халлару. Но незнакомец чувствовался не отцом, а кем-то… большим. И не другим вожаком равных, как Райдон, этот альфа не будил агрессии. Уверен, у Райдона он вызвал бы то же чувство… беззаветного доверия. Я и не знал, что так бывает.
Коммун за стеклом снова схватился за коммуникатор, заистерил:
– Сорок пятый сломал браслет и выбрался из камеры! Меня слышит кто-нибудь? Товарищи! Холлен на свободе!
Где-то я уже слышал это имя.
– О-о-ох… – просипел альфа, потирая ногу с браслетом. – Нильс так с ума сошёл… Был у нас один мудак… охранник… Кнопку давил, давил… и у Нильса кукушка – того… Песни поёт теперь… Я охранника и убил... Всё равно мне не привыкать… в «одиночке» сидеть… а мудак больше не дышит…
Вряд ли это помогло Нильсу, подумал я и протянул руку, чтобы помочь ему подняться. Альфа закивал измученно:
– Сейчас... Дай в себя приду… На дежурном пункте охраны что-то случилось, да? – Он оглядел тела убитых.
– Случилось.
Несмотря на потасканный вид, соображал альфа чётко.
Он ухмыльнулся, обнажились окровавленные зубы. Помощи не принял – опираясь на дверь, сам с трудом поднялся на ноги. Ростом оказался почти с меня, но на иссушенных мускулах не осталось ни капли лишнего мяса, словно он в своей «одиночке» только и делал, что нагружал тело упражнениями. Шатаясь и держась за стену, альфа захромал по коридору в сторону тупика.
– Ты куда? – окликнул я.
– Обесточу изолятор. Дежурный лишится связи и управления дверями. Или знаешь другую дорогу на лестницу? – Он вопросительно оглянулся.
Я опять покачал головой. Этот Холлен ориентировался здесь куда лучше меня.
Дошкондыбав почти до тупика, альфа остановился перед висящим на стене металлическим ящиком, помеченным эмблемой-молнией.
– Я этот щиток заметил, ещё когда меня в первый раз в «одиночку» конвоировали, – прохрипел он. – В следующие разы приглядывал детали. Крышка открывается ключом, но петли держатся вот на этих винтах.
Ноготь на его безымянном пальце оказался отрощенным на пару сантиметров и заточенным в виде треугольника. Орудуя им, как отвёрткой, альфа принялся выкручивать винт на петлях крышки. Похоже, у него давно был план.
– Ты собирался бежать? – спросил я, застёгивая ремень.
Альфа кивнул:
– С первого дня, как очнулся в этом Институте. До сих пор никто отсюда бежать не смог. Но я всё равно пробую… Полоской больше, полоской меньше.
– Что за полоски?
Открученный винт покатился по полу. Альфа показал на свою грудь, расчерченную параллельными шрамами, и вернулся к щитку:
– За попытку побега – полоска. Надрезают кожу и ме-е-едленно сдирают. При всех, чтоб другим неповадно было. Так я голос и сорвал… Уже бы сбежал, но план целиком не могу составить. На одном месте держат, информации никакой. Выхожу и импровизирую, здание изучаю. А из крыла без убийства сотрудника не выйдешь. Вот за каждый выход и мстят. Потом кидают в «одиночку». По регламенту больше месяца в ней держать нельзя, здоровье губится. Не так соматика, сколько психика. Но меня и полгода, и год держали. Пока комиссия из МинРепродукции с проверкой не приедет. Тогда выпускают. До следующего раза… Из изолятора бежать я ещё не пробовал…
Я оглядел его внимательнее: на спине и на груди – четырнадцать полосок шириной в сантиметр. Вместе с кожей был вырван сосок. Четырнадцать попыток бегства! Он со спокойной деловитостью совершал пятнадцатую.
– Ты убил столько сотрудников, а тебе оставили жизнь?
Альфа пожал плечами:
– Я для них всего лишь зверь. И у меня ценный наследственный потенциал. Как бы меня ни ненавидели, но пока сохраняю фертильность, буду жить. Иначе Министерство засудит начмеда за порчу госимущества. Официально – убитые сами виноваты. Не соблюдали технику безопасности. Подходили слишком близко… к зверю.
На его оплетённой мускулами шее синела грубая наколка, как у Рисса: №045-РИС-ВА/3. Эти «ВА» я иногда находил в документах на трупах вояк. Высшая армейская категория, максимальный третий уровень. Из сперматозоидов этого альфы в инкубаторе растили будущих офицеров. Тех, которые на нас будут охотиться. Нам придётся туго, если хотя бы треть из них унаследует его… потенциал.
На плече альфы возле бицепса намного искуснее был набит перевитый канатом якорь с девизом «где мы, там победа». Ещё докоммунская работа. Моряк какой-нибудь?
– Дарайн, сколько их? – раздался в наушнике нетерпеливый голос Халлара, который нас подслушивал. Я обратился к альфе:
– Ты сказал, наказывают при всех. Много пленников здесь?
Занятый винтами Холлен, похоже, отошёл от высоковольтной пытки и перестал страдальчески морщиться.
– Когда я крайний раз их видел, альф было семеро, – ответил он. – Остальные поумирали. Арданцы – те сразу сами себя… Есть отказывались. Один нарочно язык себе откусил и кровью захлебнулся… Прочие – при побегах гибли. Они правы, наверно. Лучше из окна броситься, чем так… А я вот не могу. Не суицидник. Понимаешь?
О, я прекрасно понимал. Испуганно проверил языком парник – на месте ли? Липучка на дальнем зубе была цела.
– Нам всегда трупы показывали, чтоб знали, – продолжил альфа. – Чтоб сдались... А я и этого не могу. Так и буду трепыхаться, пока… ох, кхарнэ! – Согнувшись, он нахмуренно показал средний палец коммуну за стеклом.
– Что такое? – насторожился я.
– Ты не чуешь? – Тяжело засопев, альфа вернулся к работе. Его руки задрожали, ноготь не попадал по впадине на винте. – Импотент приманку пустил… Не настоящую, это искусственный газ. Я на второй попытке на нём попался: всё бросил, побежал омегу спасать… Не чувствуешь, что ли?
Ещё один винт упал на пол. Раскрасневшийся альфа принялся за следующий, удивлённо поглядывая на меня. Скосив глаза, я обнаружил у него мощный стояк. И допёр: чтобы воздействовать на заключённых, коммуны применяли газ с феромонами течных омег. Я ещё гадал, как можно насильно заставить такого альфу сдавать сперму для инкубатора? Но перед омежьей приманкой спасует любая воля.
Сам же я действительно ничего не чуял. Халлар – гений. Я пошарил в кармане и достал пару затычек, которые дал старейшина.
– Держи. Это…
– Носовые фильтры! – обрадовался альфа. – Ты, я вижу, тоже подготовился… О, так намного лучше. Не то чтобы я не мог с этим справиться… Но отвлекает. Меня давно… в лабораторию не водили.
– В лабораторию?
– Угу. Начмеды любят покорность. А я их раздражаю. Вот они и рады лишить меня всего, чего только можно, пусть и в нарушение инструкций. Когда я в «одиночке», биоматериал для инкубатора у меня не берут. Хоть это и противоречит регламенту по содержанию альф, потому что сажает половую систему. Но ни один начмед не придумал, как достать из меня материал без удовольствия, вот и… Даже онанировать запрещают, гандоны штопаные. Персоналу врут, что каждый мой сперматозоид принадлежит Институту, поэтому ни-ни. А на самом деле у любого начмеда глаз дёргается, если мне хоть в чём-то хорошо. Видеонаблюдение круглосуточное. Чуть что – пускают ток. – Он кивнул на ножной браслет. – Я от скуки, бывало, нарочно на ток нарывался. Какое-никакое, а общение. Я нарушаю порядок, кто-то меня карает из-за стены – уже диалог… Ты знаешь, воздержание – это, в принципе, не проблема. Во сне всё равно само выходит, как у школьника. Первое время, конечно, вешалка. А потом не очень-то и хочется. Снились мне больше отбивные с луком, а не омежьи… Готово!
Последний винт цвинькнул по блестящему полу. Альфа подцепил крышку щитка и потянул на себя; клацнул, ломаясь, отрощенный ноготь. Тонкий металл заскрипел. Я помог; вдвоём мы отогнули крышку, обнажая внутренности с кучей тумблеров, подписанных непонятными значками. Замок щитка так и остался запертым.
– Ты извини, я разболтался, – хмыкнул альфа. – Не представляешь, до чего же хорошо снова поговорить с кем-то живым!.. Фонарь взял?
Я послушно вытащил из-за пазухи светоуказку на верёвке, раскрыл на боковой широкий луч и повесил поверх майки. Почему-то не осталось сомнений, кто тут кого спасает.
Альфа одобрительно кивнул и защёлкал всеми тумблерами подряд. Одна за другой погасли потолочные лампы и видеоэкраны в дежурке за стеклом. Холл погрузился во мрак. В луче светоуказки морщины на лбу альфы казались глубже, но зелёные глаза под усталыми веками искрили неколебимой энергией.
– Теперь говори, – прохрипел он. – У импотента связи нет, он никому не расскажет. Ты не из клетки сбежал, да? Ты слишком молод, на тебе метка, наушник и автомат с глушаком, каких нет у охраны, в карманах гранаты. Ты пришёл снаружи?!
Как он гранаты в карманах разглядел?
– Ага. Тебе известно, как отсюда…
– Да! Я знал! – Альфа радостно бахнул кулаком по щитку. – Знал! Эти… врали нам, что уничтожили альф и омег. Всех, во всём мире, представляешь? Газеты лживые специально для нас печатали, будто альфы и омеги остались только в репродуктивных институтах! Чтоб мы не надеялись и перестали сопротивляться! Я никогда в это не верил… – Он протянул ладонь. – Мичман Бернард Холлен, военнопленный. Сто шестьдесят пятая бригада морской пехоты, Лиосский флот… Уничтожена. – Он сжал зубы, погрустнев.
– Дарайн, – представился я. Ладонь морпеха была сильной и гладкой – обо что её можно загрубить в камере? – Слушай, у нас не так много времени. Моя задача – найти омег. Поэтому…
– Подождать надо. – Бернард указал на дверь, ведущую к коммуну. – Через пять минут автоматика разблокирует замок. У импотента ключ-карта от выхода из сектора.
– Как ты узнал?
– Можно много чего заметить, если часами висеть на вентиляционной решётке… Пока начмед не прикажет закрыть тряпкой обзор… Ты год скажи! Какой сейчас год?
– Семьдесят пятый.
Он зашевелил губами, подсчитывая.
– Это же… семнадцать лет здесь… – сказал потрясённо. – Мне в этом году тридцать семь… Полжизни… А война?.. Война чем кончилась?
Я опустил голову, стиснув ремень «бесшумки». Было гадостно глушить воспрявший энтузиазм Бернарда угрюмой реальностью. Каково это – спустя столько попыток побега узнать, что мир, куда ты рвёшься, в отличие от тебя, давно сломлен? Стыд кольнул упрекающе, будто это я был виноват, что за семнадцать лет ничем не изменил к лучшему ситуацию снаружи к его, Бернарда, возвращению. Беспокоился о жратве и целости своей сраки да кайфовал в омежьих объятьях.
Не дождавшись ответа, Бернард догадался сам:
– Они не врали…
Я покачал головой. Прости, друг. Из твоего поколения остались единицы.
Закусив кулак, он развернулся и потерянно побрёл по коридору во мрак. Поёжились исполосованные плечи. Я как никогда остро сочувствовал чужой горечи. Возможно, он всё это время надеялся, что кто-то близкий ждёт его дома, где-то там, на берегу Лиосса? Где-то же он черпал силы?
– Но ты… – оживившись, Бернард возвратился. – У тебя семья, так? Меченый омега, дети, наверно. И ты здесь. Значит, сопротивление ещё действует?
– Мы не действуем, нас мало. Мы пришли за омегами. Ну, и за альфами, – добавил я, пока он не обиделся.
– Всё-таки повстанцы есть! Кто командующий? Какое звание?
Он и вправду не умел сдаваться.
– Халлар Тэннэм, фермер из Предгорного округа.
– Грозно…
Раздался тихий щелчок. Бернард рванул к двери. Коммун за ней попятился в угол, комкая на груди форменный халат.
Халлар оскорблённо зарычал в наушнике:
– По крайней мере, мой клан жив! Что ж его командир бригаду не спас?
– Нож у тебя крепкий? – спросил Бернард, который мгновенно вернулся к деловитой активности. – Кидай сюда, замок открылся.
Поймав нож на лету, он просунул клинок между створок двери, пошатал, раздвигая их. Обречённый коммун забился в промежуток за офисным шкафом, настойчиво вереща:
– Сорок пятый, не смей! Остановись, Холлен! Сейчас же!
Будто альфа действительно был просто зверем, которому можно сказать «фу».
Бернард цокнул языком, заметив, что я поднял «бесшумку»:
– Не трать пули.
Расширив отверстие между створками, он просунул в него пальцы, навалился на край. Я бросился на помощь, оттягивая в сторону вторую створку. Какой же мощный от него шёл духан, затычки в носу не справлялись! Заключённым в «одиночке» даже элементарная гигиена не полагалась. В его камере и раковины не было.
С шуршащим звуком створки немного разъехались. Обдирая шкуру, Бернард протиснулся в святая святых изолятора.
– Сорок пятый, назад! – зашёлся коммун, выставив перед собой руки.
Неумолимый Бернард устремился к нему, как боеголовка к цели. С хрустом отлетело с дороги кресло, взвился со стола листопад бумаг. Без лишних церемоний он нанизал коммуна солнечным сплетением на мой нож и, придержав его за кадык, дёрнул рукоятку вниз.
– Запитай офис и выход, – скомандовал мне, вытирая нож об одежду убитого. – Верхний ряд, два тумблера справа.
И в голову не пришло не подчиниться. Когда я вернулся от щитка, в освещённой дежурке Бернард шарил по карманам коммунского халата.
– Спрятал, – объяснил он раздосадованно. – Где-то здесь. Белая с голубым, написано «РИС». Кстати, что за «РИС»? Какой город?
– Саард, – отозвался я, шаря по завалу бумаг на столе. Как выглядит ключ-карта, я представлял очень приблизительно.
– Так мы не в Приморье?
Бернард оторвал пояс халата и завязал сальные сосульки волос в высокий хвост, чтоб в лицо не лезли. Проверил сумку коммуна и надел её через плечо. Рассыпав по полу ведро для бумаг, принялся перебирать мусор.
– Лиосское море за три тысячи километров… Слушай, может, в других «одиночках» тоже альфы? – пришло мне в голову. – Давай проверим?
– Там пусто. – Бернард указал на полку, подписанную как «Картотека изолятора», где стояла единственная здоровенная папка из картона: «045-Холлен». – Бунтарей давно в крематорий свезли. Остались паиньки… О! Великий Отец-Альфа! Батон с тмином!
В фольге среди мусора нашёлся недоеденный кусок бутерброда. Грязными от коммунской крови руками Бернард кинул огрызок в рот и замер, в блаженстве прикрыв глаза:
– О, боже…
– Тебя не кормили? – удивился я. Истощённых повидал на своём веку, он таким не выглядел.
Затаив дыхание, Бернард с закрытыми глазами медленно смаковал объедки и, казалось, забыл, где находится. Его аж потряхивало.
– Эй?
– Божественно… – прошептал он, наконец, с сожалением глядя на пустую фольгу. – Я уже забыл, как это… В «одиночке» кормят безвкусным наполнителем с синтовитаминами. Это часть наказания изоляцией. Не положено никаких ощущений, вкусовых в том числе. Перед дверью стекло стоит, чтоб я даже звуки из коридора не слышал... Первую отсидку от тишины чуть не сбрендил. Потом привык… – Перетряхнув мусор, он полез по ящикам стола; полетели на пол писчие принадлежности. – А наполнитель ещё ничего. Две отсидки назад меня кормили внутривенно, вот это был ад. Тогда начмеда уволили, потому что я потерял двадцать шесть кило за год и чуть не отдал концы. Да ещё от катетера гангрена началась. Хорошо, комиссия с проверкой приехала. Потом заново жевать учился. Вообще, за плохое обращение со мной уволили уже двоих начмедов. Да и нынешний – кандидат на вылет. Пять месяцев в «одиночке» гноил… Это если я со счёта не сбился. А я наверняка сбился…
Кажется, он всё никак не мог наговориться.
– Думал, это мне досталось, – признался я. – Но до тебя нам всем далеко.
Бернард отмахнулся:
– По-честному, я давно должен в земле лежать с моей бригадой. А я всё бегаю. Так что жаловаться мне… Замри! Убери подошву! – Он разгрёб бумажный завал у моих ног и довольно извлёк оттуда бело-голубую пластинку с эмблемой Института. Бросив её в сумку, развернулся к убитому и секанул ножом. Отрубленный указательный палец коммуна закапал кровью на босые ступни Бернарда с криво обломанными ногтями: – А это пропуск в наше крыло – доступ уровня один-ноль. На первой попытке я на этом погорел. Но я быстро учусь.
Отпечаток сотрудника, что ли? Хренасе тут защитные меры!
– Что за крыло?
– Где держат альф.
Бернард прошагал к двери из сектора, вставил ключ-карту в замок, будто делал это каждый день. Створки разъехались, на нас пахнуло прохладой кондёров.
– Разве не осень? – удивился Бернард.
– Июль.
– Вот это я сбился.
Он уверенно метнулся к крайней двери, за которой оказался выход на лестницу. Не оглядываясь, направился вверх по три ступеньки за шаг. Я снял «бесшумку» с плеча и пошёл догонять, озираясь. Альфа, который только что вылез из застенков, так по-хозяйски вёл себя здесь, что я и не подумал сомневаться в его правоте. Только через пролёт опомнился:
– Мы куда теперь?
Бернард шага не сбавил, сумка шлёпала на ходу о его голый зад пролётом выше.
– Ты сказал, что за омегами пришёл?
– Да.
– Знаешь, где они?
– Нет.
– Я тоже. Но я знаю, где найти того, кто знает… Кхарнэ, опять!
– Газ?
Он остановился, зажмурившись, вцепился в перила. Коммунская кровь капала с его ладоней на блестящие ступени.
– На самом деле стены не двигаются, да? – проскрипел он. – И лестница не прыгает?
– Н-н-нет.
– Я так и думал… Со мной бывает. Ничего, сейчас пройдёт. – Не открывая глаз, он присел у перил на корточки.
– У тебя глюки?
– Посиди с полгодика на шести квадратных метрах, я потом на тебя погляжу… – огрызнулся он. – По ровному месту нормально, а где перепады высоты – начинается вертолёт. На четвёртой попытке из-за этого чуть не погиб. Ноги повело, я через перила – и между пролётами вниз головой… Знаю, что глупо влип. Не ждал таких фокусов от мозга… Всё, прошло вроде. Идём.
Судя по цифре над входом, мы поднялись на седьмой этаж. Бернард без опасений открыл дверь, скользнул в длинный пустой коридор с рядом дверей, где так же гудела тревога. Я подумал, что сегодня насмотрелся одинаковых коридоров на всю жизнь вперёд.
Он шагал широко и энергично, собранный, с прямой спиной, будто не побег из плена совершал, а вёл отряд в атаку на приступ крепости.
– Там отделение жизнеобеспечения. – Бернард похлопал по стене на ходу. – Я на седьмой попытке заходил. Кухня, прачечная. Автоматика в основном. Весь этот коридор воняет стиральными средствами… Отличные твои фильтры.
– Кто знает, где омеги? – спросил я.
Бернард отозвался через плечо:
– Родерик. Он гениальный химик в третьем поколении. Беты его берегут, а он не доставляет им проблем. Где-то раз в год за послушание они дарят Родерику вязку с течным омегой. Импотенты думают, что это хороший подарок… для зверя без души… А у Родерика не хватает духу их послать… В общем, он бывал в омежьем крыле.
– Щедро! А тебя не водили?
Он остановился, развернулся ко мне. Взгляд зелёных глаз надавил в упор, захотелось отступить на шаг. Я поймал себя на том, что виновато потупился, прямо как Арон передо мной. Впервые с тех пор, как я перерос Халлара и почуял себя взрослым, меня сломали взглядом. За секунду.
– Не шути со мной, – попросил Бернард.
Обычным тоном, без укора, угроз или наезда. Но я почуял, что никогда не захочу с ним шутить. И сейчас не собирался, и, честно, не совсем въехал, что тут обидного. Видимо, упустил момент, когда он объяснял, почему согласиться на вязку с заключённым-омегой – признак слюнтяйства. Я знал Бернарда минут пятнадцать, но почему-то оскорбить его казалось чуть ли не богохульством. Все мои «извини», «не хотел», «я ни за что бы» и виляние хвостом уместились в многозначительное:
– Лады.
Но я чувствовал, что он всё понял.
Я глянул время – минуло полчаса с начала атаки. Как один миг. Вызвал Халлара:
– Рисс с тобой? Карвел добрался?
– Дополз, – отозвался старейшина. – Из него хлещет, как из кабана, Льен не успевает бинты менять. Сейчас прижжём. Карвел на крышу идёт, двоих мало. Рисс вон спит.
– Что Тар?
– Сложно. На улице напротив – отель. Тар говорит, чует с той крыши снайпера.
– Чёрт! Пусть Арон не высовывается!
Он промолчал.
– Халлар! Прикажи ему!
– Поторопи там морпеха. Мне надо резать, здесь сантиметровка, чтоб её. Отбой.
Не прикажет, понял я. Арон уже вычеркнут, он и здесь-то лишний. Не балласт даже, а тикающая бомба у клана под подушкой. Сами и обезвредить не можем, только выбросить, чтобы чужими руками. И это происходит с моего согласия. Я дал добро.
Может, мы и не сгинем сегодня, и даже станем сильнее, но Арону эта сила уже не поможет.
– У нас проблемы? – спросил Бернард.
– Пока держимся.
Арон, дружище. Не высовывайся там.
Стерильно-безликий коридор свернул под углом, разошёлся надвое, повернул снова. Кажется, по этому пути Бернард с завязанными глазами прошёл бы. Впереди завиднелся просторный холл, в конце которого, возле лифта, маячили металлические створки, раскрашенные огромными буквами по трафарету:
Сектор 6
Гетерогаметные особи
Уровень 1.0
Гетерогаметные особи
Уровень 1.0
Не выходя в холл, я издали расстрелял движущуюся камеру над входом в сектор, пока мы не попали в обзор. Бернард притормозил:
– Минутку. Мне нужно ещё немного подумать, что им сказать.
– Кому?
– Остальным… Не суди их, они запуганы. Слишком часто видели, как карают за нарушения. Их проще сломать, они гражданские. Нильс художник из творческой семьи, был очень знаменитым. Клейн инженер, Альмор писатель…
– А «суперы»? – Червячок ужаса зашевелился где-то под ложечкой, как перед прыжком в пропасть. – Поделки среди них есть?
– «Суперы»? – не понял Бернард. – Мутанты, что ли? Слышал я какие-то разговоры у охраны, но не интересовался… Обычные поделки должны где-то быть. Раз добровольные доноры перебиты, нам, конечно, растят смену… Но их держат где-то ещё. Если их прямо в Институте растят, их не требуется охранять по уровню один-ноль. Вряд ли их даже простым навыкам обучают. Звери же. Думаю, им уже не помочь.
Вот тут он слегка ошибался. Это обычным не помочь. Видел бы он обученного «супера» в деле…
Халлар спросил разочарованно:
– Таких, как он, тоже нет?
– Такие мертвы, – напомнил я.
– С категорией «ВА» я один, господин Тэннэм. – Бернард догадался о вопросе Халлара. – Но нельзя списывать остальных со счетов. Вам ведь нужно не только воевать.
– Кто кормить будет этих писателей? – проворчал Халлар.
И, вообще-то, был прав. Арон пока свои девять из десяти по мишеням попадать начал, полторы сотни патронов в молоко пустил. Когда ещё эти инженеры и художники автомат с нужного конца брать научатся? Но, конечно, всяко раньше, чем дорастет до вылазок мой Сайдарчик.
Повесив удобнее сумку, Бернард вытащил из неё отрубленный палец и вытер кровь с подушечки о своё плечо.
– Сейчас покажешь, как фермер научил тебя стрелять, – сказал мне. – За дверью длинный зал – шесть метров шириной. Дежурный пункт – справа, в пятнадцати метрах от входа, за ограждением высотой с метр. Дежурных по крылу четверо, вооружены пистолетами с сонными дротиками, рухнешь секунд через пятнадцать. Постарайся, чтоб не попали в тебя, иначе пропадём оба. Они будут настороже, так как дана тревога. Скорее всего, сидят за ограждением. Один, возможно, обходит клетки. Я ворвусь и отвлеку их. Мои трюки они на записи видели, знают, что я могу сделать за пятнадцать секунд. Так что стрелять не станут, сразу активируют магниты. – Он поднял руки, демонстрируя браслеты на запястьях. Видимо, в них тоже была встроена какая-то пытка, которая в изоляторе не включалась. – Секунд через пять после меня заходи и стреляй… Один мой, трое твоих. Готов?
– Ага.
Я вздохнул, прочищая мозги. Вот прямо сейчас должен был понестись по венам мой старый знакомец страх. Но я смотрел, как Бернард шагает к двери через холл, и вместо ожидаемого страха на меня накатывал кураж.
Он шагал так решительно, пояс халата так задорно подпрыгивал на голове, и его окровавленные ладони, и пока не давший осечек план побега, и естественная манера командовать – всё говорило о том, что у нас получится. Обязательно. Непременно.
Прижавшись к ледяной стене лифта плечом, я наблюдал, как он прикладывает ключ-карту и палец коммуна к замку.
Створки двери разошлись.
Бернард ворвался в сектор так, что завихрился воздух. Там влажно чавкнуло, тут же загудело, загрохотало металлом, заскрипело, завопило остервенело:
– Холлен, паскуда!
Пять секунд.
Шаг в яркий свет – бело-голубое в прицел.
Выстрел, короткая очередь, как хруст пальцами. Форменная куртка РИС кулём осела на пол.
Под ногами прогибался металл.
Краем глаза движение – снова щелчок из «бесшумки». За оградой дежурки коммуна отбросило назад, по стене мазнуло алым.
Впереди – длинный пустой коридор, решётки по бокам. Никого – третий тоже в дежурке!
Я разбежался, запрыгнул на невысокую ограду. Вниз – длинной очередью. Пули зацвинькали по полу, по стульям.
На куртке третьего расползлись кровавые круги, он ничком завалился под стол.
Всё. Финиш!
Дрожащими руками я отщёлкнул пустой магазин.
По-омежьи тонкая ладонь третьего разжалась, выпуская пистолет странной обтекаемой формы.
Четвёртый коммун лежал тут же, на столе – навзничь, с моим ножом в горле и с удивлённым взглядом в далёкий потолок. Точный бросок с пятнадцати метров. Недурно их там в морской пехоте учили.
– Отключи-и-и, – простонал сзади Бернард.
Он лежал в проходе, распластанный на спине, окровавленная рука была вдавлена в грудь. Кхарнэ! А говорил, стрелять не будут!
Задохнувшись ужасом, я бросился к нему. «Бесшумка» сама рванула из рук, прыгнула Бернарду на грудь, звонко клацнув о браслет. Гранаты в моих карманах вдруг ожили, потянулись вперёд, натягивая ткань.
– Это Берн! Берн опять сбежал! – послышалось со стороны решёток.
– Магниты отключи! – прохрипел Бернард. – Красная кнопка на пульте охраны.
Я обрадовался:
– Ты не ранен?
– Отключи, давит!
Я сообразил: кровь на его руке принадлежала тому дежурному из изолятора. Ни фига он не ранен.
Сзади послышалось чьё-то кряхтение. За решётками по бокам оказались разгороженные толстыми стенами камеры. В ближайшей стоял на коленях голый по пояс альфа в оранжевых штанах. Он был согнут так низко, будто собирался заглянуть под шкаф.
Теперь-то я въехал: пол крыла был выложен листами железа. Вот о каких магнитах говорил Бернард: включённые браслеты пригвоздили его и прочих пленников к полу.
Я прыгнул обратно в дежурку, перешагнул убитого. Пульт охраны оказался столом с рядами кнопок, пронумерованных от одного до пятидесяти. Я вытянул свой нож из горла коммуна, протёр о его куртку, а убитого столкнул на пол. Красная кнопка с надписью «фиксация» нашлась с краю.
Освобождённый Бернард уселся, потирая грудь в шрамах:
– Кхарнэ… Упал неудачно…
От браслета на его рёбрах остался глубокий вдавленный след. Это какая же сила у магнитов, что здоровенный альфа не мог свою руку с себя стряхнуть?
Я поднял странный пистолет дежурного: по устройству он напоминал майкар, но лёгкий и тёплый на ощупь, словно сделан был не из металла, а…
– Пластиковый, – объяснил Бернард. Бросив мне «бесшумку», он перегнулся через ограду дежурки и заколотил по всем подряд кнопкам. – Отлично он тебя научил. Стрелять.
Почему-то его комплимент был чертовски приятным. Я не краснел, когда меня нахваливали омеги в боксе или Халлар по итогам вылазок, а тут смешался, как сопель, глаза в пистолет уткнул.
Он пластиковый, ну конечно. Когда «фиксация» включена, обычная пушка притянется к ближайшему браслету, как моя «бесшумка».
По коридору загудело металлом. Я дёрнулся, но Бернард успокоил:
– Это я клетки открыл.
Он перевернул лицом вверх коммуна, сражённого ножом, кинул в сумку его пластиковую стрелялку. Труп глядел в потолок распахнутыми глазами.
– Берн, это ты! – закричали из коридора.
– Сбежал!
– Ты ещё живой!
– Тебя семь месяцев не было!
– Семь? – удивился Бернард, глянул на меня. – Я насчитал пять. Дай-ка гранату.
Как во сне: достаю из разгрузки гранату, вкладываю в ладонь Бернарда, он стряхивает её в свою сумку. Я даже не спросил, нахрена ему граната? Нахрена он, ухватив коммуна за кисть, поволок мертвяка вдоль коридора, мимо решёток?
От Бернарда исходила настолько ощутимая уверенность, что я ни капли не сомневался в том, что он знает, что делает. Всё ништяк. Мне больше не нужно выволакивать на себе нашу миссию, на которую я вообще идти не хотел. Этот зловонный альфа с содранной шкурой и высушенными мускулами, который страдает от глюков и чуть ли не кончает, пожирая хлеб из мусорки, сейчас разгребёт всё дерьмо и выведет нас отсюда.
Я успокаивался рядом с ним. Нутром чуял, что всё под контролем. Под его контролем.
Отбросив игольчатый пистолет, я повесил «бесшумку» на шею и направился вслед за Бернардом.
Из-за решёток слышались голоса пленников:
– Ты почему здесь, Берн?
– Как ты сбежал из изолятора?
– Ты опять за своё?
– За нами пришли повстанцы! – объявил Бернард, таща коммуна мимо решёток. – Мы уходим.
Хотя двери клеток уже были открыты, почему-то никто не выходил в коридор. Я подошёл ближе, подгоняемый любопытством. Впервые за чёрт-те сколько лет была возможность увидеть незнакомых взрослых альф! Сказал бы мне кто такое две недели назад, послал бы.
Клеток по бокам коридора было дофигища, но большинство пустовало. Видимо, чтобы охране далеко не ходить, всех пленников кучно разместили поближе ко входу. Я, раззявив рот, вертел башкой. По сравнению с поджарым, ободранным и обросшим бородой Бернардом, другие альфы выглядели не то что ухоженными – холёными. Похожие, как с одной партии: бритые головы, выскобленные щёки, подкачанные торсы распирает упругим мясом, с корявыми коммунскими татухами на шеях. Голые – лишь на двоих оранжевые штаны. Видимо, право носить одежду заслужили не все.
Запястья и одну лодыжку у каждого охватывали такие же браслеты, как у Бернарда. Я не имел большого опыта в определении возраста альф, но все семеро выглядели примерно ровесниками Халлара. Не такие гладкомордые, как я, постарше.
Ни у одного на теле не было полос сорванной кожи.
Альфы топтались в своих клетках, с беспомощной завистью глядя на идущего по коридору Бернарда, на меня. Стояли прямо перед раскрытыми дверями, не решаясь переступить невидимую черту. Как раньше Рисс не смел выйти под своды пещерных залов.
Бернард тихо выругался, бросил коммуна.
– Вы не поняли? Вы свободны! Идём со мной! – обратился к ним, шагая вдоль клеток. – Уннар! Клейн! Повстанцы здесь! Вы что, не видите? – Он схватил меня за предплечье. – Где, вы думаете, он взял этот автомат? Смотрите! Браслетов нет, одежда – самодел, молодой – ему лет двадцать! На нём омежья метка! Вот она, свежая! Он даже запах маскирует, подойди, понюхай! Он пришёл снаружи! И пришёл не один!
Пленники пятились от его горящего взгляда. Отступали в глубину своих клеток, где за решётками виднелись широкие кушетки с толстыми матрасами и пушистыми одеялами, шкафы с книгами, ковры на железных листах пола, письменные столы с лампами, картонные модели самолётов, тарелки с недоеденными, засохшими ломтями мяса.
– Ты зря затеял это, Берн, – звучало сожалеюще.
– С тебя опять снимут шкуру, и всё.
– Отсюда никто не смог бежать.
– Будем первыми! – не унимался Бернард.
– У тебя ни разу не получилось.
– У меня ни разу не было автомата и повстанцев в здании! Хватит подчиняться бетам! Альфы вы или нет? Альмор! Мортен!
– Извини, Берн. – Альмор виновато склонил голову, так, что подбородок в грудь уткнулся. – Не у всех яйца с алмазным напылением.
– Да чтоб вас! – Бернард сплюнул в сердцах.
Я поверить не мог. Они действительно не хотели уходить! Не хотели бросать насиженные клетки с удобствами ради кромешной неизвестности. На вид – могучие амбалы, а внутри – трухлявые и изъеденные страхом.
– Берн, ты заберёшь меня? – послышалось жалобно из дальней клетки.
Бернард обрадованно бросился туда, ласково вывел пленника за плечо в коридор.
– Конечно, Нильс, – сказал покровительственно. – Как я тебя брошу? Ты же читал мне книги и заключал пари на мой индекс.
Таким тоном говорят с детьми. Нильс глупо заулыбался:
– Я не промазывал больше, чем на три процента… Так вот ты вблизи какой. Ты и на ощупь жёсткий.
На первый взгляд Нильс выглядел таким же процветающим, как остальные. Но сутулые плечи, вжатая голова, бегающие глаза и придурковатое выражение лица – весь его облик показывал: что-то с этим альфой не то.
Значит, это и был спятивший художник, за которого мстил Бернард. Ради которого дал содрать с себя кожу живьём и полгода парился на шести квадратных метрах «одиночки», в пустой бетонной конуре без окон. Пошёл бы я на подобное ради мести за Гая, например?
Сравнивать себя с Бернардом показалось сродни кощунству. Где я и где он.
– Думаю, мне тоже пора убираться отсюда. – Ещё один пленник, одетый в оранжевые штаны, покинул клетку за моей спиной, шагнул к Бернарду и пожал его руку. – Индекс уже ниже тридцати. – Он кивнул в сторону своей клетки. – И продолжает падать. Долго я тут не протяну.
– Пора на волю, Родерик. – Бернард обрадованно потряс его ладонь.
Я оглядел клетки: возле каждой снаружи, на решётках, висели картонные таблички с числами: сорок три, шестьдесят восемь, семьдесят два… На клетке Родерика висело двадцать четыре. Что тут за соревнование?
– Ну, а вы? – Бернард прошёлся вдоль клеток, с надеждой заглядывая в лица. – Идём! Уннар! Тормод!
Недоальфы прятали глаза, им было стыдно. Бернард швырял им свободу под ноги – нагнись и бери, но они отказывались дать за неё даже эту цену. Готовы были похерить единственный шанс выйти из этого сектора под лучи настоящего, а не искусственного солнца. Это не альфы, это трусы убогие. Гетерогаметные особи.
Тишину прерывали только бесконечные гудки тревоги.
Я открыл рот объяснить им, что от каждого из них зависит жизнь двоих омег, но Бернард опередил меня:
– Значит, вы хотите остаться?! – Его хриплый рёв и меня заставил вздрогнуть. – Вам тут хорошо? Да, снаружи – дерьмо. Да, мы проиграли войну. Но посмотрите ещё раз на этого альфу. – Бернард ткнул на меня окровавленным пальцем, я невольно приосанился. – Он оставил дома омегу и детей. Он отнял у коммун эту навороченную пушку и пришёл освободить вас, потому что вы нужны там, снаружи. Он может здесь погибнуть! А вы хотите подтереть зад его поступком? Остаться хотите? Чтобы твои, Клейн, инкубаторские ублюдки изобрели новое оружие и убили детей этого альфы? Да? Чтоб твои, Уннар, «ординарные» потомки населяли города, где жили наши родители, убитые в своих постелях? Чтобы для детей этого альфы нигде не было места? Твои коммунские дети, Альмор, будут красивым слогом переписывать историю, чтобы памяти о нас вообще не осталось! У детей этого альфы не станет ни прошлого, ни будущего!.. Мы с Нильсом и Родериком сейчас уйдём. А вы – посмотрите этому альфе в глаза и скажите ещё раз, что вы хотите остаться!
О-о-о, Бернард знал, как поджарить у «гражданских» совесть. Жалко было смотреть на их внутреннюю борьбу. Они и на меня теперь глаз поднять не смели – как смотреть на того, кого предаёшь по своему малодушию?
Первым не выдержал Мортон. Вдохнул до дна, стиснув зубы, и вышел из клетки под резкий люминесцент.
– Да, мы не бойцовые псы, – сказал виновато. – Но у нас тоже есть зубы. Прости, что тебе пришлось напоминать об этом, Берн.
Примеру Мортона последовал Клейн. Затем Альмор… Один за другим они переступали границы своих клеток, будто в ледяную воду сигали с двадцатиметровой вышки. Покойных бет, что валялись посреди холла, опасливо обходили боком.
Окружённый лоснящимися телами Бернард казался чуть ли не задохликом на таком фоне. Я всегда считал, что чем крупнее туша, тем круче альфа. Разве я сам не доказательство? Но сегодня понял, что истинную мощь нельзя потрогать пальцем или разглядеть в зеркале. Хотя она есть. Ох, как есть. Её даже слепоглухонемой почует, когда окажется вблизи.
– Значит, уходим. – Бернард вздохнул с облегчением. – По пути давайте заглянем к омегам. Они нам пригодятся. Как вы думаете, а?
Альфы засияли плотоядными ухмылками, которые скрывали нервный мандраж. Даже Арон час назад, перед штурмом, выглядел увереннее.
– Родерик, помнишь, где держат омег? – спросил Бернард.
– Думаешь, я могу забыть?
– Собирайтесь. Форма одежды любая, там июль.
– Нужно вывести из строя браслеты, – предложил, кажется, Клейн, это который инженер. – Может, в дежурке щипцы какие-то есть? Если перекусить плату...
– Можно зубами, – перебил его Мортон. – Друг у друга. Это ногти ломаются, а у челюстей сила сжатия до сотни атмосфер.
Бернард изменился в лице, повернулся к инженеру:
– И давно ты это понял, Клейн? Что он работает от платы?
– В тот же день, как на меня его надели, – тот пожал плечами, мол, оскорбляешь.
– Я через неделю примерно, – заявил Мортон. – Но какой смысл в этом знании? Самостоятельно плату всё равно не вытащить.
– Ну да… – кивнул Бернард. – Никак… Готовьтесь. Мне тоже штаны найдите. А то к омегам – без штанов…
Подхватив за ступню мертвяка с разрезанной шеей, он поволок его дальше по коридору.
– Слушай… – Я догнал его, понизил голос: – А что это за таблички с числами на решётках? И что за индекс, из-за которого Родерик…
– На табличках – индексы фертильности, – отозвался Бернард. – Обновляются раз в неделю, после каждой ходки в лабораторию. Показатель, сколько процентов живчиков способны к оплодотворению. Для устрашения нам вешают. Для психологического воздействия. Если индекс ниже двадцати, спишут с баланса как отработанного. Списаний ещё ни разу не было. Но двадцать четыре у Родерика – это очень близко.
– «Спишут» – означает…
– Убьют.
Бернард доволок труп туда, где заканчивался ряд клеток, а в тупике коридора находилась запертая дверь с вывеской «Лаборатория». Такая же, раздвижная, без ручек, только пластиковый квадрат на стене в качестве замка. Бернард приставил к замку указательный палец мертвяка, затем, подтащив его повыше за воротник, приблизил к квадрату раскрытый в предсмертном удивлении глаз.
Автоматика считала зрачок, и двери зашипели, открываясь. Фигасе! Лабораторию, где из альф добывали, как выразился Бернард, «биоматериал», охраняли пуще самих пленников. За раздвижной дверью оказалась ещё одна – обычная, металлическая, вообще без замка.
Оттолкнув мертвяка, Бернард потянул за ручку и скользнул внутрь. Я – следом. Посреди светлого помещения, полного столов, шкафов, бумаг и пробирок, стояло массивное кожаное кресло с подведёнными к нему трубками. Целая уйма трубок, трубочек и трубищ – конструкция занимала весь центр лаборатории. Под подошвами гнулся пол из металлических листов.
Бернард взвесил в руке стоящую на столе керамическую чашку с остатками кофе – лаборанты расслаблялись тут, что ли? – и с краткого замаха запустил ею в угол потолка. Хрустнула расколоченная видеокамера, задзынькали осколки чашки, кофе плеснуло по стенам.
– Откуда следили? – спросил я.
– Не знаю, но этого им лучше не видеть.
Он целенаправленно зашагал в угол. Подхватил под дороге стул, шарахнул им о край стола, выломав с куском ДСП-шки железную ножку. Смахнутые пробирки зацвинькали по листам пола. Орудуя ножкой, как ломом, он принялся вскрывать шкаф с красными крестами на дверцах. Аптечку, что ли?
Я с любопытством разглядывал заковыристую конструкцию с трубками. На подлокотниках и внизу кресла торчали стальные крепления для рук, ног, даже для шеи – сидящий, точнее, полулежащий, был надёжно зафиксирован. Сверху над сиденьем, помимо прочих шлангов, свисала толстая гибкая хрень, похожая на слоновий хобот, со сморщенным отверстием на конце, будто птичья гузка.
Ах ты ж идрит-ангидрит! Да это же самая настоящая дрочильная машина!
Дверца аптечного шкафа заскрипела под напором лома, грюкнула, сдаваясь. Внутри действительно оказались упаковки лекарств. Я вспомнил поездку в тлеющем вагоне с пилюлями, и к горлу подкатила тошнота, хотя фильтры исправно блокировали запахи. Медикаменты, бе-е-е.
Бернард принялся методично обследовать содержимое шкафа, отбрасывая ненужные пачки через плечо. Он точно знал, что искал. Он в каждый момент времени точно знал, что делает и зачем.
– Так значит, вот как они... – сказал я, обходя дрочильную машину по кругу. – Сильно не посопротивляешься. Как беты вообще до такого додумались?
– Беты? – зло бросил Бернард. – Не думаю. Уверен, эту штуку изобрёл альфа. Наверно, до войны ещё, для добровольных доноров. Он зна-а-ал толк в онанизме. Так тебя выцедит – не то что сопротивляться, имя своё забудешь. Они ещё и приманку пускают…
Я почуял, что ему адски неприятна эта тема. Каким бы феерическим ни был перепихон с роботом, но, как ни крути, это всё равно изнасилование. Принуждение, ломка безо всякой свободы выбора. Бездушный пластик вместо живого омежьего лона, даже вместо родного кулака. Каждую неделю, семнадцать лет подряд. Хотя нет, он же большую часть времени чалился в «одиночке»…
– Что ты ищешь? – Я сменил тему.
– То, чего мне не хватало все четырнадцать попыток. – Очередная упаковка ампул рухнула в кучу. – Меня каждый раз вырубали сонными дротиками. Но незадолго перед моим крайним походом в «одиночку» в этом кресле у Родерика случился приступ. Он старший из нас, двадцать второго года рождения, ему за пятьдесят уже. Здоровье не то. А в тот период… не знаю, может, коммуны получили оптовый заказ на технарей естественно-научного профиля? У Родерика фертильность уже тогда была ни к чёрту. Его стали водить сюда каждые два дня. И сердце не выдержало. Откачали, конечно, стали давать ему перерыв. С тех пор в лаборатории появился этот медшкаф. Я нажрался мыла, чтобы в кресле симулировать эпилепсию и посмотреть, что они здесь хранят. Видишь? Целый склад сильнодействующих, а среди них… – Он вытащил картонную упаковку с торчащими кончиками готовых шприцев. – …эфедрин.
– Чего «дрин»?
– Дарайн, сколько там доз?! – ахнул в наушнике Халлар.
– Держи под рукой. – Бернард протянул мне один шприц. – Вмажемся перед входом в омежье крыло.
Я взял хрено-дрин, растерянно глядя, как перетекает внутри прозрачная жидкость. Где-то я уже видел такие. Вроде бы в лазарете Абира. Кажется, лекарь называл это стимулятором…
…и вводил Риссу в день, когда мы привезли его в Гриард. Спящего.
Да!
– Десять, – ответил я Халлару, расплываясь в улыбке. – Тут десять доз.
И Гая с Риссом разбудить хватит.
Бернард заговорил азартно:
– Родерик рассказывал, что в омежьем крыле охрана по уровню два-ноль. Магнитная фиксация оттуда не включается. А наши яйца – достояние Федерации. В нас не будут стрелять боевыми. Получается, с такой страховкой… – Он сунул мне коробку. – …мы неуязвимы.
Я в изумлении вперился в две зелёных бездны. Сейчас пошёл бы с ним хоть на самого Сорро. Прямо в столицу, в президентский дворец. Такие альфы не ходят по земле, это она им под подошвы стелется. Сплошное «смогу» – от дурацкого хвоста на макушке, перемотанного поясом халата, до обломанных ногтей на ногах. Казалось, ему слово «сомнение» вообще не знакомо.
Как же вышло, что он семнадцать лет гнил здесь с таким внутренним жаром? Или он как пружина, которую жали, жали годами, а теперь она ка-а-а-ак расправится?
– Бернард… ты… ты просто…
Чума.
– Иди к остальным, – сказал он уже спокойно. – Выходи. В проходе не стой.
Прижимая к груди стимуляторы, я покинул лабораторию, оглядываясь. Бернард дождался, пока я отойду от входа подальше.
Затем вытащил из сумки гранату, дёрнул чеку. Воткнул гранату в хобот дрочильной машины и кувырком выметнулся из лаборатории. Тут же стремительно вскочил, захлопнул дверь и привалился к ней спиной.
Внутри прогремел взрыв. Дверь дрогнула, пыхнув трухой из косяков. В коридоре засуетились:
– Это что было?
– Бомба?
– Кажется, Берн прикончил Красавчика Летти!
– Совсем?
– Красавчик Летти издох?
А с юморком типы. Прозвали дрочильную машину омежьим именем.
Бернард удовлетворённо прищурился:
– Минус одна мечта.
Мне не показалось, у него действительно были с рободрочером личные счёты. Вот зачем он взял у меня гранату.
пятница, 08 февраля 2019
Глава 24Ночевать в мой бокс Льен не пришёл. Напрасно мы с Риссом оставили дверь открытой и улеглись одетые на разных концах ложа под разными одеялами. Ночь была истрачена впустую, а их у нас и так немного осталось.
Когда мы с малышом поутру вошли в кухню, все нас уже ждали. Возле моего густого варева из бобов и крысятины стояли Карвел и Гай с ложками, соскребали налипшие остатки со стенок ведра. На столе на тетрадных листках были разложены честно поделенные порции завтрака. Тарелок нет, обошлись бумажками. Две порции, по паре ложек, для Рисса и Льена, и две — побольше, ложки по четыре, для меня с Таром.
Хмурый Халлар сидел за столом и потягивал чай. Перед ним лежал уже вылизанный тетрадный листок из-под завтрака. Напротив отца перед своей нетронутой долей варева грустил Арон, развалившись в автомобильном кресле.
Заметив нас, Халлар посмотрел на наручные часы:
— Явились… Надо ехать в Зол за едой. Это не дело. — Он ткнул пальцем на скудные порции, заглянул мне за спину. — А Льен где? Разве не с вами?
Рисс наивно покачал головой: нет, его не видел. Удивлённые Карвел и Гай перестали греметь ложками. Похоже, Льена со вчерашнего вечера не видел никто. Халлар оглядел всех тяжёлым взглядом:
— С кем он ночевал?
Мои альфы испуганно-виновато замотали бошками; Арон вопросительно покосился на меня. Я пожал плечами:
— Получается, что с Таром.
Ну и чудеса! Неужели самой длительной ссоре в истории клана конец?
Карвел и Гай оторопело уставились на меня. Халлар смял в кулаке свой тетрадный листок:
— С Таром…
— Угу. Кажется, они помирились. Надеюсь.
Все ждали от меня объяснений, но что я мог сказать? Вчера Льен требовал не мешать ему глотать полынь и готов был размозжить себе череп пулей, лишь бы не забеременеть снова. А Тар зашёл к нему с тупым «не пей каку» и остался на ночь. Понятно, что пока Льен не потечёт, он не забеременеет. Но сам же говорил, что у них с Таром ничего не получится… Снова убеждаюсь: когда речь идёт об омежьих заскоках, про логику можно забыть.
Не обращая внимания на вопросительные взгляды, я уселся рядом с Халларом и подтянул к себе свою долю завтрака. Чтобы мне наесться досыта, надо ещё раз шесть по столько. Пока из Зола с провиантом приедут, уже за полдень будет…
Ляп!
Арон стряхнул еду со своего листка на мой:
— Повар из тебя хуже, чем из Зейна. Там лапа с шерстью и когтями. Я это есть не буду.
Почти убедительно сказал, если бы на последнем слове слюнями не подавился. Кхарнэ, ну вот что он творил, а? В какое положение меня ставил? Будто не слыша моё возмущённое: «Арон, ты это прекращай!», он вскочил с автомобильного кресла:
— Пойду тренироваться. — И целеустремлённо покинул кухню.
Ясен пень — сбежал в оружейную, чтобы не сидеть тут голодному и не смотреть, как мы завтракаем. Кажется, даже Рисс не поверил в его внезапную брезгливость. Вчера ведь Арон наворачивал то же самое варево — аж за ушами трещало… Ну вот к чему мне такие подарки?
— Жри, — приказал Халлар.
Он отошёл за стойку, уселся за стол Кериса, где тот раньше вёл кухонную бухгалтерию, и там задумчиво раскурил сигару. Пока Льен не появился, у Халлара ещё оставалась надежда, что этой ночью ничего не изменилось.
Но Льен вошёл в кухню, лохмато-растрёпанный и румяный после купальни, и весь вид его и поведение кричали о перемене. И необычное для него смущение — он не знал, куда глаза деть, и припухшие ярко-алые губы, и исчерченные розовыми полосами щёки и шея над вырезом футболки — так бывает, если о нежную омежью кожу тереться небритой мордой; и в ответ на вопрос Гая: «Где Тар?» отрывистое: «Спит».
Ох, до чего свирепел я раньше, когда Льен говорил так за завтраком. Это значило, что в уютном боксе под тёплым одеялом Тар сладко дрых, утомлённый утренними омежьими ласками. Жгучий минет с имитацией сцепки — минут на двадцать непрерывного блаженства — изматывает так, что становится не до еды. Помню, фантазия подсовывала детали о том, что Льен делает это как-то по-особенному: его пальцы смелее, чем у других, его язык искуснее, а рот горячее. Теперь же вместо жадного любопытства я ощущал, как с плеч катится необъятная гора тонны под три весом. Помирились, чтоб их разэдак!
И как не было в нашей группе трёх месяцев гнетущей размолвки. Снова Гай и Карвел мечтательно косились на Льена, который плюхнулся за стол рядом с Риссом. А сам Льен притворялся, будто знать не знает, что распалил всех присутствующих. Правда, завести меня ему уже было не под силу, но он завёл Рисса. Видом своим, прямиком из объятий альфы, оставшимися после купальни крупицами аромата — аромат альфьего наслаждения ни с чем не спутаешь. Рисс вспыхнул, сжал под столом мою ладонь и хлестнул меня поплывшим взглядом. Его желание протаранило моё спокойствие, я чуть не застонал, еле сдержался; нас обоих бросило в жар. Ничего себе реакция — малыш любого южанина переюжанит!
И если раньше всю группу подбешивало, что Льен топчется рядом, дразнит своей недоступностью и молчаливо хвастает, как приятно проводит время Тар, то сегодня это явление даже Гаю с Карвелом пришлось по душе, судя по их повеселевшим рылам. Ну наконец-то! Одна проблема долой.
Только Халлар, который точно знал, как это делает Льен, сидел в углу и прятал немую горечь за завесой табачного дыма.
Тар показался в кухне после полудня, когда мы с Льеном перетаскивали туда привезённые из Зольского магазина продукты, а все остальные ушли жечь хабар в Большой зал. Сухарь — он и в ликовании сухарь: ни единый дрогнувший на лице мускул не выдавал в нём альфу, у которого сбылась мечта. А таким же восхищённым взглядом он смотрел на Льена и раньше: как какой-нибудь турист из рабочей коммуны на старинный собор с башнями — диво дивное.
Хотя любопытство и точило меня со вчерашнего вечера, но было ссыкотно запороть их долгожданный мир, ляпнув что-нибудь не к месту. Поэтому я молча наблюдал, как Тар схрумкал батон и кило сырых сосисок, которые Льен отмотал ему из связки, выдул упаковку сока, и, сыто икнув, утопал из кухни, так и не сказав ни слова.
Льен отставил коробку с консервами, которую разбирал, заоглядывался. В конце-концов, накинул рюкзак на плечо и тоже зарулил к выходу, бросив кухонные работы на меня. Если бы Тар умел понимать намёки без слов, я бы решил, что они сговорились. Подумал: хрен с ним, пусть идёт, сам пакеты доразбираю. Лишь бы не спугнуть, лишь бы не передумал, не переиграл всё обратно, тогда дурик точно рехнётся от отчаяния… Уже у двери Льен развернулся:
— Ах, да…
Вжикнула молния рюкзака, он пошарил внутри и извлёк знакомую бутыль с настойкой полыни. Отвинтив крышку, выплеснул ядовитую гадость прямо на каменный пол; разлетелся веер брызг.
— Вопрос закрыт, — заявил Льен и, швырнув пустую бутыль в помойное ведро, ушёл из кухни.
Как?
Кхарнэ, как Тар это сделал?! Волшебство какое-то.
У их примирения оказался и недостаток. Получив, наконец, доступ к Льену, Тар теперь не мог от него отлипнуть. На подготовку к вылазке забил. Большую часть времени он проводил за закрытыми дверями бокса над техзалом. Выползал оттуда изредка, довольно потягивался и шёл на кухню, где, давясь от жадности, закидывался чем попало, без разбору. И сразу утаскивал Льена за руку обратно в бокс.
И хоть бы раз Льен отмахнулся от его бесцеремонного требования. Я всё ждал, когда ему надоест без конца вылизывать сорвавшегося с цепи альфу в четырёх стенах. Но Льен будто считал себя должником Тара за все унижения. Поэтому перед нами он виновато разводил руками: ну, простите — и послушно следовал за Таром по маршруту ложе-купальня-кухня. Дня через два начал таскать харчи прямо в бокс. Тар забылся в своём отрыве и даже в кухню выходить перестал. За что боролся, тем и упоролся.
Поначалу Карвел и Гай отнеслись к сачкующей от работы парочке с пониманием. Их ехидные переглядывания сопровождали каждый выход Льена на свет. Ну и шуточки эти, набившие оскомину, о том, что скоро на первый уровень техзала начнёт капать спермой из их бокса, что Тар, наверно, сбросил там уже килограмм двадцать, что Льену можно не жрать, он и в боксе получит полноценный белковый обед — и подобный тупняк. Льен только корчил рожи в ответ.
Но время шло, прощальные ласки Наиля и — не знаю, с кем там Гай проводил последнюю ночь — стали забываться, а в обозримой близости находилось лишь двое омег, причём оба для них недоступные. Не очень благоприятная обстановка, так ведь? Раздражающая, я бы сказал.
А Тар не только не успокоился, но стал ещё реже выбираться из бокса, как и Льен. У «медузы» тоже кровь оказалась горячая. Ну, после года воздержания и вязки с течным омегой мало будет. А минет — это мелочь, пусть хоть пять раз на день. Чему удивляться?
Нам приходилось самим колдовать с разноцветным фургоном для вылазки, на боку которого гордо блестела надпись серебром: «Коммуна ландшафтных дизайнеров из Жероны» и номер телефона на фоне роз и хвои. Мы пилили фанеру, вырезали фальшивую переднюю стенку, подгоняя её по размеру, закрепляли в боковых стенах металлические скобы и цепи для «пленника». В крыше фургона вырезали запасной выход, чтобы выбраться, если что-то пойдёт не так, и некому будет открыть дверь снаружи. Устанавливали турбокомпрессор, чтобы добавить дури движку — он должен был без напряга выжимать сто пятьдесят в час на случай шакальей погони и не выдыхаться на подъёме.
Мы изучали нарисованную Риссом схему Института. Он целых шесть листов размалевал цветными ручками. Этаж, где его держали, изобразил в подробностях: бирюзовую тумбочку, стол, пальмы какие-то в горшках, несколько переходов, где его водили. К сожалению, реально полезной информации малыш знал — крохи. Ни в камерах, ни в коридорах даже не было окон. Самый важный путь — от входа в Институт до места содержания «суперов» — Рисс не видел, так как в день, когда он единственный раз в жизни покинул здание, его накачали снотворным.
— Найдём, — успокаивал нас Халлар. — По парам разделимся и обойдём всё.
Старейшина пытался приободрить нас, но очевидно было, что он сам пал духом. И виной тому не столько предстоящая поездка в никуда, сколько белобрысое брехло, которое слишком резко и без предупреждения меняло курс.
— Ты что-то знаешь? — с подозрением спросил меня Халлар, когда за Таром и Льеном в очередной раз захлопнулась дверь бокса.
Но я честно не знал ни хрена. После того, как Льен вылил настойку, необходимость рассказывать Халлару о его поступке отпала. Зачем лишний раз расстраивать старейшину новостью о том, что его любимчик собирался похерить сам смысл существования клана — пополнять детишками будущую армию мстителей? В неведении большее благо. Тем более Льен уже исправился.
Ну, а что касается омежьего кидалова, то именно Халлар научил нас правилу: если омега сказал «нет», это значит «нет». А почему «нет», он тебе объяснять не обязан. К другому иди подкатывай.
Полностью отморозиться Халлар не смог: все замечали, как мрачные тени пролегают на его лице при взгляде в сторону бокса на втором уровне. Но он благоразумно оставил всё, как есть. Слишком хрупкое и непонятно на чём основанное было примирение Тара и Льена. Попробуй — тронь, попробуй — нарушь что-нибудь, и прилетит новый перелом в ответку, или вообще размечет нас всех по Гриарду безжалостная винтовка в руках альфы, потерявшего надежду. Как я догадывался, в данный момент Тар-стрелок был Халлару намного нужнее, чем Льен-любовник, вот старейшина и не бухтел. Задача Тару предстояла одна из самых сложных: крыша, «танатос» и боль.
Пока в техзале шла работа с фургоном, Рисс увлёкся сжиганием. Я специально вылезал наверх проверить: там по голым скалам гулял хлёсткий ветер, и никакого дыма снаружи видно не было.
Мы приволакивали в Большой зал всё, что могло быть опасным, если сюда придут коммуны. Оставили только горку упакованных заранее тюков, которые альфы должны будут забрать спецрейсом и перевезти в новый дом.
Целыми днями Рисс скидывал в огромный костёр вещи, которые мы так долго собирали и берегли для близких. Одежду и игрушки, мебель и книги, деревянные каркасы боксов, матрасы, занавески… Цена им — бессонные ночи на вылазках, холод, голод, кровь, страх. Память. Чьи-то ботинки, в которых сделаны первые шаги; простыни — свидетели раскалённых ночей; распашонки, вышитые папиной рукой… Следы долгой передышки в Гриарде корчились от жара и рассыпались в пепел; семнадцать лет покоя поднимались языками пламени к раскрытой щели в потолке Большого зала.
Для Рисса эти вещи не значили ничего. Он следил, чтобы костёр не давал чересчур много дыма и чтобы отгоревший пепел не мешал вспыхивать всё новым тряпкам. Он недрогнувшей рукой отправлял в огонь альбом Вайлина, где цветными карандашами были нарисованы все до единого члены клана, даже прикормленные пауки из кладовой и ручной крыс Острозуб. Он бесстрастно ломал о колено качели-балансиры, которые я каких-то пару месяцев назад сколотил на его глазах для своих шельмецов, а сам Рисс покрыл зелёной краской.
Трескучий костёр высотой с меня, разложенный на месте дерматиновых матов для загара, завораживал Рисса загадкой огня. Каким чудом целый табурет за полчаса превращается в прах? Малыш сам пылал — любознательностью, безудержным интересом.
Его майка-безрукавка покрывалась следами копоти; мягкие отблески огня оттеняли бронзово-гладкие плечи. Капли пота одна за другой крались по резус-фактору в ложбинку между лопатками, бронза сверкала, влажная от жара. Отросшие кудри — уже на палец наматывались — потные, вились мелкими тугими кольцами. Халлар запретил будущему «пленнику» мыться до самой вылазки для большей достоверности, и от разогретого Рисса плыла по Большому залу тягучая омежья сладость, мой дурман.
Аромат истинного обволакивал, бил в голову — и кипящая стряпня моя на печи в кухне, и турбокомпрессор недокрученный, и Арон да-я-крут-девять-из-десяти — лети оно всё в пропасть. Пальцы жадные — в черноту кудрей, солёная щека, пряный висок, липкие рёбра под сырой безрукавкой… Прервано исследование тлеющего табурета; в ответ обидное: «Дар, не хочу! Подожди!» Научный интерес против пожара привлечённого альфы — силы неравны, наука пасует, сдаётся, на бронзе не видно румянца, пульсирует зрачок, заполняя всю чёрную радужку. Ладонь в ладонь, в темень тоннеля на слабых ногах — времени мало, его совсем нет, наш Дом догорает в Большом зале, остаются частицы: скрип двери в бокс, родная затхлость простыней, верное ложе из натурлатекса. Горячо и остро, тревожно и муторно, какая-то чуйка первобытная: даже если выживем, после Саарда ничто уже не будет по-прежнему, понимаешь, Рисс, а я, как перед смертью, всё надышаться тобой не могу, поцелуями твоими наполниться. Привкус гари на коже, омежья покорность моего повелителя, ямочка под коленом… Бёдра дрожат нетерпением, касание — ответ, мы сама гармония, способны схватывать желания друг друга на лету. Время отщипывает наши секунды, торопит — ласки жёстче, имя со всхлипами, на вертолёте в стратосферу, сердце барахтается, как безумное, на пике сцепки, мы пробиваем седьмое небо и ещё несколько этажей над ним… И наслаждение немедленно берёт свою цену: откат, бессилие. Снова горит на костре наше прошлое. Три дня ещё… два… не хочу останавливаться, Рисс, не хочу думать, что это конец… В последний раз — свежая пробоина в седьмом небе — вернусь ли сюда снова? Замереть бы, остаться, только не назад — но рай захлопывается. Полёт с занебесья, словно оборвался трос лифта — чудовищная усталость, неподъёмные веки, неподъёмное сожаление, «хватит, Дар, пожалуйста».
Сквозняк развеивает по Большому залу серый пепел.
утро 24 июля **75 года
заброшенный микрорайон «Дубовая роща», несостоявшийся пригород Саарда
Ни разу я не видел его так близко. Столица двадцати шести округов, сама угроза из бетона, асфальта и стекла, мой кошмарный сон.
В бинокль было заметно, как колышется жаркой рябью голая полоса серой земли перед Саардской Защитной Стеной. Несмотря на восемь утра, шарик с неба уже припекал как бешеный. Лето в зените, фигли.
Отсюда, с пятнадцатого этажа заброшки, различались даже отдельные бетонные блоки Стены. Она тянулась по периметру города: сто десять километров коммунской трусости со спиралью колючей проволоки на высоте в четыре метра, с монолитными будками КПП, с рельсовыми «ежами» на въездах.
Мегазатратное сооружение. Но траты оправданы: раздробленные отряды армии альф, попав в город, наводили такого шухеру, что убытки от возведения Стены казались цветочками. Когда-то. Последние лет пятнадцать прорываться за колючку больше некому. Досмотры давно должны были стать формальными, а полицейское шакальё — расхлябанным. На то у нас и расчёт.
Моя майка отсырела от пота, на груди проступило мокрое пятно. К полудню будет такое пекло, что мы сгорим, если к тому времени не уберёмся в каныгу. Я вытер лоб голым плечом и отпихнул такого же потеющего Арона, который лез заглянуть в мой бинокль. Во второй наш бинокль на Саард таращился Гай.
Город вздымался из-за Стены коптящими сигарами заводских труб, хищно бликал на солнце начищенными стёклами небоскрёбов. Чуждый, непонятный. Концентрация коммун на квадратный метр внутри должна быть чудовищной.
Царствуя над городскими крышами, впивался в драные утренние облачка шпиль Центральной телебашни. Оттуда коммуны вещали свою пропаганду на двадцать шесть округов — это пятая часть суши. На подъездах ко всем КПП рекламные щиты вдоль дорог пестрели портретами президента Сорро, которые различались только лозунгами и цветом президентского галстука. Товарищей приглашали на мартовские выборы в следующем году. Будто у них был выбор: всё шло к тому, что Сорро будет править пожизненно, несмотря на своё живорождённое происхождение… Вереницы легковушек тянулись к каждому въезду, ненасытный город вбирал в себя всех. Мне чудилось, что даже сюда долетает вонь выхлопных газов.
Я ненавидел Саард. Саард ненавидел меня — просто так, за каждую секунду, что я нагло осмелился прожить.
Арон недолюбливал Льена — за отца. И за Тара.
— Вот же опарыш сраный! — бурчал он, вытирая лицо краем вечной своей майки с вышитой единицей.
— За языком следи! — раздался рык Халлара в наушнике. Старейшина не стал подниматься на заброшку, остался внизу с Карвелом стеречь фургон. Даже теперь он продолжал защищать непостоянного омегу. — Дарайн, ну что там? — спросил Халлар встревоженно.
Я отвернулся от Стены и глянул в бинокль на другую сторону. Внизу, между коробками недостроенных пятнадцатиэтажек, виляла заросшая бузиной грунтовка — Гай еле-еле фургон по ней протиснул. Белым пятном на зелени выделялся ржавый указатель:
Здесь когда-то хотели забацать целый комплекс: жилые высотки, магазины, кинотеатры всякие для местных. Но в пятьдесят восьмом пошла зачистка. Население Саарда сократилось вполовину, одни беты остались. Город Стеной обнесли, а недострой на окраине обносить не стали, кому он нужен? Оставшимся в Саарде коммунам и тамошнего жилья с головой хватало. Вот и торчат в небо грязно-серыми свечками эти панельные уродцы. В эксплуатацию «Дубовую рощу» так и не сдали и не посадили в округе ни одного дуба. Сорные берёзы сами наросли.
— Что такое «парышсраны»? — поднял голову Рисс — отвлёкся от наблюдения за тем, как меняется тень, когда двигаешь пальцами.
— Не заморачивайся, солнце.
По направлению к «Дубовой роще» пылил по грунтовке пижонистый чёрный «Шеро». В бинокль виднелись знакомые белобрысые вихры водителя. Ишь, не халам-балам угнал, а своё наследное. Которое теперь коммунское. Представляю, сколько ругани по этому поводу наслушался Тар в дороге.
— Едут, — успокоил я Халлара.
Старейшина уже все ногти сгрыз, проклиная себя за то, что разрешил Тару и Льену ехать к месту сбора отдельно от нас. У них всего дел-то было: угнать фургон для перевозки тех, кого мы сумеем освободить, и припрятать его на берегу Файгата рядом с выходом из городской канализации: Райдон место на карте отметил. Пара часов работы. Это Льен с Таром должны были с шести утра торчать на крыше заброшки и нас в бинокль выглядывать, а не мы их. Стыдобище на мою голову. Как Халлару в глаза смотреть?
— Долбодятел заднеприводный! — не унимался Арон, и я готов был его поддержать. Заступился за Льена Гай:
— Слышь, умник, я те щас дуло в анус забью, не поленюсь!
Лить на кого-то дерьмо в его отсутствие — подло, это да. Но бессовестно позорить нашу группу не лучше. С Таром-то понятно, у него в последнюю неделю мозги взяли отгул. Но Льен, эх…
Я слышал в наушнике, как он блеет оправдания перед Халларом:
— На Длинном мосту два оленя бамперами зацепились. Затор километров на десять!
Ну-ну, затор. Кого ты лечишь? Что за нужда была рисковать: одни, вне укрытия, в машине без тонировки стёкол, да ещё в такое время. Мы тут пёрднуть лишний раз боимся: без любого из нас шансы на успешный исход ощутимо рухнут вниз. А они оторваться друг от друга не могут.
— Пошли, что ли, — сказал я и направился к лестнице.
Внизу, в тени берёз, Карвел и Халлар уже одевались в свежие штаны, рядом на зелёном ковре из пырея стояла целая коробка с баллонами «некусайки». Раздетый Тар — один белоснежный бинт на руке остался — щурился на солнце и лениво что-то жевал, пока Льен пшикал на него из баллона. Если Льен и мог навтирать про оленей, которые их задержали, то Тар притворяться не умел: его томно-довольная морда сдавала обоих. Того и гляди заснёт прямо в фургоне на пути в Саард. Жевал он семена горянки, не иначе.
Безалаберные. Какие они после этого профи?
— Что это с ним? — Рисс заинтересовался потрёпанной шкурой Тара. Он в первый раз его вблизи видел, тем более голого.
От лёгкого прикосновения пальцем дурик отшатнулся, как от удара, поёжился. Ты смотри, какой неженка.
— Не тронь, Тар не любит, — объяснил Льен. На меня смотреть он избегал, знал свою вину. Совсем спутал, когда можно уступать альфьим хотелкам, а когда нельзя.
Рисс любопытно потянул носом, пытаясь обнюхать странного альфу со стянутой рубцами кожей, но только расчихался от брызгов «некусайки».
— Поможешь? — Я протянул малышу баллон и сбросил свои потные тряпки в общую кучу.
При такой жаре «некусайка» сможет маскировать наш запах не дольше трёх часов. Судя по карте Саарда, которую Льен купил в киоске для туристов, дорога до Института займёт с полчаса. Уложимся.
— Запомните место, — инструктировал нас Халлар. — Если кто-то отстанет, или со мной что-то случится, возвращайтесь сюда. Коммуны не станут искать у себя под носом… насколько мы их знаем… Каждый полдень поднимайтесь на крышу этой высотки. Если всё будет чисто, дежурные заберут вас и доставят в укрытие. Они будут ждать семь дней, начиная с завтрашнего. Кто не успеет добраться…
…того посчитают мёртвым, понятное дело. Хоть малёхонький, но шанс. Правда, я смутно представлял, как доберусь сюда из города даже за неделю, если потеряюсь. Один, да с моей приметной внешностью? В общем, от Халлара лучше не отставать, ведь теперь только он знает, где наш клан.
Коробку с припасами и водой в подвале высотки мы уже припрятали. Дежурные от Райдона или Вегарда, конечно, будут ждать не в «Дубовой роще», а следить за крышей в бинокль издалека. На случай, если потеряшка приведёт коммунский хвост.
Старейшина полез в свой рюкзак:
— Мы с Абиром подготовили кое-что. Неизвестно, сколько течных омег там встретим. Поэтому… Арон!!! — От недовольного окрика с ближайшей бузины разлетелись воробьи.
В то время, пока все стянули шмотки и покрывали друг друга «некусайкой», пунцовый Арон залип, разглядывая… меня. Кхарнэ!
От крика отца он вздрогнул, выронив майку, но штаны снять так и не решился. Стоял и мялся, дёргая ремень, а от направленных на него взглядов краснел всё сильнее. Арону не хотелось показывать спрятанный в штанах торчун… на альфу.
— Живей! — торопил Карвел, потряхивая баллончиком.
Разрядил обстановку Льен:
— Закругляйся ты под скромняху косить! Думаешь, мы с Риссом первый раз видим, как у альфы встаёт на нас?
Вздохнув с облегчением, Арон изобразил косую лыбу и всё-таки расстегнул ремень. Я отвернулся: этого мне меньше всего хотелось видеть.
Халлар подождал, пока мы с Гаем оденемся — штаны и разгрузка на голое тело, и протянул нам горстку каких-то белых кругляшков:
— Так вот… неизвестно, сколько течных омег там окажется. С этими штуками вы не почуете приманку и не будете отвлекаться. Использовать всем. — Он взял пару кругляшков и воткнул их в ноздри.
Задумка дельная! Неужели вправду поможет?
Мы тоже послушно вставили затычки в носы. Дышать эти штуки почти не мешали. Даже Арон их вставил, хотя ему от омежьей приманки ни тепло, ни холодно. Спалиться не хотел. Рано или поздно спалится, Льен наблюдательный и не дебил.
— Остальные возьмите с собой. — Халлар разделил остатки затычек на всех. — Это для тех альф, которых сможем освободить. Им тоже отвлекаться нельзя. И… повторяю: в первую очередь ищем и выводим «суперов». Мы идём туда за ними. Когда всех «суперов» освободим, тогда выпускаем остальных. Но всего — не больше… тридцати омег. Это уже дохрена, но пусть будет тридцать. Выпустите больше — подставите всех. И только если освободите альф, на каждого альфу можете взять ещё по двое омег. И всё. Ясно?
Мы хмуро закивали, соглашаясь. Халлар был, разумеется, прав. Но я не представлял, как смогу выбирать… Как решу, кому жить с нами, а кому сдыхать в четырёх стенах Института без просвета и надежды? Кто я такой — решать чью-то судьбу?
Похоже, Карвела и Гая одолевали те же мысли.
Альфы. Вот кто нам нужен для начала. С каждым освобождённым альфой появится шанс на жизнь у двоих омег. А если посчастливится найти альфу-«супера», в счёт него можно и троих омег выпустить. Как там Абир говорил? Мудрость беты-философа плюс мощь экскаватора. Сила Рисса, помноженная на семь, такой же искусственно выведенный эксклюзивчик…
…ему подстать.
Дикий ужас пригвоздил меня к месту. Малыш охнул, схватил моё плечо:
— Дар?
Почему я не подумал об этом раньше?
— Дар? — Недоумевающий шёпот.
Рисс — совершенство, каких нет в природе, так? Любой из нас — труха на его подошвах. Если и существует для него истинный альфа, то он тоже создан искусственно, в лабораториях коммунского Института. Он спрятан за Защитной Стеной, за КПП с «ежами», за сотнями шакалов с автоматами…
…а я лезу, сломя голову, в этот осиный рой, чтобы его освободить!
— Дар?!
— Дарайн, это твой. — Халлар протянул белый комочек, похожий на жевательную резинку б/у, я машинально подставил ладонь. Парник. Старейшина шагнул к Гаю, выдал его дозу. — Оболочка продержится во рту двадцать четыре часа, потом растворится. Не забудьте выплюнуть, когда всё кончится.
Смутно понимая, что делаю, я прилепил парник на самый дальний зуб. Принял от Халлара готовые шприц-тюбики, сунул в карман разгрузки.
— Дар?!
Что я творю!
Занятые подготовкой, остальные не замечали моей паники. Шнуровали берцы, затягивали ремни на разгрузках, раскладывали гранаты по карманам. Настроение перед боем задаёт группе координатор, а Халлар держался ровно и сосредоточенно. Только иногда повышенный тон выдавал его напряжение.
— Синий наконечник — противоядие от парника, — объяснял он, раздавая шприцы. — Помните про три часа, потом противоядие уже не поможет. Красный наконечник — антишоковое.
Я не позволю. Пусть он могуществом хоть с богом равняется, я не позволю ему отобрать у меня Рисса.
— Дайте и мне гранаты, — расстроился Льен. — Пойду с Дарайном.
Халлар отказал категорически:
— Это решено. Мы с тобой будем резать дверь.
Старейшина ещё в Гриарде дал понять, что сомневается в нашей способности защитить Льена в случае беды. Своё сокровище он никому не мог доверить, только себе.
У меня преимущество. Я опытнее него. Знаю о жизни намного больше, чем он узнал из своей клетки с трена-жорами. И на шее Рисса уже стоит моя метка. Утрись, поделка.
Льен не сдавался:
— Я могу с Таром на крышу…
— Я сказал нет, Мио! — рявкнул Халлар. — Хватит споров, иди за руль!
Мы притворились, что не поняли оговорки. Тар — тот просто не понял, без притворства, он был занят завязываньем банданы. Сам Льен и ухом не повёл. Неужели Халлар забылся так не в первый раз? Всякое могло быть между ними за закрытой дверью бокса. Возможно, Керис не так уж ошибался про суррогаты…
Надев плоскую шляпу, Льен промаршировал к фургону, раскрыл дверцы кузова, фырча от обиды. Таких раздолбайских униформ, как в «Коммуне ландшафтных дизайнеров», у него ещё не было. Рубаха эта серая, штаны на подтяжках — дурачок деревенский, ну или бродячий артист. Чем более придурковатым он выглядит, тем меньше вызовет подозрений.
Я поправил наушник; микрофон занял своё место на груди. Кроме гранат, из оружия взял опровскую «бесшумку». Таким трофеем можно гордиться: лёгкая, надёжная, сама в руку ложится. Ещё со времён Ласау осталось с десяток полных магазинов к ней.
Пошарив по карманам сброшенных вещей — не забыл ли чего — я вытащил за жёлтые волосы однорукого куклёныша, которого дал мне Вайлин.
папка, ты только не мри
Постараюсь, родной.
Игрушечный я уставился крашенными в лазурь глазами; чувство вины вгрызлось в сердце. Где-то на прорве квадратных километров от Гарала до Приморья четыре трейлера, возможно, уже достигли того места, где мои дети смогут расти в безопасности. Если же нет, они уже нашли покой. Я дал им жизнь, но вместо того, чтобы быть рядом и её защищать, волокусь за омегой, оправдывая себя тем, что Райдон бычара. Райдон скала, боец, он справится. Я же — телок на омежьей верёвке.
Моя пластмассовая копия легла в карман разгрузки, я прикрыл её клапаном на липучке. Не потеряю.
Рисс стащил с себя майку и остался нагим, как в день нашей встречи в поезде. Грациозным прыжком он забрался в фургон, там забренчали цепи.
Пора.
У двери кабины творилось непотребство. Тар целовал Льена — яростно и глубоко, будто сожрать его собрался. Слышно было, как стучат, сталкиваясь, зубы. Слетела в траву дизайнерская шляпа; Льен давался покорно, прикрыв глаза, сползал в жадных объятьях, как течный омега от феромонов альфы. Ого! Это точно тихоня Тар? Аж меня проняло.
По правилам нашей группы они получили бы лютую нахлобучку, чтоб не бесили тех, с кем омег на вылазке нет. Даже дома, в клане, никто не позволял себе так откровенно лизаться при посторонних. Но у Халлара им всё можно. Старательно отворачиваясь от них, старейшина влез в фургон, таща за собой генератор:
— Всё, грузимся.
Я прикусил язык: раз сам старейшина это бесстыдство допускает… Следом за Халларом в фургон полез Гай с болгаркой в чехле и канистрой бензина, которая поможет прикрыть наш отход. Карвел уже вернулся со стороны заросшего бурьяном котлована, где он спрятал под сухими ветками «Шеро».
Арон в таком же, как у Льена, наряде ландшафтных дизайнеров, всё не шёл в кабину, будто ждал чего-то. Я наткнулся на его взволнованный взгляд. То ли сказать мне хотел что-то, то ли поцеловать тоже. Кхарнэ, как и где мне укрыться от его надоедливой привязанности? Ясно же дал понять — не нужно мне это…
— Мы не умрём сегодня, — внезапно сказал мне Арон. Полувопрос-полуутверждение.
Тьфу ты! Да у него поджилки тряслись похлеще, чем у меня. Ещё бы: намечается второй реальный бой в его жизни, тем более на таком ответственном участке: натасканный на стрельбу с семидесяти метров Арон будет помогать на крыше. Не поцелуй ему сейчас нужен, а братский толчок в спину. Вера, что бетонная махина Саарда ему одному кажется неодолимой, а для старших-опытных она просто пшик.
— Сегодня, — ответил я, — мы станем сильнее.
Обвешанный стволами Тар прошёл между нами к фургону: потащил и снайперку, и гранатомёт, и «танатос» с «мухой». Его морда выглядела пьяно-шальной: вот у кого были более важные планы на будущее, чем какая-то смерть. Я хлопнул Арона по плечу и полез вслед за Таром.
Голый Рисс сидел на полу фургона, поправляя цепи, закреплённые в стенах. Я присел перед ним, помог защёлкнуть кандалы. Они на тонком штырьке держались; на тренировке Рисс освобождался за четыре секунды. На вид беззащитный такой, чумазенький — не мылся неделю, как и сговорились; исцарапанный — он громил вещи в Большом зале в полном угаре; руки и ступни потемнели от сажи. Шрам метки слился с кожей, тщательно замазанный гримом. По запаху беты не способны различить, меченый омега или нет.
Не получит его поделка. Мой. Любой ценой.
Я вытащил из носа затычки, которые мешали ощутить густой омежий аромат с привкусом гари и наших вчерашних поцелуев, обнял ладонями его лицо. Растянутые цепями руки не позволяли ему обнять меня. Но он и так касался — иронично-ободряюще.
«Береги себя, Рисс, милый».
«Прошу, прекрати так бояться!»
— Всё получится, Дар.
Хорошо бы.
Я поцеловал его в лоб и прошёл вглубь фургона. Втиснулся между Карвелом и Таром в огороженный фальшивой стеной промежуток. Кусок фанеры занял своё место, загораживая свет. Мы только в потолке узкую щёлку оставили для воздуха. Когда коммуны заглянут в фургон, за спиной пленника увидят обычную стенку.
Лязгнули, захлопываясь за нами, дверцы. Мягко загудел усиленный движок. Вот теперь пути назад точно не было.
Я так и не выучил ни одной молитвы Отцу-Альфе, хотя Керис пытался научить. Но душа у меня не лежала. Разве Отец-Альфа сам не видел, чья правда? Видел же, сволочь небесная. Да только насрать Ему. Он ради прикола мог дать нам выжить и привести всех сюда, чтобы коммуны нафаршировали своих больных нашими молодыми печёнками и почками. Может, кто-то там, сверху, нас и подстраховывает, но это не благодаря Ему, а, скорее, вопреки. Сколько ещё дерьма жизнь должна вылить нам на головы, чтобы мы окончательно поняли, на чьей Он стороне?
Короче. В жопу молитвы.
Уже через несколько минут пути стало ясно, что щель в потолке мы оставили чересчур узкую. Пятерым альфам и так было не дохнуть в тесном промежутке между стенками. Но мы не учли ещё и жару. Фургон и до КПП не доехал, а я взмок уже, будто в ливень попал. Лишь бы «некусайка» не подвела. Но вроде проверенная.
Кроме свиста встречного ветра из щели, снаружи ни хрена не было слышно. В крохотной полоске света мы даже лиц друг друга не видели толком. Запертые в фанерную коробку, были беспомощны, как никогда. Если что-то случится с Льеном и Ароном, мы даже выберемся из фургона не сразу — дверь-то с той стороны заперта. Пока через запасной выход на крыше вылезем, лжедизайнеров пристрелить успеют.
Чтобы мы были в курсе происходящего, Халлар раздал приём со своего наушника на наши. Льена, по обыкновению, несло, сидеть с закрытым ртом — выше его сил.
— …и делай выводы, Арон Халлар Тэннэм, — трындел он. — Я принципиально круче тебя.
Даже не пробуй, Арон. Эту говорящую голову тебе не переспорить.
— С каких это пор ты круче? — возмутился он.
— С самого начала. Тебя зачали на дне колодца на свалке, а меня в королевском люксе отеля «Вентара Платинум».
— Брешешь ты всё. Как ты можешь знать, где тебя зачали?
— Халлар сказал. Двадцать два года назад о путешествии моих родителей на годовщину свадьбы трубили из каждого утюга.
— Ой… Он сочинит любой чёс, лишь бы ты улыбался.
Удачно Льена понесло. За этими непринуждёнными препираниями Арон уже и бояться забыл. Чем меньше нервов, тем проще ему будет притворяться. В плане актёрства они с Риссом оба слабые звенья в нашем замысле.
— Наушник волосами прикрой, — посерьёзнел Льен. — Подъезжаем. Без нужды не болтай, врун ты никудышный.
Арон заткнулся.
Фургон замедлил ход, протряс нас по кочкам «лежачих полицейских». Крякнув рессорами, остановился. Сквозь жужжание движка мы слышали невнятные голоса, металлический лязг, глухой собачий лай. Когда-то этих тварей дрессировали загонять нас по феромонному следу и валить наземь, перегрызая сухожилия.
Мы замерли, напрягая по максимуму слух.
Зашелестело, опускаясь, окно, Льен поприветствовал проверяющего:
— Утречко доброе!
— Драсьть, — пробормотал Арон.
— Лейтенант Грем, — представился шакал. — Будьте добры, предъявите документы и откройте кузов. Что-то собаки на вас реагируют.
— Наверно, на дикаря реагируют, — хвастливо сказал Льен; послышалось бумажное шуршание. — Мы дикаря словили. Вот — писали про него в «Вечернем Саарде». И в «Бета-печати» тоже — вот.
— Дикаря, говорите?
Судя по звукам, Льен открыл дверь и выбрался из кабины.
— Ты посиди тут, Виго… — сказал он Арону. — Ого, какие зверюги! Эй, кыш!.. Я, видно, сам этим дикарём провонялся, пока грузили его. Впятером еле осилили, представляете? Я и четверо грузчиков — ординарной категории, силачи. Ох, он вырывался! Ох, орал!.. Ну-ка, фу, пёсики! Не укусят?
— Не беспокойтесь.
— Это Виго его выследил, — вдохновенно врал Льен. — На краю участка — малинник. Так дикарь этот в рабице дыру прорвал — уж не знаю, как — кыш, собачки! — и на малинник наш лазать повадился. С голоду, видно. Виго на него ловушку и поставил… А? Не-е-е, дикарь невредимый, чо с ним будет? Так, чутка малиной оцарапался. А старосты его по этим статьям в газетах и опознали. Что пропал он из Института.
Клацнул замок, дверцы фургона распахнулись. Свет просочился в наш закуток сквозь щели в фанерной стенке. Зазвенели цепи: Рисс отполз в сторону, чтобы его не задело, если нам выскакивать придётся.
— Ого! — поразились шакалы.
— Ох, растудыть меня в партию!
— Ах, чёрт, опять нассал! — возмутился Льен. — Всю машину мне изгадил!
— Точно он. Омега! Вон у него тестикулы, видите?
— Злющий какой!
— Три месяца назад пропал. Чем же он питался?
— Я почём знаю? — отмазался Льен. — Лето же, в садах много чего… В Жероне его не было, у нас все свои, быстро заметили бы. А как появился — мы его тут же словили.
— Говорили, его повстанцы похитили, — высказался кто-то. — А выходит, сам сбежал.
— Может, от повстанцев и сбежал, — ответил другой голос. — У них же интеллекту ноль. Что у омеги, что у повстанцев. Животные.
— Вот, держите повестку, товарищ Венион. — Голос лейтенанта Грема. — Заедете с Виго в полицейский участок, дадите показания. Где, когда, как поймали. Адрес участка в документе.
— Заедем, заедем сегодня же, — затараторил Льен. — Только сначала в РИС его отвезём. Ну, и вознаграждение получим сразу. Нашему Виго совет коммуны за поимку пятьсот солдо выделить обещал. Остальное — в общую кассу. Всё, как положено, и налоги заплатим, и расходные ордера предоставим. Вы не подумайте, у нас коммуна честная.
— Повезло вам с находкой, — позавидовал лейтенант Грем. — Что ж, проезжайте на сканер.
Сканер?
Сканер?!
Грузовики ведь только на таможне просвечивают! Что ж ты, Райдон, разведчик хренов?
— Готовь план-два, — шепнул Халлар.
При обломе на КПП — рывок задним ходом. Не зря движок форсировали.
В почти полной тьме я видел очень близко блестящие глаза Карвела. Капля пота собиралась на кончике его носа. С другой стороны застыл мокрой статуей до невозможности равнодушный с виду Тар. От него несло семенами горянки.
— Посто-о-йте! — услышали мы возмущённый голос Льена. — Вы мне и здесь предлагаете в эту шайтан-машину заезжать? Ну, знаете… Я, товарищ, хочу заметить, в этом фургоне перевожу живые растения! Живые! А вы его, что ни день, облучаете! Я ещё думаю, чего у нас галемоны вянут, чего у нас кроксы не цветут? Да как они цвести будут, когда весь фургон радиацией фонит?! Счётчик к колесу поднести — зашкалит, я уверен! У нас уже жалобы от заказчиков! Кто нашей коммуне убытки возмещать будет? Ваш муниципалитет? Давайте! Давайте бумажку, я прямо сейчас напишу обращение!
Я обожал этого омегу.
— Сколько их? — процедил сквозь зубы Халлар.
— Постойте вы с обращениями… — Судя по тону, шакал охренел от наезда. — Это стандартная процедура досмотра. Излучение безопасное.
— Товарищи, если ваши категории позволяют, проситесь все шестеро на другой участок, мой вам совет, — авторитетно заявил Льен. — От рентгена подальше. У моего наставника от таких «безопасных» процедур метастазы полкишечника отожрали! Тоже вот так на рамке в аэропорту в Сите стоял. А как к нам в Жерону перебрался — всё, опухоль не прогрессирует! Кстати, вон к тем двум отрядам тоже относится. Они хоть и метров за двадцать стоят, но кто проверял, какой у вашего облучателя радиус действия?
Шестеро плюс два отряда. Четырнадцать солдат с «АМУ». А скольких Льену не видно? План-два, однозначно.
— Товарищ Венион, это ради вашей же безопасности, — настаивал лейтенант Грем. — Газеты читаете? Слышали про теракты в Биншаарде, в Сите?
— Слышать-то я слышал, — возразил Льен. — Но где Биншаард, а где наша Жерона! У нас самое страшное — это когда сварщик подопьёт! Кстати, он этого дикаря и приковал, а расковать я его соглашусь только во дворе РИС! Хватило мне с ним дома возни. Он мне колено прокусил, могу показать! А вместе с дикарём облучать тоже, сами понимаете, не дело, он вон дорогущий какой! А ну как испортим ему что-нибудь?
Я обожал этого омегу, кхарнэ!
— Товарищ, но как вы предлагаете…
— Проводите визуальный досмотр! — Льен разошёлся. — Я разве что-то прячу? Или вы думаете, я тротил под днищем перевожу и в газоны вместе с навозом закладываю? Да я оружие последний раз в руках держал, ещё когда зачистка шла, и в нашем детдоме добровольческую дивизию расквартировали!
Пауза застыла, тянулись секунды. Наша затея повисла на ниточке толщиной в пару атомов.
— Что ж, если для вас это такая проблема… — вздохнул лейтенант Грем. — Езжайте. Ваши документы.
Есть!
Карвел шёпотом выругался; улыбка Тара разрезала тьму.
Мы едва не утопли в избыточных охранных мерах саардских властей, но снова выползли на твёрдое. Шакалы решили не связываться с упёртым ландшафтным дизайнером с рентгенофобией. Мы не знали, чем закончится этот день для нас, но судьба лейтенанта Грема — как на ладони. Погоны долой и пять лет лагерей за халатность.
Захлопнулись дверцы кузова. Рыкнув пару раз газом вхолостую, фургон оставил позади собачий лай, шуршание шин, шакальи голоса и…
Это же не снится, да?
…въехал за Стену.
Здесь даже звуки движка слышались другими: не тонули в бескрайнем голом поле, а отражались, сотни раз отбивались от домов — громко, тесно, душно…
ненавижу
Арон протяжно выдохнул:
— Ф-ф-у-ух. Признаю. Ты крут.
— Я могу снова называть тебя «мелким»? — съехидничал наш спаситель.
— Нет.
Мы в самом деле ехали по невидимым улицам Саарда. Кхарнэ, как просто. Защитная Стена, Защитная Стена… Деньги на ветер.
Мы проникли в плоть чудовища, как микробы сквозь крохотный прокол в шкуре. За тонкими перегородками кузова Саард кишел тысячами коммунских частиц, как единый организм. Дышал загазованной взвесью, пожирал ресурсы близлежащих округов, переваривал и отрыгивал ненужное через ворота КПП. И не замечал, как фургон, начинённый нами — живой смертью — течёт по его артериям в святая святых — к репродуктивному органу города.
Пора немного навести порядок. Размножение — это наша привилегия.
Злейшее зло?
О, да.
Я сжал ствол «бесшумки», ощущая нарастающую пульсацию где-то ниже рёбер.
убивать
убивать
убивать
убивать
Саард, огороженная территория Репродуктивного Института
Сигнальное слово — «Рисс». Коротко, как выстрел.
— … и зовите самых сильных сюда. Это он, пока в цепях, смирный. А цепи сниму — лютовать начнёт. У нас в Жероне беседку садовую изломал… Лучше подождём, в кузов не лезьте. Дикий он, я не шучу!
Развернуться в тесном закутке лицом к выходу. Вытереть потные ладони.
— Пятнадцатый! Встать!
— Не реагирует, товарищ Салле!
— …посттравматический синдром…
— …экскориация…
— Да цел он, цел! Пятнадцатый! Встать, тебе говорят!
— Зовите начмеда, он в пренатальном!
— …срочно «узи» малого таза… анализы…
— Пятнадцатый, спокойно… Всё кончилось. Ты дома.
–…а вокруг вместо забора каменная стена. — Арон остался в кабине дать нам расклад. — Будка вахтёра справа, метров шесть. Окно открыто, дверь не заперта. Ворота — автоматика, уже закрылись. Парадный вход — впереди, метров тридцать. Дверь — металл, открыта настежь. Окон… нет вообще.
— Гай — вахтёр и ворота, — распорядился Халлар.
— Понял.
— Идут четверо, вроде охрана, — доложил Арон. — Кобуры расстёгнуты.
«Бесшумку» — с плеча. Снять предохранитель.
— Ой, товарищи, простите дурня! У меня ключи-то от кандалов в кабине! — Льен смылся с линии огня.
— Вот и Белех, наконец-то. Срочно доставьте омегу в смотровую.
— Пятнадцатый, встать! Выполняй приказ!
Лязгнули цепи — малыш пошевелился. Кто-то ахнул, загудели голоса.
— Он услышал…
— Реагирует…
— А то уже беспокоиться начал…
— Я не пятнадцатый, — прозвенело ледяным тоном. — Моё имя… Рисс.
Сейчас.
Удар коленом — фанера вылетела вперёд. Свет резанул глаза.
Лица, лица, лица, бело-голубое. Рисс в упоре лёжа — как на тренировке.
«Бесшумка» вздрогнула, застрекотала длинной очередью наугад. Гулко выплёвывала одиночные таровская «муха», зашёлся выстрелами АМ-300 Гая.
— А-а-а-льф…
Бело-голубые костюмы медиков окрасились алым. Толпа перед фургоном сложилась, как кегли в игре в шары. Взмахнув руками, Рисс стряхнул цепи, прыжком вымахнул на дымящий кровью асфальт. Мы высыпали за ним.
Солнце рухнуло на плечи, выдавливая влагу из тела, ослепило. Над широкой пустой площадью нависала облицованная рыжим гранитом коробка Института, как гигантское надгробие. Действительно, без окон. Неуместным пятном выделялась входная дверь с распахнутыми настежь створками. К ней мчались двое выживших.
Заревев движком, фургон сорвался за ними с пробуксовкой. Бегущих намотало на капот, под колёсами влажно хрустнуло.
В вахтёрской будке у въезда стоял грохот. Сквозь окно было видно, как внутри Гай крушит пульт управления воротами, торчали кишки проводов.
Мы уже неслись ко входу, прикрываясь пулями. Кто-то из коммун попытался захлопнуть дверь, тут же растянулся на пороге.
— Тар, сколько этажей? — спросил я.
— Девять стандартных. Общая высота двадцать восемь.
Охренеть! Тут дня мало будет!
Добежав до стены, мы прижались к ней.
— Карвел, Гай — справа, мы с Дарайном слева. — Халлар сорвал чеку, забросил гранату в холл.
Шандарахнуло; из холла пахнуло жаром и пылью. На входные ступени сыпануло гранитной крошкой.
— Жди, не суйся. — Я отпихнул Рисса и ворвался в дым.
Просторно, свет, цветы в горшках, блестящий пол, стекло… Кровь.
Я метнулся влево за Халларом, «бесшумка» заклацала короткими очередями — по кожаным диванам, креслам, по папкам за стойкой с надписью «Администратор».
Прострелить всё, где можно укрыться. Вперёд, в белый дым, перескакивая распластанные по полу бело-синие униформы в багровых кляксах.
Справа споткнулся Карвел, прижался к стене, зажимая ладонью бок. Я машинально отпрыгнул, скрылся за стойкой.
Охранники очнулись и отстреливались из-за метровой пластиковой ограды. Оттуда доносились тревожные голоса:
— Нападение!
— Побег?
— Опять Холлен?
— Нет, сигнала не было.
— Сорок пятый?
— Сбежал, мразота?
— Прикрой. — Халлар пнул меня по сапогу.
Я выставил дуло из-за угла, затарахтел пулями вслепую. Халлар поднялся, его граната, описав полукруг, скрылась за оградой.
От грохота заложило уши. Мы с Халларом рванули к ограде, расстреливая всё, что ещё могло шевелиться.
Когда осела пыль, на покорёженном пластике проступила надпись «дежурный пункт охраны», а на стенах — требуха от дежурных.
Двери по бокам коридора распахивались от пинка. Вторая… Третья… Ворваться — короткой очередью по углам — крики, стекло, аппаратура, кровь, пусто, дальше. Всё, тупик, последняя дверь.
Сердце молотило в горле, мелко дрожали пальцы. Я только сейчас услышал монотонные гудки тревоги из динамиков где-то у потолка — через каждые секунд пять.
— Никого. — Карвел захлопнул последнюю дверь со своей стороны и опустился на сверкающий чистотой пол прямо посреди коридора. Край его разгрузки набух кровью. Пошарив по карманам, он вытащил красный шприц с антишоковым и всадил иглу через ткань.
Я подскочил к нему:
— Ну-ка, покажи.
— Навылет, — отмахнулся Карвел, вытащив из разгрузки бинт. — Иди.
— Что за… херня со мной… — послышалось рядом.
Цепляясь за стену, Гай пытался подойти к нам. Его ноги подкосились, АМ-300 выпал из руки, и Гай завалился на пол, гулко ударившись головой.
Я бросился на помощь:
— Брат! Эй! Ты чего?
Жилка на шее билась — живой. Руки, ноги, грудь проверил — нигде ни следа крови. Услышав мой крик, подбежал Халлар, повернул Гая за щёку, оттянул веко.
— Похоже, он спит, — сказал, вытаскивая из шеи Гая тонкую иглу, застрявшую за ухом. — Кто-то сонным дротиком выстрелил. Д-д-дерьмо собачье!.. Ладно, идём. Тар нашёл пожарную лестницу, они с Ароном уже на крыше. Льен, можете входить, тут зачищено.
Лязгнула, захлопываясь, парадная дверь. Из дыма, который почти рассеялся, показался Льен. Надрываясь и пыхтя, он пёр генератор. Следом выплыл Рисс, нагой и блестящий от пота, словно смуглый бог. У меня аж встал; я не мог по-другому на него реагировать. Жутко хотелось спрятать Рисса от взглядов альф, но так безопаснее — в татуированного «супера» не выстрелят. Пулями, по крайней мере, тут ещё эти сраные дротики. В руке малыш тащил болгарку.
Льен оглядел раскардаш, который мы устроили:
— Ого! На завтра аншлаг в крематории.
Взвалив на плечо Гая, Халлар отнял у Льена генератор и направился через холл к запертой двери с вывеской «Архив репродуктивного материала». Значит, она вела в то самое спермохранилище. Как Райдон и говорил, дверь оказалась дебёлая и бронированная.
Я огляделся: две лестницы в разных концах коридора, четыре лифта рядом в холле, запертый чёрный ход. Следовало окопаться на захваченном участке.
По очереди я понажимал кнопки лифтов.
Створки двух открылись сразу же, две другие кабинки пришлось ждать, выставив готовую к бою «бесшумку» из-за стойки администратора.
Приехали кабинки пустыми. Я раскурочил пару столов и заблокировал ими лифты, чтобы створки не закрывались. Теперь отсюда проблем можно не ждать.
Обломав металлические ножки у журнального столика, Халлар воткнул их в двери, перекрыв чёрный ход и лестницы. Если станут всерьёз ломиться, это надолго их, конечно, не задержит, но они с Льеном успеют приготовиться. Вроде всё.
— Дарайн, шевелитесь, — поторопил Халлар. — Тар говорит, первые мигалки на подходе.
Быстро саардские полицаи атаку прочухали. Тар, конечно, в этом деле дока, но вдвоём с Ароном они не смогут удерживать их вечно.
Карвел уже перемотался бинтом с помощью Льена и теперь шарил по трупам охраны в поисках оружия. Наш план разделиться на две группы, чтобы быстрее найти в Институте «суперов», накрылся. Раненому Карвелу одному идти опасно — огребёт. Значит, ищем втроём. Пожалуй, с лестницы и начнём. «Куда-нибудь туда» — тоже направление.
Девять грёбаных этажей!
— Дар, что такое «сек-тор»? — услышал я.
Рисс стоял у стены, невинно покусывая заусенец. Перед ним, размалёванный золотыми завитушками, висел себе на виду — смотри, не хочу — сложный план всего здания, да ещё с пояснениями под ним. Я рот раскрыл: да ну нафиг, быть не может!
Не веря фантастической удаче, я прочитал пояснения:
Сектор 1. Административное отделение. Уровень общий
Сектор 2. Стационарное отделение. Уровень 2.0
Сектор 3. Перинатальное отделение. Уровень 2.0
Сектор 4. Отделение жизнеобеспечения. Уровень общий
Сектор 5. Изолятор. Уровень 1.0
Сектор 6. Гетерогаметные. Уровень 1.0
Ну, класс. Ну, здорово. Вот теперь-то мне всё стало ясно.
Чёртовы коммуны!
— Халлар!
Старейшина отставил генератор — пока не пригодится, вон розетка рядом — и подошёл к нам. Глядя на его озадаченное лицо я понял, что школу он бросил раньше, чем там проходили такие заумные слова.
— Абира бы, — пробормотал Халлар. — Э-э-э… администрация — это руководство и бухгалтеры всякие… А вот остальное…
— Может, в изоляторе кукуют те, кто накосячил? — предположил Льен. — Как у нас дома?
Халлар кивнул:
— Разумно.
Я и сам склонялся к тому, чтобы в первую очередь наведаться в изолятор. Это было единственное понятное слово. В смысле, я хоть приблизительно представлял, что там можно встретить. Камеры, наверно. Решётки. И охрану.
Судя по схеме, сейчас мы находились в административном отделении. Дорога к пятому сектору пролегала такими мудрёными тропами, что мне пришлось бы тащить всю карту с собой, чтобы не заблудиться. Но её намалевали прямо на стене.
— Готов, Рисс? — спросил я.
— Почти. — Малыш оглядывал схему, задумчиво закусив губу. В Гриарде он запоминал книжную страницу текста за минуту и семнадцать секунд, каждое слово. — Через четвёртый сектор пойдём, так ближе. Нам на эту лестницу.
Льен заикнулся было:
— Может, и я…
— Заблокируй за ними дверь, — заткнул его неумолимый Халлар.
Он ломал остатки пункта охраны, вырывая из пола вместе с саморезами пулестойкие панели. Дверь в подвал стоило огородить баррикадами. Напасть откуда угодно могут, несмотря на наши городушки. Халлару надо болгаркой наяривать, а не озираться вокруг на измене.
Когда мы с малышом поутру вошли в кухню, все нас уже ждали. Возле моего густого варева из бобов и крысятины стояли Карвел и Гай с ложками, соскребали налипшие остатки со стенок ведра. На столе на тетрадных листках были разложены честно поделенные порции завтрака. Тарелок нет, обошлись бумажками. Две порции, по паре ложек, для Рисса и Льена, и две — побольше, ложки по четыре, для меня с Таром.
Хмурый Халлар сидел за столом и потягивал чай. Перед ним лежал уже вылизанный тетрадный листок из-под завтрака. Напротив отца перед своей нетронутой долей варева грустил Арон, развалившись в автомобильном кресле.
Заметив нас, Халлар посмотрел на наручные часы:
— Явились… Надо ехать в Зол за едой. Это не дело. — Он ткнул пальцем на скудные порции, заглянул мне за спину. — А Льен где? Разве не с вами?
Рисс наивно покачал головой: нет, его не видел. Удивлённые Карвел и Гай перестали греметь ложками. Похоже, Льена со вчерашнего вечера не видел никто. Халлар оглядел всех тяжёлым взглядом:
— С кем он ночевал?
Мои альфы испуганно-виновато замотали бошками; Арон вопросительно покосился на меня. Я пожал плечами:
— Получается, что с Таром.
Ну и чудеса! Неужели самой длительной ссоре в истории клана конец?
Карвел и Гай оторопело уставились на меня. Халлар смял в кулаке свой тетрадный листок:
— С Таром…
— Угу. Кажется, они помирились. Надеюсь.
Все ждали от меня объяснений, но что я мог сказать? Вчера Льен требовал не мешать ему глотать полынь и готов был размозжить себе череп пулей, лишь бы не забеременеть снова. А Тар зашёл к нему с тупым «не пей каку» и остался на ночь. Понятно, что пока Льен не потечёт, он не забеременеет. Но сам же говорил, что у них с Таром ничего не получится… Снова убеждаюсь: когда речь идёт об омежьих заскоках, про логику можно забыть.
Не обращая внимания на вопросительные взгляды, я уселся рядом с Халларом и подтянул к себе свою долю завтрака. Чтобы мне наесться досыта, надо ещё раз шесть по столько. Пока из Зола с провиантом приедут, уже за полдень будет…
Ляп!
Арон стряхнул еду со своего листка на мой:
— Повар из тебя хуже, чем из Зейна. Там лапа с шерстью и когтями. Я это есть не буду.
Почти убедительно сказал, если бы на последнем слове слюнями не подавился. Кхарнэ, ну вот что он творил, а? В какое положение меня ставил? Будто не слыша моё возмущённое: «Арон, ты это прекращай!», он вскочил с автомобильного кресла:
— Пойду тренироваться. — И целеустремлённо покинул кухню.
Ясен пень — сбежал в оружейную, чтобы не сидеть тут голодному и не смотреть, как мы завтракаем. Кажется, даже Рисс не поверил в его внезапную брезгливость. Вчера ведь Арон наворачивал то же самое варево — аж за ушами трещало… Ну вот к чему мне такие подарки?
— Жри, — приказал Халлар.
Он отошёл за стойку, уселся за стол Кериса, где тот раньше вёл кухонную бухгалтерию, и там задумчиво раскурил сигару. Пока Льен не появился, у Халлара ещё оставалась надежда, что этой ночью ничего не изменилось.
Но Льен вошёл в кухню, лохмато-растрёпанный и румяный после купальни, и весь вид его и поведение кричали о перемене. И необычное для него смущение — он не знал, куда глаза деть, и припухшие ярко-алые губы, и исчерченные розовыми полосами щёки и шея над вырезом футболки — так бывает, если о нежную омежью кожу тереться небритой мордой; и в ответ на вопрос Гая: «Где Тар?» отрывистое: «Спит».
Ох, до чего свирепел я раньше, когда Льен говорил так за завтраком. Это значило, что в уютном боксе под тёплым одеялом Тар сладко дрых, утомлённый утренними омежьими ласками. Жгучий минет с имитацией сцепки — минут на двадцать непрерывного блаженства — изматывает так, что становится не до еды. Помню, фантазия подсовывала детали о том, что Льен делает это как-то по-особенному: его пальцы смелее, чем у других, его язык искуснее, а рот горячее. Теперь же вместо жадного любопытства я ощущал, как с плеч катится необъятная гора тонны под три весом. Помирились, чтоб их разэдак!
И как не было в нашей группе трёх месяцев гнетущей размолвки. Снова Гай и Карвел мечтательно косились на Льена, который плюхнулся за стол рядом с Риссом. А сам Льен притворялся, будто знать не знает, что распалил всех присутствующих. Правда, завести меня ему уже было не под силу, но он завёл Рисса. Видом своим, прямиком из объятий альфы, оставшимися после купальни крупицами аромата — аромат альфьего наслаждения ни с чем не спутаешь. Рисс вспыхнул, сжал под столом мою ладонь и хлестнул меня поплывшим взглядом. Его желание протаранило моё спокойствие, я чуть не застонал, еле сдержался; нас обоих бросило в жар. Ничего себе реакция — малыш любого южанина переюжанит!
И если раньше всю группу подбешивало, что Льен топчется рядом, дразнит своей недоступностью и молчаливо хвастает, как приятно проводит время Тар, то сегодня это явление даже Гаю с Карвелом пришлось по душе, судя по их повеселевшим рылам. Ну наконец-то! Одна проблема долой.
Только Халлар, который точно знал, как это делает Льен, сидел в углу и прятал немую горечь за завесой табачного дыма.
Тар показался в кухне после полудня, когда мы с Льеном перетаскивали туда привезённые из Зольского магазина продукты, а все остальные ушли жечь хабар в Большой зал. Сухарь — он и в ликовании сухарь: ни единый дрогнувший на лице мускул не выдавал в нём альфу, у которого сбылась мечта. А таким же восхищённым взглядом он смотрел на Льена и раньше: как какой-нибудь турист из рабочей коммуны на старинный собор с башнями — диво дивное.
Хотя любопытство и точило меня со вчерашнего вечера, но было ссыкотно запороть их долгожданный мир, ляпнув что-нибудь не к месту. Поэтому я молча наблюдал, как Тар схрумкал батон и кило сырых сосисок, которые Льен отмотал ему из связки, выдул упаковку сока, и, сыто икнув, утопал из кухни, так и не сказав ни слова.
Льен отставил коробку с консервами, которую разбирал, заоглядывался. В конце-концов, накинул рюкзак на плечо и тоже зарулил к выходу, бросив кухонные работы на меня. Если бы Тар умел понимать намёки без слов, я бы решил, что они сговорились. Подумал: хрен с ним, пусть идёт, сам пакеты доразбираю. Лишь бы не спугнуть, лишь бы не передумал, не переиграл всё обратно, тогда дурик точно рехнётся от отчаяния… Уже у двери Льен развернулся:
— Ах, да…
Вжикнула молния рюкзака, он пошарил внутри и извлёк знакомую бутыль с настойкой полыни. Отвинтив крышку, выплеснул ядовитую гадость прямо на каменный пол; разлетелся веер брызг.
— Вопрос закрыт, — заявил Льен и, швырнув пустую бутыль в помойное ведро, ушёл из кухни.
Как?
Кхарнэ, как Тар это сделал?! Волшебство какое-то.
У их примирения оказался и недостаток. Получив, наконец, доступ к Льену, Тар теперь не мог от него отлипнуть. На подготовку к вылазке забил. Большую часть времени он проводил за закрытыми дверями бокса над техзалом. Выползал оттуда изредка, довольно потягивался и шёл на кухню, где, давясь от жадности, закидывался чем попало, без разбору. И сразу утаскивал Льена за руку обратно в бокс.
И хоть бы раз Льен отмахнулся от его бесцеремонного требования. Я всё ждал, когда ему надоест без конца вылизывать сорвавшегося с цепи альфу в четырёх стенах. Но Льен будто считал себя должником Тара за все унижения. Поэтому перед нами он виновато разводил руками: ну, простите — и послушно следовал за Таром по маршруту ложе-купальня-кухня. Дня через два начал таскать харчи прямо в бокс. Тар забылся в своём отрыве и даже в кухню выходить перестал. За что боролся, тем и упоролся.
Поначалу Карвел и Гай отнеслись к сачкующей от работы парочке с пониманием. Их ехидные переглядывания сопровождали каждый выход Льена на свет. Ну и шуточки эти, набившие оскомину, о том, что скоро на первый уровень техзала начнёт капать спермой из их бокса, что Тар, наверно, сбросил там уже килограмм двадцать, что Льену можно не жрать, он и в боксе получит полноценный белковый обед — и подобный тупняк. Льен только корчил рожи в ответ.
Но время шло, прощальные ласки Наиля и — не знаю, с кем там Гай проводил последнюю ночь — стали забываться, а в обозримой близости находилось лишь двое омег, причём оба для них недоступные. Не очень благоприятная обстановка, так ведь? Раздражающая, я бы сказал.
А Тар не только не успокоился, но стал ещё реже выбираться из бокса, как и Льен. У «медузы» тоже кровь оказалась горячая. Ну, после года воздержания и вязки с течным омегой мало будет. А минет — это мелочь, пусть хоть пять раз на день. Чему удивляться?
Нам приходилось самим колдовать с разноцветным фургоном для вылазки, на боку которого гордо блестела надпись серебром: «Коммуна ландшафтных дизайнеров из Жероны» и номер телефона на фоне роз и хвои. Мы пилили фанеру, вырезали фальшивую переднюю стенку, подгоняя её по размеру, закрепляли в боковых стенах металлические скобы и цепи для «пленника». В крыше фургона вырезали запасной выход, чтобы выбраться, если что-то пойдёт не так, и некому будет открыть дверь снаружи. Устанавливали турбокомпрессор, чтобы добавить дури движку — он должен был без напряга выжимать сто пятьдесят в час на случай шакальей погони и не выдыхаться на подъёме.
Мы изучали нарисованную Риссом схему Института. Он целых шесть листов размалевал цветными ручками. Этаж, где его держали, изобразил в подробностях: бирюзовую тумбочку, стол, пальмы какие-то в горшках, несколько переходов, где его водили. К сожалению, реально полезной информации малыш знал — крохи. Ни в камерах, ни в коридорах даже не было окон. Самый важный путь — от входа в Институт до места содержания «суперов» — Рисс не видел, так как в день, когда он единственный раз в жизни покинул здание, его накачали снотворным.
— Найдём, — успокаивал нас Халлар. — По парам разделимся и обойдём всё.
Старейшина пытался приободрить нас, но очевидно было, что он сам пал духом. И виной тому не столько предстоящая поездка в никуда, сколько белобрысое брехло, которое слишком резко и без предупреждения меняло курс.
— Ты что-то знаешь? — с подозрением спросил меня Халлар, когда за Таром и Льеном в очередной раз захлопнулась дверь бокса.
Но я честно не знал ни хрена. После того, как Льен вылил настойку, необходимость рассказывать Халлару о его поступке отпала. Зачем лишний раз расстраивать старейшину новостью о том, что его любимчик собирался похерить сам смысл существования клана — пополнять детишками будущую армию мстителей? В неведении большее благо. Тем более Льен уже исправился.
Ну, а что касается омежьего кидалова, то именно Халлар научил нас правилу: если омега сказал «нет», это значит «нет». А почему «нет», он тебе объяснять не обязан. К другому иди подкатывай.
Полностью отморозиться Халлар не смог: все замечали, как мрачные тени пролегают на его лице при взгляде в сторону бокса на втором уровне. Но он благоразумно оставил всё, как есть. Слишком хрупкое и непонятно на чём основанное было примирение Тара и Льена. Попробуй — тронь, попробуй — нарушь что-нибудь, и прилетит новый перелом в ответку, или вообще размечет нас всех по Гриарду безжалостная винтовка в руках альфы, потерявшего надежду. Как я догадывался, в данный момент Тар-стрелок был Халлару намного нужнее, чем Льен-любовник, вот старейшина и не бухтел. Задача Тару предстояла одна из самых сложных: крыша, «танатос» и боль.
Пока в техзале шла работа с фургоном, Рисс увлёкся сжиганием. Я специально вылезал наверх проверить: там по голым скалам гулял хлёсткий ветер, и никакого дыма снаружи видно не было.
Мы приволакивали в Большой зал всё, что могло быть опасным, если сюда придут коммуны. Оставили только горку упакованных заранее тюков, которые альфы должны будут забрать спецрейсом и перевезти в новый дом.
Целыми днями Рисс скидывал в огромный костёр вещи, которые мы так долго собирали и берегли для близких. Одежду и игрушки, мебель и книги, деревянные каркасы боксов, матрасы, занавески… Цена им — бессонные ночи на вылазках, холод, голод, кровь, страх. Память. Чьи-то ботинки, в которых сделаны первые шаги; простыни — свидетели раскалённых ночей; распашонки, вышитые папиной рукой… Следы долгой передышки в Гриарде корчились от жара и рассыпались в пепел; семнадцать лет покоя поднимались языками пламени к раскрытой щели в потолке Большого зала.
Для Рисса эти вещи не значили ничего. Он следил, чтобы костёр не давал чересчур много дыма и чтобы отгоревший пепел не мешал вспыхивать всё новым тряпкам. Он недрогнувшей рукой отправлял в огонь альбом Вайлина, где цветными карандашами были нарисованы все до единого члены клана, даже прикормленные пауки из кладовой и ручной крыс Острозуб. Он бесстрастно ломал о колено качели-балансиры, которые я каких-то пару месяцев назад сколотил на его глазах для своих шельмецов, а сам Рисс покрыл зелёной краской.
Трескучий костёр высотой с меня, разложенный на месте дерматиновых матов для загара, завораживал Рисса загадкой огня. Каким чудом целый табурет за полчаса превращается в прах? Малыш сам пылал — любознательностью, безудержным интересом.
Его майка-безрукавка покрывалась следами копоти; мягкие отблески огня оттеняли бронзово-гладкие плечи. Капли пота одна за другой крались по резус-фактору в ложбинку между лопатками, бронза сверкала, влажная от жара. Отросшие кудри — уже на палец наматывались — потные, вились мелкими тугими кольцами. Халлар запретил будущему «пленнику» мыться до самой вылазки для большей достоверности, и от разогретого Рисса плыла по Большому залу тягучая омежья сладость, мой дурман.
Аромат истинного обволакивал, бил в голову — и кипящая стряпня моя на печи в кухне, и турбокомпрессор недокрученный, и Арон да-я-крут-девять-из-десяти — лети оно всё в пропасть. Пальцы жадные — в черноту кудрей, солёная щека, пряный висок, липкие рёбра под сырой безрукавкой… Прервано исследование тлеющего табурета; в ответ обидное: «Дар, не хочу! Подожди!» Научный интерес против пожара привлечённого альфы — силы неравны, наука пасует, сдаётся, на бронзе не видно румянца, пульсирует зрачок, заполняя всю чёрную радужку. Ладонь в ладонь, в темень тоннеля на слабых ногах — времени мало, его совсем нет, наш Дом догорает в Большом зале, остаются частицы: скрип двери в бокс, родная затхлость простыней, верное ложе из натурлатекса. Горячо и остро, тревожно и муторно, какая-то чуйка первобытная: даже если выживем, после Саарда ничто уже не будет по-прежнему, понимаешь, Рисс, а я, как перед смертью, всё надышаться тобой не могу, поцелуями твоими наполниться. Привкус гари на коже, омежья покорность моего повелителя, ямочка под коленом… Бёдра дрожат нетерпением, касание — ответ, мы сама гармония, способны схватывать желания друг друга на лету. Время отщипывает наши секунды, торопит — ласки жёстче, имя со всхлипами, на вертолёте в стратосферу, сердце барахтается, как безумное, на пике сцепки, мы пробиваем седьмое небо и ещё несколько этажей над ним… И наслаждение немедленно берёт свою цену: откат, бессилие. Снова горит на костре наше прошлое. Три дня ещё… два… не хочу останавливаться, Рисс, не хочу думать, что это конец… В последний раз — свежая пробоина в седьмом небе — вернусь ли сюда снова? Замереть бы, остаться, только не назад — но рай захлопывается. Полёт с занебесья, словно оборвался трос лифта — чудовищная усталость, неподъёмные веки, неподъёмное сожаление, «хватит, Дар, пожалуйста».
Сквозняк развеивает по Большому залу серый пепел.
утро 24 июля **75 года
заброшенный микрорайон «Дубовая роща», несостоявшийся пригород Саарда
Ни разу я не видел его так близко. Столица двадцати шести округов, сама угроза из бетона, асфальта и стекла, мой кошмарный сон.
В бинокль было заметно, как колышется жаркой рябью голая полоса серой земли перед Саардской Защитной Стеной. Несмотря на восемь утра, шарик с неба уже припекал как бешеный. Лето в зените, фигли.
Отсюда, с пятнадцатого этажа заброшки, различались даже отдельные бетонные блоки Стены. Она тянулась по периметру города: сто десять километров коммунской трусости со спиралью колючей проволоки на высоте в четыре метра, с монолитными будками КПП, с рельсовыми «ежами» на въездах.
Мегазатратное сооружение. Но траты оправданы: раздробленные отряды армии альф, попав в город, наводили такого шухеру, что убытки от возведения Стены казались цветочками. Когда-то. Последние лет пятнадцать прорываться за колючку больше некому. Досмотры давно должны были стать формальными, а полицейское шакальё — расхлябанным. На то у нас и расчёт.
Моя майка отсырела от пота, на груди проступило мокрое пятно. К полудню будет такое пекло, что мы сгорим, если к тому времени не уберёмся в каныгу. Я вытер лоб голым плечом и отпихнул такого же потеющего Арона, который лез заглянуть в мой бинокль. Во второй наш бинокль на Саард таращился Гай.
Город вздымался из-за Стены коптящими сигарами заводских труб, хищно бликал на солнце начищенными стёклами небоскрёбов. Чуждый, непонятный. Концентрация коммун на квадратный метр внутри должна быть чудовищной.
Царствуя над городскими крышами, впивался в драные утренние облачка шпиль Центральной телебашни. Оттуда коммуны вещали свою пропаганду на двадцать шесть округов — это пятая часть суши. На подъездах ко всем КПП рекламные щиты вдоль дорог пестрели портретами президента Сорро, которые различались только лозунгами и цветом президентского галстука. Товарищей приглашали на мартовские выборы в следующем году. Будто у них был выбор: всё шло к тому, что Сорро будет править пожизненно, несмотря на своё живорождённое происхождение… Вереницы легковушек тянулись к каждому въезду, ненасытный город вбирал в себя всех. Мне чудилось, что даже сюда долетает вонь выхлопных газов.
Я ненавидел Саард. Саард ненавидел меня — просто так, за каждую секунду, что я нагло осмелился прожить.
Арон недолюбливал Льена — за отца. И за Тара.
— Вот же опарыш сраный! — бурчал он, вытирая лицо краем вечной своей майки с вышитой единицей.
— За языком следи! — раздался рык Халлара в наушнике. Старейшина не стал подниматься на заброшку, остался внизу с Карвелом стеречь фургон. Даже теперь он продолжал защищать непостоянного омегу. — Дарайн, ну что там? — спросил Халлар встревоженно.
Я отвернулся от Стены и глянул в бинокль на другую сторону. Внизу, между коробками недостроенных пятнадцатиэтажек, виляла заросшая бузиной грунтовка — Гай еле-еле фургон по ней протиснул. Белым пятном на зелени выделялся ржавый указатель:
Микрорайон «Дубовая роща»
сдача в эксплуатацию 4 квартал **61 года
сдача в эксплуатацию 4 квартал **61 года
Здесь когда-то хотели забацать целый комплекс: жилые высотки, магазины, кинотеатры всякие для местных. Но в пятьдесят восьмом пошла зачистка. Население Саарда сократилось вполовину, одни беты остались. Город Стеной обнесли, а недострой на окраине обносить не стали, кому он нужен? Оставшимся в Саарде коммунам и тамошнего жилья с головой хватало. Вот и торчат в небо грязно-серыми свечками эти панельные уродцы. В эксплуатацию «Дубовую рощу» так и не сдали и не посадили в округе ни одного дуба. Сорные берёзы сами наросли.
— Что такое «парышсраны»? — поднял голову Рисс — отвлёкся от наблюдения за тем, как меняется тень, когда двигаешь пальцами.
— Не заморачивайся, солнце.
По направлению к «Дубовой роще» пылил по грунтовке пижонистый чёрный «Шеро». В бинокль виднелись знакомые белобрысые вихры водителя. Ишь, не халам-балам угнал, а своё наследное. Которое теперь коммунское. Представляю, сколько ругани по этому поводу наслушался Тар в дороге.
— Едут, — успокоил я Халлара.
Старейшина уже все ногти сгрыз, проклиная себя за то, что разрешил Тару и Льену ехать к месту сбора отдельно от нас. У них всего дел-то было: угнать фургон для перевозки тех, кого мы сумеем освободить, и припрятать его на берегу Файгата рядом с выходом из городской канализации: Райдон место на карте отметил. Пара часов работы. Это Льен с Таром должны были с шести утра торчать на крыше заброшки и нас в бинокль выглядывать, а не мы их. Стыдобище на мою голову. Как Халлару в глаза смотреть?
— Долбодятел заднеприводный! — не унимался Арон, и я готов был его поддержать. Заступился за Льена Гай:
— Слышь, умник, я те щас дуло в анус забью, не поленюсь!
Лить на кого-то дерьмо в его отсутствие — подло, это да. Но бессовестно позорить нашу группу не лучше. С Таром-то понятно, у него в последнюю неделю мозги взяли отгул. Но Льен, эх…
Я слышал в наушнике, как он блеет оправдания перед Халларом:
— На Длинном мосту два оленя бамперами зацепились. Затор километров на десять!
Ну-ну, затор. Кого ты лечишь? Что за нужда была рисковать: одни, вне укрытия, в машине без тонировки стёкол, да ещё в такое время. Мы тут пёрднуть лишний раз боимся: без любого из нас шансы на успешный исход ощутимо рухнут вниз. А они оторваться друг от друга не могут.
— Пошли, что ли, — сказал я и направился к лестнице.
Внизу, в тени берёз, Карвел и Халлар уже одевались в свежие штаны, рядом на зелёном ковре из пырея стояла целая коробка с баллонами «некусайки». Раздетый Тар — один белоснежный бинт на руке остался — щурился на солнце и лениво что-то жевал, пока Льен пшикал на него из баллона. Если Льен и мог навтирать про оленей, которые их задержали, то Тар притворяться не умел: его томно-довольная морда сдавала обоих. Того и гляди заснёт прямо в фургоне на пути в Саард. Жевал он семена горянки, не иначе.
Безалаберные. Какие они после этого профи?
— Что это с ним? — Рисс заинтересовался потрёпанной шкурой Тара. Он в первый раз его вблизи видел, тем более голого.
От лёгкого прикосновения пальцем дурик отшатнулся, как от удара, поёжился. Ты смотри, какой неженка.
— Не тронь, Тар не любит, — объяснил Льен. На меня смотреть он избегал, знал свою вину. Совсем спутал, когда можно уступать альфьим хотелкам, а когда нельзя.
Рисс любопытно потянул носом, пытаясь обнюхать странного альфу со стянутой рубцами кожей, но только расчихался от брызгов «некусайки».
— Поможешь? — Я протянул малышу баллон и сбросил свои потные тряпки в общую кучу.
При такой жаре «некусайка» сможет маскировать наш запах не дольше трёх часов. Судя по карте Саарда, которую Льен купил в киоске для туристов, дорога до Института займёт с полчаса. Уложимся.
— Запомните место, — инструктировал нас Халлар. — Если кто-то отстанет, или со мной что-то случится, возвращайтесь сюда. Коммуны не станут искать у себя под носом… насколько мы их знаем… Каждый полдень поднимайтесь на крышу этой высотки. Если всё будет чисто, дежурные заберут вас и доставят в укрытие. Они будут ждать семь дней, начиная с завтрашнего. Кто не успеет добраться…
…того посчитают мёртвым, понятное дело. Хоть малёхонький, но шанс. Правда, я смутно представлял, как доберусь сюда из города даже за неделю, если потеряюсь. Один, да с моей приметной внешностью? В общем, от Халлара лучше не отставать, ведь теперь только он знает, где наш клан.
Коробку с припасами и водой в подвале высотки мы уже припрятали. Дежурные от Райдона или Вегарда, конечно, будут ждать не в «Дубовой роще», а следить за крышей в бинокль издалека. На случай, если потеряшка приведёт коммунский хвост.
Старейшина полез в свой рюкзак:
— Мы с Абиром подготовили кое-что. Неизвестно, сколько течных омег там встретим. Поэтому… Арон!!! — От недовольного окрика с ближайшей бузины разлетелись воробьи.
В то время, пока все стянули шмотки и покрывали друг друга «некусайкой», пунцовый Арон залип, разглядывая… меня. Кхарнэ!
От крика отца он вздрогнул, выронив майку, но штаны снять так и не решился. Стоял и мялся, дёргая ремень, а от направленных на него взглядов краснел всё сильнее. Арону не хотелось показывать спрятанный в штанах торчун… на альфу.
— Живей! — торопил Карвел, потряхивая баллончиком.
Разрядил обстановку Льен:
— Закругляйся ты под скромняху косить! Думаешь, мы с Риссом первый раз видим, как у альфы встаёт на нас?
Вздохнув с облегчением, Арон изобразил косую лыбу и всё-таки расстегнул ремень. Я отвернулся: этого мне меньше всего хотелось видеть.
Халлар подождал, пока мы с Гаем оденемся — штаны и разгрузка на голое тело, и протянул нам горстку каких-то белых кругляшков:
— Так вот… неизвестно, сколько течных омег там окажется. С этими штуками вы не почуете приманку и не будете отвлекаться. Использовать всем. — Он взял пару кругляшков и воткнул их в ноздри.
Задумка дельная! Неужели вправду поможет?
Мы тоже послушно вставили затычки в носы. Дышать эти штуки почти не мешали. Даже Арон их вставил, хотя ему от омежьей приманки ни тепло, ни холодно. Спалиться не хотел. Рано или поздно спалится, Льен наблюдательный и не дебил.
— Остальные возьмите с собой. — Халлар разделил остатки затычек на всех. — Это для тех альф, которых сможем освободить. Им тоже отвлекаться нельзя. И… повторяю: в первую очередь ищем и выводим «суперов». Мы идём туда за ними. Когда всех «суперов» освободим, тогда выпускаем остальных. Но всего — не больше… тридцати омег. Это уже дохрена, но пусть будет тридцать. Выпустите больше — подставите всех. И только если освободите альф, на каждого альфу можете взять ещё по двое омег. И всё. Ясно?
Мы хмуро закивали, соглашаясь. Халлар был, разумеется, прав. Но я не представлял, как смогу выбирать… Как решу, кому жить с нами, а кому сдыхать в четырёх стенах Института без просвета и надежды? Кто я такой — решать чью-то судьбу?
Похоже, Карвела и Гая одолевали те же мысли.
Альфы. Вот кто нам нужен для начала. С каждым освобождённым альфой появится шанс на жизнь у двоих омег. А если посчастливится найти альфу-«супера», в счёт него можно и троих омег выпустить. Как там Абир говорил? Мудрость беты-философа плюс мощь экскаватора. Сила Рисса, помноженная на семь, такой же искусственно выведенный эксклюзивчик…
…ему подстать.
Дикий ужас пригвоздил меня к месту. Малыш охнул, схватил моё плечо:
— Дар?
Почему я не подумал об этом раньше?
— Дар? — Недоумевающий шёпот.
Рисс — совершенство, каких нет в природе, так? Любой из нас — труха на его подошвах. Если и существует для него истинный альфа, то он тоже создан искусственно, в лабораториях коммунского Института. Он спрятан за Защитной Стеной, за КПП с «ежами», за сотнями шакалов с автоматами…
…а я лезу, сломя голову, в этот осиный рой, чтобы его освободить!
— Дар?!
— Дарайн, это твой. — Халлар протянул белый комочек, похожий на жевательную резинку б/у, я машинально подставил ладонь. Парник. Старейшина шагнул к Гаю, выдал его дозу. — Оболочка продержится во рту двадцать четыре часа, потом растворится. Не забудьте выплюнуть, когда всё кончится.
Смутно понимая, что делаю, я прилепил парник на самый дальний зуб. Принял от Халлара готовые шприц-тюбики, сунул в карман разгрузки.
— Дар?!
Что я творю!
Занятые подготовкой, остальные не замечали моей паники. Шнуровали берцы, затягивали ремни на разгрузках, раскладывали гранаты по карманам. Настроение перед боем задаёт группе координатор, а Халлар держался ровно и сосредоточенно. Только иногда повышенный тон выдавал его напряжение.
— Синий наконечник — противоядие от парника, — объяснял он, раздавая шприцы. — Помните про три часа, потом противоядие уже не поможет. Красный наконечник — антишоковое.
Я не позволю. Пусть он могуществом хоть с богом равняется, я не позволю ему отобрать у меня Рисса.
— Дайте и мне гранаты, — расстроился Льен. — Пойду с Дарайном.
Халлар отказал категорически:
— Это решено. Мы с тобой будем резать дверь.
Старейшина ещё в Гриарде дал понять, что сомневается в нашей способности защитить Льена в случае беды. Своё сокровище он никому не мог доверить, только себе.
У меня преимущество. Я опытнее него. Знаю о жизни намного больше, чем он узнал из своей клетки с трена-жорами. И на шее Рисса уже стоит моя метка. Утрись, поделка.
Льен не сдавался:
— Я могу с Таром на крышу…
— Я сказал нет, Мио! — рявкнул Халлар. — Хватит споров, иди за руль!
Мы притворились, что не поняли оговорки. Тар — тот просто не понял, без притворства, он был занят завязываньем банданы. Сам Льен и ухом не повёл. Неужели Халлар забылся так не в первый раз? Всякое могло быть между ними за закрытой дверью бокса. Возможно, Керис не так уж ошибался про суррогаты…
Надев плоскую шляпу, Льен промаршировал к фургону, раскрыл дверцы кузова, фырча от обиды. Таких раздолбайских униформ, как в «Коммуне ландшафтных дизайнеров», у него ещё не было. Рубаха эта серая, штаны на подтяжках — дурачок деревенский, ну или бродячий артист. Чем более придурковатым он выглядит, тем меньше вызовет подозрений.
Я поправил наушник; микрофон занял своё место на груди. Кроме гранат, из оружия взял опровскую «бесшумку». Таким трофеем можно гордиться: лёгкая, надёжная, сама в руку ложится. Ещё со времён Ласау осталось с десяток полных магазинов к ней.
Пошарив по карманам сброшенных вещей — не забыл ли чего — я вытащил за жёлтые волосы однорукого куклёныша, которого дал мне Вайлин.
папка, ты только не мри
Постараюсь, родной.
Игрушечный я уставился крашенными в лазурь глазами; чувство вины вгрызлось в сердце. Где-то на прорве квадратных километров от Гарала до Приморья четыре трейлера, возможно, уже достигли того места, где мои дети смогут расти в безопасности. Если же нет, они уже нашли покой. Я дал им жизнь, но вместо того, чтобы быть рядом и её защищать, волокусь за омегой, оправдывая себя тем, что Райдон бычара. Райдон скала, боец, он справится. Я же — телок на омежьей верёвке.
Моя пластмассовая копия легла в карман разгрузки, я прикрыл её клапаном на липучке. Не потеряю.
Рисс стащил с себя майку и остался нагим, как в день нашей встречи в поезде. Грациозным прыжком он забрался в фургон, там забренчали цепи.
Пора.
У двери кабины творилось непотребство. Тар целовал Льена — яростно и глубоко, будто сожрать его собрался. Слышно было, как стучат, сталкиваясь, зубы. Слетела в траву дизайнерская шляпа; Льен давался покорно, прикрыв глаза, сползал в жадных объятьях, как течный омега от феромонов альфы. Ого! Это точно тихоня Тар? Аж меня проняло.
По правилам нашей группы они получили бы лютую нахлобучку, чтоб не бесили тех, с кем омег на вылазке нет. Даже дома, в клане, никто не позволял себе так откровенно лизаться при посторонних. Но у Халлара им всё можно. Старательно отворачиваясь от них, старейшина влез в фургон, таща за собой генератор:
— Всё, грузимся.
Я прикусил язык: раз сам старейшина это бесстыдство допускает… Следом за Халларом в фургон полез Гай с болгаркой в чехле и канистрой бензина, которая поможет прикрыть наш отход. Карвел уже вернулся со стороны заросшего бурьяном котлована, где он спрятал под сухими ветками «Шеро».
Арон в таком же, как у Льена, наряде ландшафтных дизайнеров, всё не шёл в кабину, будто ждал чего-то. Я наткнулся на его взволнованный взгляд. То ли сказать мне хотел что-то, то ли поцеловать тоже. Кхарнэ, как и где мне укрыться от его надоедливой привязанности? Ясно же дал понять — не нужно мне это…
— Мы не умрём сегодня, — внезапно сказал мне Арон. Полувопрос-полуутверждение.
Тьфу ты! Да у него поджилки тряслись похлеще, чем у меня. Ещё бы: намечается второй реальный бой в его жизни, тем более на таком ответственном участке: натасканный на стрельбу с семидесяти метров Арон будет помогать на крыше. Не поцелуй ему сейчас нужен, а братский толчок в спину. Вера, что бетонная махина Саарда ему одному кажется неодолимой, а для старших-опытных она просто пшик.
— Сегодня, — ответил я, — мы станем сильнее.
Обвешанный стволами Тар прошёл между нами к фургону: потащил и снайперку, и гранатомёт, и «танатос» с «мухой». Его морда выглядела пьяно-шальной: вот у кого были более важные планы на будущее, чем какая-то смерть. Я хлопнул Арона по плечу и полез вслед за Таром.
Голый Рисс сидел на полу фургона, поправляя цепи, закреплённые в стенах. Я присел перед ним, помог защёлкнуть кандалы. Они на тонком штырьке держались; на тренировке Рисс освобождался за четыре секунды. На вид беззащитный такой, чумазенький — не мылся неделю, как и сговорились; исцарапанный — он громил вещи в Большом зале в полном угаре; руки и ступни потемнели от сажи. Шрам метки слился с кожей, тщательно замазанный гримом. По запаху беты не способны различить, меченый омега или нет.
Не получит его поделка. Мой. Любой ценой.
Я вытащил из носа затычки, которые мешали ощутить густой омежий аромат с привкусом гари и наших вчерашних поцелуев, обнял ладонями его лицо. Растянутые цепями руки не позволяли ему обнять меня. Но он и так касался — иронично-ободряюще.
«Береги себя, Рисс, милый».
«Прошу, прекрати так бояться!»
— Всё получится, Дар.
Хорошо бы.
Я поцеловал его в лоб и прошёл вглубь фургона. Втиснулся между Карвелом и Таром в огороженный фальшивой стеной промежуток. Кусок фанеры занял своё место, загораживая свет. Мы только в потолке узкую щёлку оставили для воздуха. Когда коммуны заглянут в фургон, за спиной пленника увидят обычную стенку.
Лязгнули, захлопываясь за нами, дверцы. Мягко загудел усиленный движок. Вот теперь пути назад точно не было.
Я так и не выучил ни одной молитвы Отцу-Альфе, хотя Керис пытался научить. Но душа у меня не лежала. Разве Отец-Альфа сам не видел, чья правда? Видел же, сволочь небесная. Да только насрать Ему. Он ради прикола мог дать нам выжить и привести всех сюда, чтобы коммуны нафаршировали своих больных нашими молодыми печёнками и почками. Может, кто-то там, сверху, нас и подстраховывает, но это не благодаря Ему, а, скорее, вопреки. Сколько ещё дерьма жизнь должна вылить нам на головы, чтобы мы окончательно поняли, на чьей Он стороне?
Короче. В жопу молитвы.
Уже через несколько минут пути стало ясно, что щель в потолке мы оставили чересчур узкую. Пятерым альфам и так было не дохнуть в тесном промежутке между стенками. Но мы не учли ещё и жару. Фургон и до КПП не доехал, а я взмок уже, будто в ливень попал. Лишь бы «некусайка» не подвела. Но вроде проверенная.
Кроме свиста встречного ветра из щели, снаружи ни хрена не было слышно. В крохотной полоске света мы даже лиц друг друга не видели толком. Запертые в фанерную коробку, были беспомощны, как никогда. Если что-то случится с Льеном и Ароном, мы даже выберемся из фургона не сразу — дверь-то с той стороны заперта. Пока через запасной выход на крыше вылезем, лжедизайнеров пристрелить успеют.
Чтобы мы были в курсе происходящего, Халлар раздал приём со своего наушника на наши. Льена, по обыкновению, несло, сидеть с закрытым ртом — выше его сил.
— …и делай выводы, Арон Халлар Тэннэм, — трындел он. — Я принципиально круче тебя.
Даже не пробуй, Арон. Эту говорящую голову тебе не переспорить.
— С каких это пор ты круче? — возмутился он.
— С самого начала. Тебя зачали на дне колодца на свалке, а меня в королевском люксе отеля «Вентара Платинум».
— Брешешь ты всё. Как ты можешь знать, где тебя зачали?
— Халлар сказал. Двадцать два года назад о путешествии моих родителей на годовщину свадьбы трубили из каждого утюга.
— Ой… Он сочинит любой чёс, лишь бы ты улыбался.
Удачно Льена понесло. За этими непринуждёнными препираниями Арон уже и бояться забыл. Чем меньше нервов, тем проще ему будет притворяться. В плане актёрства они с Риссом оба слабые звенья в нашем замысле.
— Наушник волосами прикрой, — посерьёзнел Льен. — Подъезжаем. Без нужды не болтай, врун ты никудышный.
Арон заткнулся.
Фургон замедлил ход, протряс нас по кочкам «лежачих полицейских». Крякнув рессорами, остановился. Сквозь жужжание движка мы слышали невнятные голоса, металлический лязг, глухой собачий лай. Когда-то этих тварей дрессировали загонять нас по феромонному следу и валить наземь, перегрызая сухожилия.
Мы замерли, напрягая по максимуму слух.
Зашелестело, опускаясь, окно, Льен поприветствовал проверяющего:
— Утречко доброе!
— Драсьть, — пробормотал Арон.
— Лейтенант Грем, — представился шакал. — Будьте добры, предъявите документы и откройте кузов. Что-то собаки на вас реагируют.
— Наверно, на дикаря реагируют, — хвастливо сказал Льен; послышалось бумажное шуршание. — Мы дикаря словили. Вот — писали про него в «Вечернем Саарде». И в «Бета-печати» тоже — вот.
— Дикаря, говорите?
Судя по звукам, Льен открыл дверь и выбрался из кабины.
— Ты посиди тут, Виго… — сказал он Арону. — Ого, какие зверюги! Эй, кыш!.. Я, видно, сам этим дикарём провонялся, пока грузили его. Впятером еле осилили, представляете? Я и четверо грузчиков — ординарной категории, силачи. Ох, он вырывался! Ох, орал!.. Ну-ка, фу, пёсики! Не укусят?
— Не беспокойтесь.
— Это Виго его выследил, — вдохновенно врал Льен. — На краю участка — малинник. Так дикарь этот в рабице дыру прорвал — уж не знаю, как — кыш, собачки! — и на малинник наш лазать повадился. С голоду, видно. Виго на него ловушку и поставил… А? Не-е-е, дикарь невредимый, чо с ним будет? Так, чутка малиной оцарапался. А старосты его по этим статьям в газетах и опознали. Что пропал он из Института.
Клацнул замок, дверцы фургона распахнулись. Свет просочился в наш закуток сквозь щели в фанерной стенке. Зазвенели цепи: Рисс отполз в сторону, чтобы его не задело, если нам выскакивать придётся.
— Ого! — поразились шакалы.
— Ох, растудыть меня в партию!
— Ах, чёрт, опять нассал! — возмутился Льен. — Всю машину мне изгадил!
— Точно он. Омега! Вон у него тестикулы, видите?
— Злющий какой!
— Три месяца назад пропал. Чем же он питался?
— Я почём знаю? — отмазался Льен. — Лето же, в садах много чего… В Жероне его не было, у нас все свои, быстро заметили бы. А как появился — мы его тут же словили.
— Говорили, его повстанцы похитили, — высказался кто-то. — А выходит, сам сбежал.
— Может, от повстанцев и сбежал, — ответил другой голос. — У них же интеллекту ноль. Что у омеги, что у повстанцев. Животные.
— Вот, держите повестку, товарищ Венион. — Голос лейтенанта Грема. — Заедете с Виго в полицейский участок, дадите показания. Где, когда, как поймали. Адрес участка в документе.
— Заедем, заедем сегодня же, — затараторил Льен. — Только сначала в РИС его отвезём. Ну, и вознаграждение получим сразу. Нашему Виго совет коммуны за поимку пятьсот солдо выделить обещал. Остальное — в общую кассу. Всё, как положено, и налоги заплатим, и расходные ордера предоставим. Вы не подумайте, у нас коммуна честная.
— Повезло вам с находкой, — позавидовал лейтенант Грем. — Что ж, проезжайте на сканер.
Сканер?
Сканер?!
Грузовики ведь только на таможне просвечивают! Что ж ты, Райдон, разведчик хренов?
— Готовь план-два, — шепнул Халлар.
При обломе на КПП — рывок задним ходом. Не зря движок форсировали.
В почти полной тьме я видел очень близко блестящие глаза Карвела. Капля пота собиралась на кончике его носа. С другой стороны застыл мокрой статуей до невозможности равнодушный с виду Тар. От него несло семенами горянки.
— Посто-о-йте! — услышали мы возмущённый голос Льена. — Вы мне и здесь предлагаете в эту шайтан-машину заезжать? Ну, знаете… Я, товарищ, хочу заметить, в этом фургоне перевожу живые растения! Живые! А вы его, что ни день, облучаете! Я ещё думаю, чего у нас галемоны вянут, чего у нас кроксы не цветут? Да как они цвести будут, когда весь фургон радиацией фонит?! Счётчик к колесу поднести — зашкалит, я уверен! У нас уже жалобы от заказчиков! Кто нашей коммуне убытки возмещать будет? Ваш муниципалитет? Давайте! Давайте бумажку, я прямо сейчас напишу обращение!
Я обожал этого омегу.
— Сколько их? — процедил сквозь зубы Халлар.
— Постойте вы с обращениями… — Судя по тону, шакал охренел от наезда. — Это стандартная процедура досмотра. Излучение безопасное.
— Товарищи, если ваши категории позволяют, проситесь все шестеро на другой участок, мой вам совет, — авторитетно заявил Льен. — От рентгена подальше. У моего наставника от таких «безопасных» процедур метастазы полкишечника отожрали! Тоже вот так на рамке в аэропорту в Сите стоял. А как к нам в Жерону перебрался — всё, опухоль не прогрессирует! Кстати, вон к тем двум отрядам тоже относится. Они хоть и метров за двадцать стоят, но кто проверял, какой у вашего облучателя радиус действия?
Шестеро плюс два отряда. Четырнадцать солдат с «АМУ». А скольких Льену не видно? План-два, однозначно.
— Товарищ Венион, это ради вашей же безопасности, — настаивал лейтенант Грем. — Газеты читаете? Слышали про теракты в Биншаарде, в Сите?
— Слышать-то я слышал, — возразил Льен. — Но где Биншаард, а где наша Жерона! У нас самое страшное — это когда сварщик подопьёт! Кстати, он этого дикаря и приковал, а расковать я его соглашусь только во дворе РИС! Хватило мне с ним дома возни. Он мне колено прокусил, могу показать! А вместе с дикарём облучать тоже, сами понимаете, не дело, он вон дорогущий какой! А ну как испортим ему что-нибудь?
Я обожал этого омегу, кхарнэ!
— Товарищ, но как вы предлагаете…
— Проводите визуальный досмотр! — Льен разошёлся. — Я разве что-то прячу? Или вы думаете, я тротил под днищем перевожу и в газоны вместе с навозом закладываю? Да я оружие последний раз в руках держал, ещё когда зачистка шла, и в нашем детдоме добровольческую дивизию расквартировали!
Пауза застыла, тянулись секунды. Наша затея повисла на ниточке толщиной в пару атомов.
— Что ж, если для вас это такая проблема… — вздохнул лейтенант Грем. — Езжайте. Ваши документы.
Есть!
Карвел шёпотом выругался; улыбка Тара разрезала тьму.
Мы едва не утопли в избыточных охранных мерах саардских властей, но снова выползли на твёрдое. Шакалы решили не связываться с упёртым ландшафтным дизайнером с рентгенофобией. Мы не знали, чем закончится этот день для нас, но судьба лейтенанта Грема — как на ладони. Погоны долой и пять лет лагерей за халатность.
Захлопнулись дверцы кузова. Рыкнув пару раз газом вхолостую, фургон оставил позади собачий лай, шуршание шин, шакальи голоса и…
Это же не снится, да?
…въехал за Стену.
Здесь даже звуки движка слышались другими: не тонули в бескрайнем голом поле, а отражались, сотни раз отбивались от домов — громко, тесно, душно…
ненавижу
Арон протяжно выдохнул:
— Ф-ф-у-ух. Признаю. Ты крут.
— Я могу снова называть тебя «мелким»? — съехидничал наш спаситель.
— Нет.
Мы в самом деле ехали по невидимым улицам Саарда. Кхарнэ, как просто. Защитная Стена, Защитная Стена… Деньги на ветер.
Мы проникли в плоть чудовища, как микробы сквозь крохотный прокол в шкуре. За тонкими перегородками кузова Саард кишел тысячами коммунских частиц, как единый организм. Дышал загазованной взвесью, пожирал ресурсы близлежащих округов, переваривал и отрыгивал ненужное через ворота КПП. И не замечал, как фургон, начинённый нами — живой смертью — течёт по его артериям в святая святых — к репродуктивному органу города.
Пора немного навести порядок. Размножение — это наша привилегия.
Злейшее зло?
О, да.
Я сжал ствол «бесшумки», ощущая нарастающую пульсацию где-то ниже рёбер.
убивать
убивать
убивать
убивать
Саард, огороженная территория Репродуктивного Института
Сигнальное слово — «Рисс». Коротко, как выстрел.
— … и зовите самых сильных сюда. Это он, пока в цепях, смирный. А цепи сниму — лютовать начнёт. У нас в Жероне беседку садовую изломал… Лучше подождём, в кузов не лезьте. Дикий он, я не шучу!
Развернуться в тесном закутке лицом к выходу. Вытереть потные ладони.
— Пятнадцатый! Встать!
— Не реагирует, товарищ Салле!
— …посттравматический синдром…
— …экскориация…
— Да цел он, цел! Пятнадцатый! Встать, тебе говорят!
— Зовите начмеда, он в пренатальном!
— …срочно «узи» малого таза… анализы…
— Пятнадцатый, спокойно… Всё кончилось. Ты дома.
–…а вокруг вместо забора каменная стена. — Арон остался в кабине дать нам расклад. — Будка вахтёра справа, метров шесть. Окно открыто, дверь не заперта. Ворота — автоматика, уже закрылись. Парадный вход — впереди, метров тридцать. Дверь — металл, открыта настежь. Окон… нет вообще.
— Гай — вахтёр и ворота, — распорядился Халлар.
— Понял.
— Идут четверо, вроде охрана, — доложил Арон. — Кобуры расстёгнуты.
«Бесшумку» — с плеча. Снять предохранитель.
— Ой, товарищи, простите дурня! У меня ключи-то от кандалов в кабине! — Льен смылся с линии огня.
— Вот и Белех, наконец-то. Срочно доставьте омегу в смотровую.
— Пятнадцатый, встать! Выполняй приказ!
Лязгнули цепи — малыш пошевелился. Кто-то ахнул, загудели голоса.
— Он услышал…
— Реагирует…
— А то уже беспокоиться начал…
— Я не пятнадцатый, — прозвенело ледяным тоном. — Моё имя… Рисс.
Сейчас.
Удар коленом — фанера вылетела вперёд. Свет резанул глаза.
Лица, лица, лица, бело-голубое. Рисс в упоре лёжа — как на тренировке.
«Бесшумка» вздрогнула, застрекотала длинной очередью наугад. Гулко выплёвывала одиночные таровская «муха», зашёлся выстрелами АМ-300 Гая.
— А-а-а-льф…
Бело-голубые костюмы медиков окрасились алым. Толпа перед фургоном сложилась, как кегли в игре в шары. Взмахнув руками, Рисс стряхнул цепи, прыжком вымахнул на дымящий кровью асфальт. Мы высыпали за ним.
Солнце рухнуло на плечи, выдавливая влагу из тела, ослепило. Над широкой пустой площадью нависала облицованная рыжим гранитом коробка Института, как гигантское надгробие. Действительно, без окон. Неуместным пятном выделялась входная дверь с распахнутыми настежь створками. К ней мчались двое выживших.
Заревев движком, фургон сорвался за ними с пробуксовкой. Бегущих намотало на капот, под колёсами влажно хрустнуло.
В вахтёрской будке у въезда стоял грохот. Сквозь окно было видно, как внутри Гай крушит пульт управления воротами, торчали кишки проводов.
Мы уже неслись ко входу, прикрываясь пулями. Кто-то из коммун попытался захлопнуть дверь, тут же растянулся на пороге.
— Тар, сколько этажей? — спросил я.
— Девять стандартных. Общая высота двадцать восемь.
Охренеть! Тут дня мало будет!
Добежав до стены, мы прижались к ней.
— Карвел, Гай — справа, мы с Дарайном слева. — Халлар сорвал чеку, забросил гранату в холл.
Шандарахнуло; из холла пахнуло жаром и пылью. На входные ступени сыпануло гранитной крошкой.
— Жди, не суйся. — Я отпихнул Рисса и ворвался в дым.
Просторно, свет, цветы в горшках, блестящий пол, стекло… Кровь.
Я метнулся влево за Халларом, «бесшумка» заклацала короткими очередями — по кожаным диванам, креслам, по папкам за стойкой с надписью «Администратор».
Прострелить всё, где можно укрыться. Вперёд, в белый дым, перескакивая распластанные по полу бело-синие униформы в багровых кляксах.
Справа споткнулся Карвел, прижался к стене, зажимая ладонью бок. Я машинально отпрыгнул, скрылся за стойкой.
Охранники очнулись и отстреливались из-за метровой пластиковой ограды. Оттуда доносились тревожные голоса:
— Нападение!
— Побег?
— Опять Холлен?
— Нет, сигнала не было.
— Сорок пятый?
— Сбежал, мразота?
— Прикрой. — Халлар пнул меня по сапогу.
Я выставил дуло из-за угла, затарахтел пулями вслепую. Халлар поднялся, его граната, описав полукруг, скрылась за оградой.
От грохота заложило уши. Мы с Халларом рванули к ограде, расстреливая всё, что ещё могло шевелиться.
Когда осела пыль, на покорёженном пластике проступила надпись «дежурный пункт охраны», а на стенах — требуха от дежурных.
Двери по бокам коридора распахивались от пинка. Вторая… Третья… Ворваться — короткой очередью по углам — крики, стекло, аппаратура, кровь, пусто, дальше. Всё, тупик, последняя дверь.
Сердце молотило в горле, мелко дрожали пальцы. Я только сейчас услышал монотонные гудки тревоги из динамиков где-то у потолка — через каждые секунд пять.
— Никого. — Карвел захлопнул последнюю дверь со своей стороны и опустился на сверкающий чистотой пол прямо посреди коридора. Край его разгрузки набух кровью. Пошарив по карманам, он вытащил красный шприц с антишоковым и всадил иглу через ткань.
Я подскочил к нему:
— Ну-ка, покажи.
— Навылет, — отмахнулся Карвел, вытащив из разгрузки бинт. — Иди.
— Что за… херня со мной… — послышалось рядом.
Цепляясь за стену, Гай пытался подойти к нам. Его ноги подкосились, АМ-300 выпал из руки, и Гай завалился на пол, гулко ударившись головой.
Я бросился на помощь:
— Брат! Эй! Ты чего?
Жилка на шее билась — живой. Руки, ноги, грудь проверил — нигде ни следа крови. Услышав мой крик, подбежал Халлар, повернул Гая за щёку, оттянул веко.
— Похоже, он спит, — сказал, вытаскивая из шеи Гая тонкую иглу, застрявшую за ухом. — Кто-то сонным дротиком выстрелил. Д-д-дерьмо собачье!.. Ладно, идём. Тар нашёл пожарную лестницу, они с Ароном уже на крыше. Льен, можете входить, тут зачищено.
Лязгнула, захлопываясь, парадная дверь. Из дыма, который почти рассеялся, показался Льен. Надрываясь и пыхтя, он пёр генератор. Следом выплыл Рисс, нагой и блестящий от пота, словно смуглый бог. У меня аж встал; я не мог по-другому на него реагировать. Жутко хотелось спрятать Рисса от взглядов альф, но так безопаснее — в татуированного «супера» не выстрелят. Пулями, по крайней мере, тут ещё эти сраные дротики. В руке малыш тащил болгарку.
Льен оглядел раскардаш, который мы устроили:
— Ого! На завтра аншлаг в крематории.
Взвалив на плечо Гая, Халлар отнял у Льена генератор и направился через холл к запертой двери с вывеской «Архив репродуктивного материала». Значит, она вела в то самое спермохранилище. Как Райдон и говорил, дверь оказалась дебёлая и бронированная.
Я огляделся: две лестницы в разных концах коридора, четыре лифта рядом в холле, запертый чёрный ход. Следовало окопаться на захваченном участке.
По очереди я понажимал кнопки лифтов.
Створки двух открылись сразу же, две другие кабинки пришлось ждать, выставив готовую к бою «бесшумку» из-за стойки администратора.
Приехали кабинки пустыми. Я раскурочил пару столов и заблокировал ими лифты, чтобы створки не закрывались. Теперь отсюда проблем можно не ждать.
Обломав металлические ножки у журнального столика, Халлар воткнул их в двери, перекрыв чёрный ход и лестницы. Если станут всерьёз ломиться, это надолго их, конечно, не задержит, но они с Льеном успеют приготовиться. Вроде всё.
— Дарайн, шевелитесь, — поторопил Халлар. — Тар говорит, первые мигалки на подходе.
Быстро саардские полицаи атаку прочухали. Тар, конечно, в этом деле дока, но вдвоём с Ароном они не смогут удерживать их вечно.
Карвел уже перемотался бинтом с помощью Льена и теперь шарил по трупам охраны в поисках оружия. Наш план разделиться на две группы, чтобы быстрее найти в Институте «суперов», накрылся. Раненому Карвелу одному идти опасно — огребёт. Значит, ищем втроём. Пожалуй, с лестницы и начнём. «Куда-нибудь туда» — тоже направление.
Девять грёбаных этажей!
— Дар, что такое «сек-тор»? — услышал я.
Рисс стоял у стены, невинно покусывая заусенец. Перед ним, размалёванный золотыми завитушками, висел себе на виду — смотри, не хочу — сложный план всего здания, да ещё с пояснениями под ним. Я рот раскрыл: да ну нафиг, быть не может!
Не веря фантастической удаче, я прочитал пояснения:
Сектор 1. Административное отделение. Уровень общий
Сектор 2. Стационарное отделение. Уровень 2.0
Сектор 3. Перинатальное отделение. Уровень 2.0
Сектор 4. Отделение жизнеобеспечения. Уровень общий
Сектор 5. Изолятор. Уровень 1.0
Сектор 6. Гетерогаметные. Уровень 1.0
Ну, класс. Ну, здорово. Вот теперь-то мне всё стало ясно.
Чёртовы коммуны!
— Халлар!
Старейшина отставил генератор — пока не пригодится, вон розетка рядом — и подошёл к нам. Глядя на его озадаченное лицо я понял, что школу он бросил раньше, чем там проходили такие заумные слова.
— Абира бы, — пробормотал Халлар. — Э-э-э… администрация — это руководство и бухгалтеры всякие… А вот остальное…
— Может, в изоляторе кукуют те, кто накосячил? — предположил Льен. — Как у нас дома?
Халлар кивнул:
— Разумно.
Я и сам склонялся к тому, чтобы в первую очередь наведаться в изолятор. Это было единственное понятное слово. В смысле, я хоть приблизительно представлял, что там можно встретить. Камеры, наверно. Решётки. И охрану.
Судя по схеме, сейчас мы находились в административном отделении. Дорога к пятому сектору пролегала такими мудрёными тропами, что мне пришлось бы тащить всю карту с собой, чтобы не заблудиться. Но её намалевали прямо на стене.
— Готов, Рисс? — спросил я.
— Почти. — Малыш оглядывал схему, задумчиво закусив губу. В Гриарде он запоминал книжную страницу текста за минуту и семнадцать секунд, каждое слово. — Через четвёртый сектор пойдём, так ближе. Нам на эту лестницу.
Льен заикнулся было:
— Может, и я…
— Заблокируй за ними дверь, — заткнул его неумолимый Халлар.
Он ломал остатки пункта охраны, вырывая из пола вместе с саморезами пулестойкие панели. Дверь в подвал стоило огородить баррикадами. Напасть откуда угодно могут, несмотря на наши городушки. Халлару надо болгаркой наяривать, а не озираться вокруг на измене.
вторник, 25 декабря 2018
Глава 23Осиротевший Гриард накрыла тишина. Техзал усеивали обрывки картона, провода от переносок, конфетные фантики, тюки с вещами, которым не хватило места в трейлерах… В дальнем углу одиноко пылился «Раск».
На одном из тюков разместился Льен, подбрасывая чётки. Рядом с ним, прямо на каменном полу, скрестив ноги, уселся Халлар, пуская струи сигарного дыма. Гай устроился на стопке деревянных поддонов. В мастерской, задрав сапоги на верстак, Карвел отстранённо вертел в руках самодельного дракончика из дерева – раздавленного, видно, в спешке. Мы с малышом так и болтали ногами, свесив их с помоста второго уровня. Прибитый моей хандрой Рисс жался к плечу.
Все потерянно смотрели в одну сторону – в ночную тьму открытой штольни, где скрылись из вида трейлеры. К тоннелям и оборачиваться не хотелось: пустота Гриарда слишком напоминала атмосферу мёртвых поселений, где всё было выжжено артснарядами армии Сорро. Семнадцать лет Гриард сопротивлялся этой пустоте, но она настигла наш дом. Из-за коммун и здесь не осталось жизни.
Всё. Занавес.
Коллективное уныние было прервано неожиданным звуком: из кухонного тоннеля послышались шаги. Прогулочной походкой вразвалку, сунув руки в карманы брюк, в техзал вышел Арон. Явно красуясь, обвёл нас взглядом. Мол, фигли расселись, кино вам тут? По части понтов малёк Льену и в подмётки не годился.
– Смотри! – Рисс потянул меня за рукав, ткнув на Арона пальцем.
Гай опешил:
– Тебя забыли?!
– Оп-па! Ты чего тут? – ахнул Карвел, выпустив дракончика.
Спрятав чётки, Льен спрыгнул с тюка:
– Ты обалдел, сопля? Ты не слышал, куда мы едем? Жить надоело?
Арон нахмурился:
– Моё имя Арон Халлар Тэннэм. А не сопля. Я слышал, куда вы едете. Жить мне не надоело. Пока ещё.
Нарочно остался, ужаснулся я. Какой же я идиот! В суматохе переезда забил на услышанное признание Арона и даже не удосужился поразмышлять, какие могут быть последствия. Всё так стремительно. За считанные недели малёк повзрослел, обзавёлся незаметной раньше гордостью, альфьей твёрдостью во взгляде. Истрёпанная майка с вышитой единицей вон как растянулась на уже не детских плечах. Как я не допёр, что юный балбес, обожжённый первыми чувствами, поддастся им со всей своей нерастраченной дури?
– Хватит, Дар! – тихо взмолился Рисс, ударенный с размаху моей виной.
Арон прошёл в центр техзала, остановился перед Халларом, глядя сверху вниз:
– А ты не удивился? – спросил дерзко.
Халлар лениво выдул струю дыма, ответил невозмутимо, глядя мимо сына:
– Если б уехал, вот это было б удивительно. Но ты ж не башкой думаешь.
Шелуха понтов слетела с Арона. Руки он из карманов достал, хотя тон остался всё тот же, вызывающий:
– Погнал Дарайна в пекло и думал, я за его спиной отсижусь? Мне скоро пятнадцать, пап.
Халлар тяжело вздохнул, стряхивая пепел. Льен возмутился:
– Эй, мелкий, вообще-то мы тут все собрались в пекло.
– Лично на тебя мне пофиг, – огрызнулся Арон.
– Не по-о-онял… – Льен поднял брови. – Дарайн не пофиг, а я – пофиг? Ты какого хрена не уехал? Чо – «оборзину» объелся? Борзый такой.
Спутавший берега малёк шагнул к Льену с наездом:
– Прекрати меня раздражать. Я тебе не Сайдарчик. Чтоб я больше не слышал про «мелкого».
– А иначе что? – Льен насмешливо фыркнул. – Побьёшь меня?
– Надо бы…
– Побьёшь омегу, – недоверчиво уточнил Льен.
Малёк уставился на него глаза в глаза. Судя по сползающей с лица Льена ухмылке, невысказанный ответ поверг его в шок. Ни один альфа ударить омегу не способен. Инстинкт, базовый. Неужели Арону и этого инстинкта не досталось?
Как я раньше не заметил? Как не просёк, что Арон научился по-альфьи давить собеседника взглядом? Когда он успел вырасти вровень с Льеном?
Раздосадованный омега, повернувшись к Халлару за защитой, вместо неё услышал требовательное:
– Оставь его, Льен.
В трёх словах Халлар признал старшего сына взрослым. Льен грубил взрослому альфе, а это непозволительно даже для любимчика старейшины.
Халлар, наконец, удостоил Арона вниманием:
– С утра дуй в оружейную. Неделя на тренировку. Если стоя не выбьешь восемь из десяти с первой линии, в группе для тебя места не будет. Усёк?
– Есть, командир. – Арон выдохнул с облегчением.
Льен шлёпнулся обратно на тюк.
– Мутные вы какие-то… – сказал, оглядывая всех в недоумении. – Я чего-то не знаю?
– Будь добр, поднимись в дежурку, закрой штольню, – вместо ответа попросил Халлар.
Довольный собой Арон, развернувшись на пятках, бодро зашагал к тоннелю, где во мраке скрывался его бокс. Проходя мимо нас с Риссом, он поднял голову:
– Зайдёшь завтра в оружейную? – сказал мне. – Разговор есть.
Кхарнэ, ну вот как мне теперь было с ним общаться после его признания? Куда деться от неловкости, от опасения поймать на себе взгляд щенячьего обожания или ещё хуже – почерневших от возбуждения зрачков?
Арон догадался, почему я ссыкливо мнусь с ответом, и потерянно опустил плечи. Я запоздало кивнул ему:
– Угу. До завтра.
Я ещё не подозревал, что ближайшие часы для некоторых из нас окажутся полны совсем неожиданных откровений.
Пока я чистил зубы, умывался в Буре под лучом светоуказки и бродил по Гриарду, придавленный непривычной пустотой, в моём боксе расположился Льен. Когда я пришёл, возле двери стояла металлическая жаровня с ярко полыхающим бревном. Система «анти-Тар». Внутри бокса на ложе Льен с Риссом дрыхли спина к спине. Из-под дырявого одеяла торчали две пары босых ног: смуглые и белые с золотистым пушком на пальцах.
Значит, из-за кошмаров Льена всю неделю до отъезда нам с Риссом придётся урывать время для вязки днём. Не у Халлара же Льену ночевать. Сейчас не лучшее время для новых стычек. В боксе самого Льена всё ещё успокаивался Тар.
Осторожно прикрыв дверь, чтоб не скрипнула, я оставил омег одних.
На кухне, подперев ладонью лоб, полуночничал Халлар. Видно, тоже не спалось. Луч светоуказки, закреплённой в «подсвечнике», целил в низкий потолок. На столе перед старейшиной криво стояла алюминиевая кружка с погнутым дном, из неё свисала нитка чайного пакетика. Я вспомнил: кружка пострадала в эпической битве Льена и Рисса, когда омеги устроили бардак на кухне. Годную посуду Керис увёз с собой.
Как я и предчувствовал, съестного на кухне омеги не оставили. Спасибо за заботу, родные. Плюхнувшись на автомобильное сиденье напротив Халлара, я отхлебнул из его кружки. Ну точно: он в холодную воду чайный пакетик бросил. Где её греть? Огонь-то в печи не разожжён, генератор заглушили, да и электрические чайники уехали.
В абсолютной тишине казалось, что даже дыхание отдаётся эхом от каменных стен. Мебель на кухне осталась, но шкафы и стойка для раздачи выглядели лысо без привычных котлов и стопок пустых тарелок. Лишённая детского писка, омежьего хихиканья и альфьих разговоров басом, кухня была мёртвой.
– Я знаю, что с Ароном, – сказал я. – Он вчера сам... ну…
И почему я чувствовал себя виноватым даже за то, что в меня втрескался альфа? Будто я прилагал к этому какие-то усилия.
– Дверь закрыл? – хрипло ответил Халлар.
Я кивнул. Дело было слишком личное и болезненное для него как для отца, поэтому он не хотел, чтобы нас услышали.
– Ты правда знал, что он останется? – спросил я.
Халлар достал из внутреннего кармана курки картонную коробку, открыл. Взглянув на три оставшихся сигары, цокнул языком и отправил коробку на место.
– Это ж самый тупой возраст, – ответил мне. – Наизнанку вывернется, но будет рядом с тем, кого он хочет… Конечно, я знал. Иначе сам бы его оставил… И навсегда разосрался бы с Керисом.
Я возмутился:
– Оставил бы здесь? Зачем?
Халлар избегал смотреть в глаза.
– Головой подумай. Хорошая привычка.
Умничал, кхарнэ. А сам семнадцать лет жил мечтами о мести. И нарывался на переломы, давая за щёку чужим истинным омегам.
Почему Халлар хотел, чтобы Арон поехал в Саард? Малёк неопытный, дурнистый – какой из него воин? Не по-отцовски это: бросить на растерзание коммунам своего старшенького. Даже если допустить, что Керис был прав, и для Халлара мы просто средства достижения цели… Какой смысл был четырнадцать лет растить солдата, а потом слить его, не дождавшись реальной пользы? За что? За то, что тот в болезненном бреду шептал моё имя? Арону нужно помочь, а не выбрасывать его, как червивое яблоко.
– Его же можно… как-то изменить?
Халлар отрезал:
– Нет. Он на течку не реагирует. Какие, нахрен, изменения?
– Пусть омеги как-нибудь… попробуют...
– Зейн пробовал. Верю, что очень старался. Напрасно всё. Это не в голове, это физиология. Как цвет волос. Врождённое, не поменяешь. Один на сто тыщ такой… дефективный. Раньше они своими общинами кучковались… Ну, а теперь…
Халлар глотнул чайной бурды, потёр отросшую бороду. Он не имел обыкновения сюсюкать с сыновьями, но, конечно, они были ему дороги. Его угнетала эта ситуация. В глаза он не смотрел, потому что стремался признать открыто, что отказывается бороться за своего ребёнка. Я спросил:
– И что с ним будет?
– Ничего хорошего, – ещё больше посуровел Халлар. – Ни для нас, ни для него. Он надёжен, пока на тебя молится и слюни пускает. Но скоро до него дойдёт: надеяться не на что. Ты не ответишь взаимностью. А природа своё будет требовать. И тогда он пойдёт вразнос… Что сделает? Да хрен его знает. Изнасилует кого-нибудь. Вскроется. Это лучший вариант ещё. Хуже, если сбежит искать себе пару в другом месте. Первый же допрос с сывороткой правды – и он сдаст нас коммунам. Такая вот перспектива.
Я не ожидал, что всё настолько паршиво. Нужно было хотя бы попытаться найти выход:
– Мы… не знаю… будем возить ему бет.
Халлар покачал головой:
– Ты бы смог всю жизнь довольствоваться бетами, когда вокруг полно омег? Арон тебе не Тар – медуза. У нас в роду кровь горячая. Керис – тот вообще южанин.
В газетах времён зачистки беты писали про южан, что те за течного омегу брата родного убьют. Не так уж далеки были от истины, если вспомнить случай на железной дороге, когда южанин Гай задумал от меня избавиться ради омег.
И если Арон действительно способен причинить вред остальным, тогда становилось понятно, почему Халлар предпочёл взять этого недосолдата с собой в Саард, лишь бы не отпускать его с кланом. В первую очередь Халлар старейшина, а уж потом отец и всё остальное.
– Ты не хочешь, чтобы он знал, где новое убежище… – озвучил я страшную догадку, и Халлар уточнил:
– Он никогда не должен узнать, где новое убежище.
В меня упёрся неумолимый взгляд таких же синих глаз, как у его сыновей. Халлар всё уже решил. Уже выкинул Арона из списка кровной родни, перечеркнул его непрожитую жизнь.
– Он же твой сын… – прошептал я потрясённо.
– Остальные двадцать тоже мои сыновья. Он угроза для них.
– Он ничего не сделал.
– Нельзя ждать, пока сделает. Он опасен и для твоих детей, Дарайн. Для Рисса тоже, кстати. Я бы не стал исключать ревность.
Возможно, Арон настолько иной, что даже способен ударить омегу, пришло мне в голову. Заступаясь за него сейчас, я должен буду взять на себя ответственность за возможное зло, которое он причинит моим детям. Сайдару, Марику, Притту… Старейшина поделился со мной планами насчёт сына, потому что доверял мне и считал способным понять такое решение. Способным не поддаться эмоциям, а рассуждать трезво.
Ради безопасности клана Халлар лично зарыл в дальних тоннелях восемь новорождённых бет, которые тоже были его сыновьями и представляли угрозу для остальных. И тоже ничего плохого сделать не успели. Родились неправильными.
Но Арон не безымянный бета. Наш пронырливый Арон с цыпками на пальцах, извечный нянь оравы младших братьев, мой осведомитель и просто верный брат…
– И ты… сможешь его убить?
Халлар опустил голову на руки, ответил глухо:
– Не смогу, конечно. Что я тебе – железный? Ему придётся уйти. И, знаешь… Очень надеюсь, что ты никому не растреплешь об этом, пока мы не закончим в Саарде. Особенно самому Арону. Ему… да и всем нам нужно думать о цели, а не о том, что будет потом.
Халлар опасался, что, узнав о своём изгнании, Арон пойдёт вразнос уже сейчас. Зажатый в угол четырнадцатилетний альфа и так непредсказуем, а если выбить у него землю из-под ног…
– Ну, что молчишь? – Старейшина словно просил у меня поддержки. – Я так понимаю, ты не согласен? И как, по-твоему, я должен поступить? Аргументируй, я слушаю.
Он снова потянулся к чаю. Всемогущий Халлар, который всегда во всём был прав, на этот раз не был уверен в своём решении. И обратился за помощью именно ко мне, а не к кому-то другому. Обратился как к равному, к тому, кто знает, что такое ответственность, и что такое быть отцом.
Аргументов «против» у меня было негусто. Первый: Арон поймал предназначенную мне пулю. Второй: Арон любил меня больше жизни…
Я вскочил из-за стола, отвернулся к стойке для раздачи. Моя гигантская тень расползлась на полкухни.
Бах!
Тонкий металл стойки прогнулся под ударом незажившего после Райдона кулака. Я засандалил раз, другой, третий, ещё и ещё, пока вмятины не окрасились кровью, чёрной в полумраке.
Легче не стало.
– Согласен… – выдавил я сквозь зубы. – Согласен я.
Этой ночью на пустой кухне Гриарда мы с Халларом договорились о предательстве.
17 июля **75 года, первое утро в пустом Гриарде
техзал
Закинувшись холодными консервами и галетами из кладовой, мы обсуждали план действий под чавканье Льена, которому досталось единственное яблоко. Косой луч солнца падал из дыры в потолке на стол в мастерской. На столе лежали притащенные из школьного класса тетради и ручки. Мы встали вокруг.
Халлар указал на стоящий в углу «Раск»:
– Мы с Гаем и Льеном седлаем колымагу и едем за фургоном для товарища Вениона. А ты, Рисс, – старейшина указал на тетради, – бери это и напряги-ка свои супер-извилины. Раз ты помнишь всё, значит, коридоры в Институте помнишь тоже. Тебя же не раз водили там. Глаза не завязывали?
Малыш покачал головой:
– Нет.
Халлар обвёл нас взглядом:
– Если Абир прав, и там содержат тысячи пленников, мы «суперов» среди них сутки искать будем. Коммуны к воротам и танки подтянуть успеют. Поэтому ты, Рисс, нарисуешь нам чертёж здания. Нас интересует именно то место, где тебя держали, и как туда дойти. Всё, что помнишь. Хотя бы примерно, какой этаж. Схему этажа со всеми лестницами, поворотами, и расстоянием в метрах. Выглядеть должно так. – Он вытащил из-под тетрадей и развернул на столе большой лист со схемой и заголовком: «Магазин «ГлавКанцтовары». План эвакуации». – Сможешь, Рисс?
– Сделаю.
– Отлично. Карвел, ты разбери ближайший бокс – вон тот, Эргила. Фанеру, ДСП, всё снимай. Будем делать фальшивые стены в фургоне… А ты почему здесь? – рыкнул Халлар на Арона, который нерешительно топтался поодаль.
– Всё, ушёл, – буркнул малёк, опустив голову.
Его шаркающие шаги удалились по направлению оружейной. Оскорбился, что прогнали с совещания. То взрослым признают, то шпыняют…
Едва он скрылся в тоннеле, мне сразу стало легче. Никак не выходило избавиться от смущения в его присутствии.
На втором уровне хлопнула дверь. По-детски потирая заспанные глаза кулаком, из бокса Льена под своды техзала вышел Тар. Заметив, что все обернулись в его сторону, стеснительно натянул поглубже шапку и запахнул клетчатую рубашку на волосатой груди.
Бокс Льена, пропитанный ароматом истинного омеги, похоже, здорово его успокоил. Так успокоил, что он двенадцать часов продрых. Большинство альф уехали, вот он и позволил себе выспаться. Был уверен: если потечёт Льен, я уж разбужу.
Халлар смерил его взглядом, близким к презрению, крикнул:
– До вечера закончишь с ремонтом генератора? Да, да, ты, Тар. И болгарку проверь. Надо, чтоб всё работало без сбоев, нам дверь бронированную резать.
Тар с виду, как обычно, витал в облаках. Немигающим взглядом он наблюдал, как Льен жуёт яблоко. По всему выходило, что течка опять не сегодня, и его пытка снова продлевается. Сам Льен, разумеется, притворялся, что крайне заинтересован, как эвакуироваться из «ГлавКанцтоваров».
– Ты меня слышишь? – рассердился Халлар. – Всё понял?
Дурик рассеянно кивнул.
– Дарайн, тебе самое сложное, – добрался до меня старейшина. – Поскреби по углам. К вечеру мы все хотим получить съедобный горячий ужин… Всё. Льен, Гай, поехали.
Моё задание точно было не из лёгких.
Развернув луч светоуказки пошире, я вошёл в кладовую. В лучшие времена, когда три группы забивали её провиантом перед холодами, здесь шагу было не ступить. Только узенький проход оставался, омеге едва боком протиснуться. Теперь же, когда бережливый Керис вывез всё добро, оказалось, что кладовая размером с вагон, да и высотой не меньше.
Из муки осталось лишь то, что было намертво втоптано в каменный пол. По сетчатым контейнерам для овощей налипла жухлая свекольная ботва. На полках вдоль стен от банок и бутылок остались только круглые следы масла, варенья, сока. Посветив в глубину каждой полки, я вытащил на свет ящик сухого печенья, коробку консервированных бобов, мешочек сухарей и пачку яичного порошка. Из-под потолка снял связку вяленых пламтов без плавников. В одной из крысоловок в дальнем углу нежданно обнаружилась добыча. Проткнутая штырём крыса уже остыла, но кровь вокруг ещё липла, значит, попалась бедняга не ранее, чем ночью. Сгодится на бульон.
Покидав найденное в ящик и зажав светоуказку в зубах, я перетащил всё в кухню, где добавил к добытому пачку чайных пакетиков, вскрытую двухкилограммовку тушёнки и горсточку галетных крошек.
Н-да, негусто. Кажется, второпях Керис забыл, что нам тоже надо будет чем-то питаться всю неделю.
Я уже подумывал смастерить рогатку и прошвырнуться по тёмным переходам вокруг Большого зала, как в детстве. Помню, рекорд мой был четыре крысы за день, у Райдона пять. Соревноваться с Таром было бессмысленно, поэтому его добычу не пересчитывали: ссыпем в кучу молчком – хоть десять там, хоть двадцать. Да, прикольно было бы вспомнить детские забавы… Но мой взгляд упал на погнутую стойку для раздачи, где так и темнели следы крови. Какие, к чертям, забавы? Развоспоминался тут.
Высунув язык от усердия и расставив ноги шире плеч, Арон целился из «мухи» в мишень. Светоуказка, воткнутая в «подсвечник» над столом, освещала его пещерно-бледное лицо. Я скрипнул дверью оружейной; бахнул выстрел. Пуля ушла во тьму тоннеля, куда не доставал свет. Мазила.
Малёк покраснел, увидев меня, бледные щёки пошли пятнами. Но надо отдать ему должное – тут же стал бездарно притворяться, что всё нормуль:
– Кхарнэ! Стоя – шесть из десяти, хоть тресни! – пожаловался мне. Пальцы его отбивали ритм на прикладе.
– Соберись, слишком раскорячился.
Подойдя ближе, я хотел пнуть его по берцу, чтоб ноги поставил правильно, но Арон отодвинулся. Ну, лады, трогать не буду.
Под лучом второй светоуказки на отметке в семьдесят метров стояло аж трое картонных «ублюдков»-мишеней в ряд. Два были знакомы: с ними ещё Рисс тренировался. На одном «ублюдке» ароновым почерком было выведено «Сора». Намалёванное тем же маркером, на пузе второго красовалось огромное «Р». Судя по «голове», сплошь усеянной следами от пуль, Арон предпочитал тренироваться именно на этом «ублюдке».
Раньше, глядя на эти надписи, я думал, что малёк за что-то ополчился на Райдона или Ронника. Но после того, как он вчера смотрел на Льена с угрозой, после слов Халлара о ревности, я уже не был так уверен, что Райдон с Ронником имеют отношение к этому «Р». Ах, ты ж…
Я ещё додумать не успел, как почуял, что наливаюсь яростью. Тело не нуждалось в командах мозга, чтобы защищать моё сокровище.
– Слушай сюда, Арон. – Голос задрожал, сжались кулаки, я уже готов был месить малька вместе с его «мухой». – Если ты посмеешь что-то сделать Риссу… Я тебя просто застрелю. И пусть Халлар со мной – что хочет, делает.
Арон вовсе не забегал глазами, поняв, что спалился, не покраснел ещё сильнее. Вместо этого печально хмыкнул, закинув «муху» на плечо. Новый Арон – новое поведение. Сюрприз за сюрпризом.
– Ты бы себя послушал со стороны. Рисс, Рисс, Рисс… Рисс то, Рисс это… – Он тяжело вздохнул: – Ты вообще понял меня… там, в боксе? Вы с ним – одно целое. Думаешь, я стану делать тебе что-то плохое?
Я многозначительно обернулся к далёкому «Р», обличающему его брехню.
– А-а-а… Да дурь это. – Арон лениво отмахнулся. – Одноглазый кусок дерьма. Вечно портит тебе жизнь. Лёжа и с колена восемь из десяти по нему спокойно получается. А стоя – четыре промаха, и всё тут. Представляешь?..
Хотя бы врать, глядя в глаза, он пока не научился: всё отворачивался. Я и не собирался делать вид, что поверил. Затянулась напряжённая пауза, слышно было, как где-то в глубине тоннеля вода проедает камень.
Кап.
Кап.
Арон выдержал не больше минуты. Побеждённо положив «муху», вытащил из ящика стола красный маркер и молча направился к мишеням. Яркое «Р» стало восьмёркой, потом Арон и вовсе зачёркал его частоколом длинных линий и вернулся обратно, глядя под ноги. Поравнявшись со мной, сказал тихо:
– Прости.
Совсем новый Арон.
– Я предупредил.
– Не беспокойся, Дарайн. Я меньше всего хочу тебе вредить. Пальцем его не трону, даю слово альфы… Если он не будет угрожать моим близким, конечно.
Угрожать? Рисс? Очень смешно.
Я сомневался, можно ли доверять его слову. Можно ли считать альфой того, кто способен ударить омегу? До сих пор Арон ни одного омегу ни разу не ударил. Но теперь я знал почти стопроцентно: он мог это сделать. Омеги для него не священны, и он это особо не скрывал. Охренеть просто. Что он за… чудовище?
– Чего звал-то? – спросил я, наконец.
– А-а-а, так это… – Арон оживился, довольный, что тухлую тему замяли, и выдал неожиданное: – Хотел сказать, что Льен ваш – мразь трусливая. И у меня есть доказательства.
Ну, это вообще ни в какие ворота. Льен, конечно, не подарочек, но я охотился с ним в одной группе десять лет и знал точно, на что способно это лохматое хамло в бою. Иногда казалось, что самосохранение у него в психике вообще не заложено. И назвать его трусом…
– Ты ж понимаешь, что за слова ответить придётся? – спросил я.
– А то. – Арон прибрал «муху» в ящик у стены и накрыл крышкой. – Идём, покажу кое-что. Он же с отцом уехал, да?
– Когда все грузили вещи, я в тоннели ушёл, – рассказывал малёк. – Папе сказал, что поеду в трейлере с Абиром, а Абиру – что с папой…
– Ущемлённый ты на всю голову.
Я шагал за ним, подсвечивая путь светоуказкой. Арон повёл меня кружным путём через мокрый Западный зал, вечно скользкий от потёков с потолка. Шли по направлению к кухне.
– …а сам за поленницей спрятался, – продолжал он, не отреагировав на мои слова. – Туда бы точно никто не заглянул. Сначала слышал, как Вегард таскал ящики из папиного бокса. Гитару вынесли. А потом всё стихло. Часа два прошло – тишина. И тут слышу – идёт кто-то…
Малёк раскинул руки и прошёлся, балансируя, по верхушкам соляных сталагмитов, как ходил здесь всегда. Не так уж и быстро детство из жопы выветривается.
– Светоуказку выключаю, иду через кухню на цыпочках. Смотрю – Льен зачем-то в папин бокс зашёл и по комодам шарит. – Арон оглянулся на меня, замедлив шаг.
Я чуть не сбил его, пришлось наступить в лужу. Тут же отшатнулся подальше, лишь бы не касаться. Малёк засёк моё замешательство, сказал обиженно:
– Дарайн, давай договоримся. Не надо вести себя так, будто я на тебя сейчас наброшусь. Хорошо?
Подколол, засранец.
– Попробую… – проворчал я. Мы оба знали, что общаться без напряжения, как раньше, уже никогда не сможем.
– Так вот… м-м-м… – Арон смущённо отвернулся, заторопился, хлюпая берцами по воде: – Я и думаю: что там Льен ищет такое в комодах? Папа же упаковал всё и на тележке увёз. Подождал, пока он уйдёт, и, короче, захожу в папин бокс посмотреть…
Через короткий тоннель из Западного зала мы вышли к кухне. Бокс Кериса находился неподалёку, за поворотом. Арон толкнул его дверь, приглашая меня войти, воткнул светоуказку в подставку.
Раньше не было в клане места уютнее, чем это. Теперь же в боксе от Кериса остался лишь аромат его тела, впитавшийся в стены. Вместо ярких ковров ручной работы – голая фанера от пола до потолка. От широкого ложа, всегда заваленного пёстрыми подушками, остались колкие неошкуренные доски. А ведь здесь был зачат наш Вайлин. Любовно сделанные Халларом узорчатые комоды у стен зияли пустыми ящиками.
– Вот, сам глянь. – Арон выдвинул один из ящиков. Из его глубин выкатилось что-то цилиндрическое, замотанное в чёрный шуршащий пакет.
Я вытащил находку, разорвал упаковку. Внутри оказалась поллитровая пластиковая бутылка из-под минералки, наполовину заполненная мутно-зелёной жидкостью.
– Чо за хрень? – Я отвинтил крышку и понюхал содержимое.
Полузабытый запах детства. Необжитый Гриард – солома да камень, измождённые лица омежек, все мы ростом чуть выше стола ещё… Шатающийся от голода Халлар, перевязанный тряпками после перестрелки с коммунами, в рваной разгрузке и с АМ-300 на шее… Стонущий от родовых схваток Керис на полу, на плетёных носилках… И рядом Абир, который не может позволить себе течку в таких условиях, на чадящем костре парит в котелке мутную жижу, воняющую на весь тоннель… Тот же запах. Настойка полыни.
Не может быть.
– Вряд ли это папино, да? – сказал Арон. – Когда Тар вчера у трейлера гомонить начал, Льен принёс это из своего бокса и спрятал тут!
Невозможно. Недоразумение какое-то…
Хотя… у Льена третий месяц после родов кончается, а течки нет. У всех омег максимум два месяца перерыв, а чаще всего – один. Осмотрам Абира он сопротивлялся яростно. А на вылазку как рвался! Будто от этого его жизнь зависела. Едва он оказался в степи, побежал с рюкзаком дёргать бурьян, чтобы среди ветвей парника незаметно припрятать полынь.
И приготовить ядовитое зелье где-то в дальних переходах на костерке.
Льен, что же ты наделал?..
– Папа троих бет родил, – со сдержанным гневом сказал Арон. – Ты сам видел, что с ним было после… Но он рожал снова. И Эргил рожал, и Наиль, и Линас, и другие. Потому что они понимают, ради чего всё это… Я родить не смогу, но защищать своих буду до последнего. Как любой из альф. А этот… – Он оскалился злобно. – Всё равно что в ногу себе выстрелил, чтобы в бой не идти!
Я вспомнил, как мы возвращались из Ласау на фургоне «КП», и Льен хвастал Риссу, как он уже умирал однажды, на виселице. Бывали, сказал он тогда, и похуже моменты. Я, говорит, ничо уже не боюсь. Почти.
Вот что он имел в виду под этим «почти». Больше смерти Льен боялся быть омегой. И задумал тихохонько дезертировать с нашей подводной лодки. Безупречный Льен Азари фон Саброн Младший – трус.
Я попросил:
– Арон, не говори об этом никому. Хотя бы, пока не закончим в Саарде. Ты никому лучше не сделаешь, если скажешь. Нам всем нужно думать об этой цели, а не о… прочем.
В этом Халлар, несомненно, был прав.
Малёк – да ладно, какой он теперь малёк? – покачал головой:
– Завязывай мне тут про цели сочинять. Что я – тупой? Он член твоей группы. Конечно, ты его прикрываешь… Никому я не скажу, и не ради каких-то целей, Дар. А потому что ты попросил.
– Не называй меня так.
Нам ещё нежностей с Ароном не хватало. Звать меня так разрешено одному Риссу.
– Понял. – Он грустно улыбнулся. – А про эту бутылку… Я только Льену самому скажу. Один разочек, наедине. Что я его презираю. За отца. И за Тара. Они на него молиться готовы. Этот козёл того не заслуживает.
Я ждал Льена в его боксе. Сбросив самодельные сапоги, впервые в жизни забрался с ногами на просторное ложе, застеленное выцветшим покрывалом. Ох, как же я раньше мечтал тут покувыркаться!.. Не судьба.
Конура Льена отличалась от прочих боксов наличием письменного стола и высоченных шкафов вместо обычных для Гриарда сундуков. В углу стояла гладильная доска, где Льен наглаживал коммунскую униформу. В шкафах их раньше хранились десятки разных – от уборщика улиц до следователя госбезопасности. Все тютелька в тютельку по его размеру: мы столько коммун положили, было из чего выбирать. Теперь коллекция уехала в новый дом.
Деревянный письменный стол был заляпан клеем и тушью для печатей. Здесь мы готовили фальшивые документы для вылазок. Стол захламляли пустые бланки накладных, пропусков, маршрутных листов, свидетельств об окончании всевозможных курсов, бумажные обрезки. Повсюду валялись фотографии Льена и Гая для документов. Мы клепали их прямо тут – моментальное фото на «официальном» фоне шкафа. Льен и Гай то с зализанными проборами, то в очочках, то в форменных фуражках. Потом Керис заполнял корочки каллиграфичным почерком, а я вклеивал фотки и ламинировал всю красоту утюгом.
В каждом свидетельстве и удостоверении в графе «происхождение» ставили инкубаторский код. К живорождённым отношение у коммун натянутое, всё-таки они воспитывались в семьях альф и омег, хоть и очень давно и недолго. На мало-мальски важные посты живорождённых не брали. Так что мы перестраховывались; Льен и Гай всегда играли роли поделок.
На антресолях виднелась старая коробка с прибамбасами для грима. Гай-то ладно, но Льен лет в пятнадцать далеко не выглядел солидным бетой, которому коммуна доверила бы управлять фурой. Поэтому Керис научил нас, как прибавить ему годков. Из капли жидкого латекса получались почти настоящие морщинки вокруг глаз и у рта, припудренные «под седину» виски добавляли достоверности. Да, было время…
Льен ввалился в дверь, выковыривая остатки ужина из зубов.
– А знаешь, путная у тебя бурда вышла, – заявил. – На вид – рагу из галош, но жрать можно… Альфа, я не допетрил, чо нёс этот пургомёт малолетний? Типа ты меня ждёшь тут. Чо за тайны императорского двора? И какого ты запёрся в мой бокс?
На нём была серая льняная рубаха и штаны с подтяжками, на примятых волосах выделялся круг от шляпы. Что за фургон они там угнали? Из цирка шапито?
Я отпихнул ногой подушку, под которой прятал бутыль с зелёной мутью.
– Твоё?
В секунду с него сдуло всю развязность. Льен захлопнул дверь, подперев её спиной. Вздохнув, сполз на пол и уселся на коврике.
– Моё, – выдавил глухо, вперив зенки в пол.
Я всё равно не мог поверить. Какой омега в своём уме станет травить себя нарочно после того, что полынь сделала с Абиром? Как можно губить своё тело, превращать себя в пустышку?
Оставалась надежда, что это просто идиотский омежий способ не допустить войны между альфами, и принимал Льен эту настойку разок-другой, когда чуял течку вот-вот…
– Ты настолько не хочешь Тара, что здоровьем рискуешь?
– Что? – Он удивлённо прищурился. – При чём тут… это?
Он даже не понял, о чём я. Получалось, что в поступке Льена не было ни капли заботы о других. Только эгоизм. Получалось, он глотал эту дрянь специально, чтобы стать бесплодным навсегда. Ах, зараза!
– Почему, Льен? Как ты додумался…
Он закрыл лицо ладонями:
– Верни бутылку, альфа. Я больше не хочу и не буду рожать.
В жизни я не слышал от омеги более страшных слов. Ради чего ему жить тогда?
– Ты… что говоришь такое? Так же нельзя!
– Я знаю, – шепнул он.
– Ты убиваешь своих нерождённых детей!
– Чтоб не убивать рождённых!
Он убрал ладони от лица, и я увидел редчайшую картину: непробиваемый Льен Азари фон Саброн Младший оказался пробит. Он не кривил лицо в плаче, как все омеги, не хлюпал носом. Слёзы просто стекали дорожками по щекам и капали с подбородка, пропитывая дурацкую рубаху.
Это был тот самый Льен, с которым мы прошли столько дорог, и который никогда меня не подводил. Но почему-то сейчас я не испытывал к нему жалости. Только разочарование. Будто он всю жизнь лгал, притворяясь достойным уважения, а на деле…
– Ты не знаешь, что это такое, альфа! – прошипел Льен. – Не представляешь… Бета, не бета – какая разница? Он шевелился внутри меня и верил, что он под моей защитой! Я ему за семь месяцев все уши прожужжал, какой он у меня офигенный! Он верил мне! Он родился, он несколько минут дышал и смотрел на меня, как на чудо какое-то! И ждал, что я любить его буду ещё больше! А ему сломали шею, зарыли в ил в дальней пещере и привалили камнем! И кто я после этого?
Я не мог смотреть на его слёзы. Хотелось как следует встряхнуть его за плечи: прекрати! Или вообще уйти и вернуться, когда он успокоится.
– Кхарнэ, Льен! Ты приписал ему свои мысли и от этого страдаешь? У новорождённых мозг не настолько развит, чтобы что-то связное соображать…
– Заткнись! – заорал он, тыча на меня пальцем. – Заткнись, альфа! Не смей говорить мне такое!
Лучше было заткнуться, пока он не выкрикнул что-то, чего я не смог бы ему спустить. Для родителей всегда болезненно, когда говорят плохо об их детях. Даже о бетах.
– Ещё раз я этого не вынесу. – Он запустил пальцы в лохмы. – Всё! Нарожался, хватит с меня!
– Ты не можешь…
– Я как раз могу. – Льен метнул в меня взглядом покрасневших глаз. – Я могу откупиться. Кровью, жизнью – чем нужно будет. Я привезу четырнадцать омег! Они родят намного больше детей, чем мог бы я! Буду гонять для них фуры, пока меня не пристрелят! А взамен прошу дать мне самому решать, что делать с моим телом!
Поэтому он ехал в Саард, допёр я, наконец. Вот для чего ему эта вылазка. Льен вовсе не жертва убедительных речей старейшины, он себе на уме. Я попытался:
– Но если ты потом передумаешь? Вдруг захочешь стать отцом?
– Уже побыл, спасибо. – Он выпростал рубаху из штанов и высморкался в подол. На его груди расплылось мокрое пятно слёз. – У тебя беты не рождались, Дарайн. Ты не знаешь, что это. Что чувствует Халлар, когда убивает их. И что чувствовал Тар. Он себе полдуши сжёг, когда убил своего сына, а никто даже не заметил!
– Постой… – Я задохнулся от возмущения. – А не ты его в бездушии обвинял? Ты же его после этого ненавидеть стал?! Так?
Льен умолк, кусая дрожащие губы, и старательно теребил кисти на коврике. Чем дольше он тянул с ответом, тем более виноватым выглядел, и тем сильнее становилось жуткое предчувствие, что это ещё не всё.
– Так, Льен?!
Он съёжился от моего крика. Молча полез за пазуху и вытащил цепочку с каким-то оранжевым предметом, который хранил у сердца. Шокированный, я соскочил с ложа. В трёхпалой руке Льена болтался брелок для ключей с буквами «БН» – логотипом «Бета-Нефти». Подарок Тара – двадцать три тонны девяносто пятого бензина.
– Ты же его в мусорку выбросил!
– Халлар выбросил. Я достал…
– Ненавидишь, значит? – рыкнул я.
Льен закрыл глаза. Водопад слёз тут же прорвал преграду век, хлынул по лицу.
Тварь белобрысая. Ему проще было морально уничтожить любящего альфу, чем признаться ему, что задумал больше не рожать. Льен, которого я знал, не мог поступить так. Это не просто трусость, это что-то за её пределами. Как можно было столько времени врать: нам, Тару, Халлару? Сокрушается тут, что не оправдал придуманного доверия новорождённого беты. А на нас он срать хотел, выходит?
– И думаешь, так лучше? – заорал я. – Ты соображаешь, что ты с Таром сделал?! Ты чем думал, когда унижал его?! Когда говорил, что глядеть на него противно?! Нахрена при всех орал, что он в постели дерьмо?! Ты же… раздавил его!
Теперь Льен рыдал. По-настоящему: кривил морду и размазывал сопли под опухшим от плача носом, сжимая в ладони оранжевый брелок.
– У нас с ним ни-ничего не получится! – всхлипнул он, заикаясь. – Тар, он же… уникальный та-талант! Он находка! У него должны, обязаны быть дети! Ему не откупиться!
– Поэтому ты его с грязью смешал?!
– Чтоб он сам не захотел всё верну-у-уть! – завыл Льен. – Чтоб у него гордость проснулась! Чтоб он с другими вязаться стал мне на-назло! Он может, он не как ты! Он вязался с Абиром, когда мы ещё вместе были!
Бездумная омежья блажь. Льен ни хрена не понимал, что такое истинный. И как этот истинный закрывает собой остальные чувства и желания. Тар не позволит себе расслабляться с другими, когда Льен может потечь в любое время. Даже представить истинного в чужом боксе невыносимо. Льен с ним бок о бок три года прожил – так и не понял.
– А Халлара ты зачем подставил?
Плакать Льен не умел – непривычное для него состояние. Рыдания душили его, он вздрагивал, захлёбываясь слезами. Мне ежесекундно хотелось сбежать из бокса, только бы это не слушать.
– Я не ожидал, что Тар сразу пойдёт с ним биться! – проскулил он. – Я не хотел! Я потерял ре-ребёнка, а всем было плевать! Мне было одиноко, тебе ясно? А с Халларом спокойно. Он хотя бы хочет меня не ка-каждый час. Да и кто бы ещё со-согласился с Таром связываться? Ты?
Его совсем не интересовало, что Халлар тоже ему верит и, возможно, на что-то надеется. Чему тут удивляться после всего, что я узнал? Этот омега увяз в собственной брехне по макушку.
– Верни мою настойку! – рыдал он. – Если я потеку, скорее в башку себе выстрелю, чем альфу подпущу, ты понял?!
Видели бы его сейчас те омеги, что боялись слово лишнее сказать грозе Гриарда. Измазанный соплями Льен выглядел жалко. Но несмотря на его открывшееся лживое нутро, я не мог его судить. Разве я сам безгрешен? Как бы оценили в клане мой побег от гранатомёта в Ласау, когда я рисковал попасть в плен живьём?
У каждого свой предел прочности. Так омега, который способен с забавными прибаутками вырваться на гружёной фуре из оцепления, сломался на смерти сына. Если у него действительно такой страх перед новой беременностью, что он рушит мосты и совершает непоправимое, то и пулю в висок себе пустит. За ним не заржавеет.
Натянув сапоги, я молча перешагнул через рассевшегося у двери Льена и вышел из бокса, подальше от омежьих слёз. Бутыль с ядовитым зельем так и осталась на ложе.
Иной раз Халлар выговаривал мне за то, что я пытался контролировать жизнь членов своей группы в Гриарде. Но как я мог знать, что омега уничтожает сам себя, и ничего не делать? Чёрт его разберёт, пара месяцев – много это или мало? Успела ли настойка полыни уничтожить в его теле всё живое? Возможно, ещё можно было всё исправить, и каждая минута моего бездействия стоила его сгубленного здоровья?
Да только Льен – это не Кайси-Эргилы, которым можно надуть в уши и за полчаса убедить их, что наша планета вовсе не круглая. Если Льен ради своей задумки так жёстко порвал с альфой, который был ему дорог, значит задумал он намертво. Не переубедит его никто.
По-хорошему, попытаться мог Халлар. Это было очевидным решением: открыть всю эту бодягу старейшине. Скинуть его с небес на землю, показать, чего на самом деле стоила непонятно откуда взявшаяся симпатия Льена к нему.
Остановили меня две причины. Во-первых, Льен никогда бы мне этого не простил. Во-вторых – альфья солидарность. Тар три месяца считал, что истинный омега презирает его за то, что он другой. Он имел право знать, что Льен считает его находкой для клана и талантом, достойным размножения. Пусть не любовь, но от презрения это далеко, верно? Я вспомнил, как Льен с пеной у рта защищал Тара, когда Крил обозвал его Копчёным. Вспомнил, как вчера Льен спас его от срыва, уступив свой бокс. Пусть не любовь, но поддержка, так ведь? Конечно, сделать Тара счастливым мог только возврат истинного омеги в его объятья. Узнай он о полыни, это вряд ли изменило бы ситуацию. Но, возможно, дурик хоть перестал бы себя ненавидеть.
В Большом зале по приказу Халлара Рисс и альфы разожгли костёр, чтобы уничтожить всё, что в Гриарде можно сжечь. Если сюда придут опровцы с их операцией «грабли», мы должны оставить им как можно меньше информации о клане. Поэтому Тар сбежал от огня в другой конец пещеры. Я нашёл его в полутёмной купальне.
Над верхней ванной горела тусклая лампа; шумел горячий водопад. Дурик сидел на каменном бортике в клубах пара и усердно отчищал щёткой пальцы, испачканные машинным маслом. Значит, и генератор, и болгарка приведены в идеальное состояние.
Рукава его рубашки были закатаны, и руки, и лицо, и голая грудь – кожа да кости – всё блестело от брызгов. На полу валялась тряпка в кровавых пятнах, а с колена Тара свисал приготовленный чистый кусок простыни. Рана от зубов выглядела ещё хуже, чем два месяца назад, когда я в прошлый раз видел её открытой. Половина левой ладони представляла собой кровавое месиво с налётом гноя. Кажется, его тело само не хотело бороться. Раздавленный альфа.
Увидев меня, он оживился, отбросил щётку. Тоскливый взгляд зажёгся надеждой:
– Льен?
Всё-таки альфа-то недодавленный.
Я опустился на лавку рядом с ванной, покачал головой. Прости, брат. Кажется, течку Льена теперь можно совсем не ждать.
Он слушал меня молча, не перебивая, не шевелясь и не меняясь в лице. Сидел на борту ванны с прямой спиной, напряжённый, пустой стальной взгляд был направлен в одну точку. Хотелось ткнуть его пальцем – дышит он там?
– Глупый омега… – очнулся, наконец, Тар. Он выдохнул и расслабленно откинулся спиной на мокрую скалу. Брызги вмиг промочили тонкую рубашку насквозь.
– Льен не хочет быть твоим, но он ничьим не будет, – объяснял я. – Тебе лучше попробовать начать жить дальше. Его не переубедишь. Сам знаешь, какой он упёртый. Я честно не знаю, как заставить его не гробить свою... репродуктивную систему.
– Не нужно его заставлять! – Тар дёрнулся, схватил чистую заготовленную тряпку, принялся спешно обматывать рану. – Завяжи.
Я помог ему перетянуть ладонь. Тар торопливо стащил промокшую рубаху, обнажив красную спину – сплошной рубцеватый шрам. Рванул дверцу шкафчика, схватив с полки наугад, принялся спешно натягивать серую футболку с длинными рукавами.
– Ты куда? – оторопел я.
– Скажу Льену, что ему не нужно принимать настойку, – заявил он.
– Ты серьёзно?
– Конечно. – Абсолютно уверенный тон.
О, да, Льен немедленно, сразу перестанет. Тар же у нас знаменитый краснобай. Я сомневался, что он вообще сможет донести до омеги свою мысль. Скорее всего, впадёт в ступор от его близости. Как бы не нарвался на новые унижения. А Льен ещё больше окрысится на меня за то, что я заторопился раскрывать другим его тайну.
Тар снял и вытряхнул от воды сине-красную шапку, натянул обратно, пряча кольца в ушах. Искорёженные его пальцы нервно сжимались и разжимались, как всегда. Мне всё больше казалось, что я катастрофически ошибся и спровоцировал скандал, который окажется похлеще чем тот, что был в ночь родов.
– Дарайн… – Тар стеснительно замялся. – Потуши его жаровню, пожалуйста.
Я вздохнул:
– Он её к моему боксу перенёс.
И бьющий копытом дурик понёсся по тоннелю.
Я направился следом, ещё не сообразив, кому спешу на помощь – Льену или Тару? Там омега-вовсе-не-кремень в слезах и соплях, тут – непредсказуемый альфа, которому я, похоже, только что дал напрасную надежду.
Тар выметнулся в техзал, за ним хлопнула дверь в бокс Льена. Я прислонился к перилам рядом, ожидая услышать крики ссоры, а то и увидеть новый полёт Тара с мостков второго уровня. Хотя, что там услышишь? Мы в своих боксах несколько слоёв ваты прокладываем, чтобы проходящих мимо не нервировали страстные стоны изнутри.
Тар пять минут не вылетал. Посасывая заусенец, я глянул на часы: прошло уже десять. Тишина. Усевшись жопой на мостки, я спустил ноги вниз, разглядывая истёртый подошвами камень техзала. Слышно было, как завывает ветер в щели наверху и монотонно капает влага в тоннеле, ведущем к боксу Халлара.
Обеспокоенный Рисс, потерявший своего альфу, отвлёк меня от созерцания трещин в камне. Прошло больше часа. Тар так и не вышел.
На одном из тюков разместился Льен, подбрасывая чётки. Рядом с ним, прямо на каменном полу, скрестив ноги, уселся Халлар, пуская струи сигарного дыма. Гай устроился на стопке деревянных поддонов. В мастерской, задрав сапоги на верстак, Карвел отстранённо вертел в руках самодельного дракончика из дерева – раздавленного, видно, в спешке. Мы с малышом так и болтали ногами, свесив их с помоста второго уровня. Прибитый моей хандрой Рисс жался к плечу.
Все потерянно смотрели в одну сторону – в ночную тьму открытой штольни, где скрылись из вида трейлеры. К тоннелям и оборачиваться не хотелось: пустота Гриарда слишком напоминала атмосферу мёртвых поселений, где всё было выжжено артснарядами армии Сорро. Семнадцать лет Гриард сопротивлялся этой пустоте, но она настигла наш дом. Из-за коммун и здесь не осталось жизни.
Всё. Занавес.
Коллективное уныние было прервано неожиданным звуком: из кухонного тоннеля послышались шаги. Прогулочной походкой вразвалку, сунув руки в карманы брюк, в техзал вышел Арон. Явно красуясь, обвёл нас взглядом. Мол, фигли расселись, кино вам тут? По части понтов малёк Льену и в подмётки не годился.
– Смотри! – Рисс потянул меня за рукав, ткнув на Арона пальцем.
Гай опешил:
– Тебя забыли?!
– Оп-па! Ты чего тут? – ахнул Карвел, выпустив дракончика.
Спрятав чётки, Льен спрыгнул с тюка:
– Ты обалдел, сопля? Ты не слышал, куда мы едем? Жить надоело?
Арон нахмурился:
– Моё имя Арон Халлар Тэннэм. А не сопля. Я слышал, куда вы едете. Жить мне не надоело. Пока ещё.
Нарочно остался, ужаснулся я. Какой же я идиот! В суматохе переезда забил на услышанное признание Арона и даже не удосужился поразмышлять, какие могут быть последствия. Всё так стремительно. За считанные недели малёк повзрослел, обзавёлся незаметной раньше гордостью, альфьей твёрдостью во взгляде. Истрёпанная майка с вышитой единицей вон как растянулась на уже не детских плечах. Как я не допёр, что юный балбес, обожжённый первыми чувствами, поддастся им со всей своей нерастраченной дури?
– Хватит, Дар! – тихо взмолился Рисс, ударенный с размаху моей виной.
Арон прошёл в центр техзала, остановился перед Халларом, глядя сверху вниз:
– А ты не удивился? – спросил дерзко.
Халлар лениво выдул струю дыма, ответил невозмутимо, глядя мимо сына:
– Если б уехал, вот это было б удивительно. Но ты ж не башкой думаешь.
Шелуха понтов слетела с Арона. Руки он из карманов достал, хотя тон остался всё тот же, вызывающий:
– Погнал Дарайна в пекло и думал, я за его спиной отсижусь? Мне скоро пятнадцать, пап.
Халлар тяжело вздохнул, стряхивая пепел. Льен возмутился:
– Эй, мелкий, вообще-то мы тут все собрались в пекло.
– Лично на тебя мне пофиг, – огрызнулся Арон.
– Не по-о-онял… – Льен поднял брови. – Дарайн не пофиг, а я – пофиг? Ты какого хрена не уехал? Чо – «оборзину» объелся? Борзый такой.
Спутавший берега малёк шагнул к Льену с наездом:
– Прекрати меня раздражать. Я тебе не Сайдарчик. Чтоб я больше не слышал про «мелкого».
– А иначе что? – Льен насмешливо фыркнул. – Побьёшь меня?
– Надо бы…
– Побьёшь омегу, – недоверчиво уточнил Льен.
Малёк уставился на него глаза в глаза. Судя по сползающей с лица Льена ухмылке, невысказанный ответ поверг его в шок. Ни один альфа ударить омегу не способен. Инстинкт, базовый. Неужели Арону и этого инстинкта не досталось?
Как я раньше не заметил? Как не просёк, что Арон научился по-альфьи давить собеседника взглядом? Когда он успел вырасти вровень с Льеном?
Раздосадованный омега, повернувшись к Халлару за защитой, вместо неё услышал требовательное:
– Оставь его, Льен.
В трёх словах Халлар признал старшего сына взрослым. Льен грубил взрослому альфе, а это непозволительно даже для любимчика старейшины.
Халлар, наконец, удостоил Арона вниманием:
– С утра дуй в оружейную. Неделя на тренировку. Если стоя не выбьешь восемь из десяти с первой линии, в группе для тебя места не будет. Усёк?
– Есть, командир. – Арон выдохнул с облегчением.
Льен шлёпнулся обратно на тюк.
– Мутные вы какие-то… – сказал, оглядывая всех в недоумении. – Я чего-то не знаю?
– Будь добр, поднимись в дежурку, закрой штольню, – вместо ответа попросил Халлар.
Довольный собой Арон, развернувшись на пятках, бодро зашагал к тоннелю, где во мраке скрывался его бокс. Проходя мимо нас с Риссом, он поднял голову:
– Зайдёшь завтра в оружейную? – сказал мне. – Разговор есть.
Кхарнэ, ну вот как мне теперь было с ним общаться после его признания? Куда деться от неловкости, от опасения поймать на себе взгляд щенячьего обожания или ещё хуже – почерневших от возбуждения зрачков?
Арон догадался, почему я ссыкливо мнусь с ответом, и потерянно опустил плечи. Я запоздало кивнул ему:
– Угу. До завтра.
Я ещё не подозревал, что ближайшие часы для некоторых из нас окажутся полны совсем неожиданных откровений.
Пока я чистил зубы, умывался в Буре под лучом светоуказки и бродил по Гриарду, придавленный непривычной пустотой, в моём боксе расположился Льен. Когда я пришёл, возле двери стояла металлическая жаровня с ярко полыхающим бревном. Система «анти-Тар». Внутри бокса на ложе Льен с Риссом дрыхли спина к спине. Из-под дырявого одеяла торчали две пары босых ног: смуглые и белые с золотистым пушком на пальцах.
Значит, из-за кошмаров Льена всю неделю до отъезда нам с Риссом придётся урывать время для вязки днём. Не у Халлара же Льену ночевать. Сейчас не лучшее время для новых стычек. В боксе самого Льена всё ещё успокаивался Тар.
Осторожно прикрыв дверь, чтоб не скрипнула, я оставил омег одних.
На кухне, подперев ладонью лоб, полуночничал Халлар. Видно, тоже не спалось. Луч светоуказки, закреплённой в «подсвечнике», целил в низкий потолок. На столе перед старейшиной криво стояла алюминиевая кружка с погнутым дном, из неё свисала нитка чайного пакетика. Я вспомнил: кружка пострадала в эпической битве Льена и Рисса, когда омеги устроили бардак на кухне. Годную посуду Керис увёз с собой.
Как я и предчувствовал, съестного на кухне омеги не оставили. Спасибо за заботу, родные. Плюхнувшись на автомобильное сиденье напротив Халлара, я отхлебнул из его кружки. Ну точно: он в холодную воду чайный пакетик бросил. Где её греть? Огонь-то в печи не разожжён, генератор заглушили, да и электрические чайники уехали.
В абсолютной тишине казалось, что даже дыхание отдаётся эхом от каменных стен. Мебель на кухне осталась, но шкафы и стойка для раздачи выглядели лысо без привычных котлов и стопок пустых тарелок. Лишённая детского писка, омежьего хихиканья и альфьих разговоров басом, кухня была мёртвой.
– Я знаю, что с Ароном, – сказал я. – Он вчера сам... ну…
И почему я чувствовал себя виноватым даже за то, что в меня втрескался альфа? Будто я прилагал к этому какие-то усилия.
– Дверь закрыл? – хрипло ответил Халлар.
Я кивнул. Дело было слишком личное и болезненное для него как для отца, поэтому он не хотел, чтобы нас услышали.
– Ты правда знал, что он останется? – спросил я.
Халлар достал из внутреннего кармана курки картонную коробку, открыл. Взглянув на три оставшихся сигары, цокнул языком и отправил коробку на место.
– Это ж самый тупой возраст, – ответил мне. – Наизнанку вывернется, но будет рядом с тем, кого он хочет… Конечно, я знал. Иначе сам бы его оставил… И навсегда разосрался бы с Керисом.
Я возмутился:
– Оставил бы здесь? Зачем?
Халлар избегал смотреть в глаза.
– Головой подумай. Хорошая привычка.
Умничал, кхарнэ. А сам семнадцать лет жил мечтами о мести. И нарывался на переломы, давая за щёку чужим истинным омегам.
Почему Халлар хотел, чтобы Арон поехал в Саард? Малёк неопытный, дурнистый – какой из него воин? Не по-отцовски это: бросить на растерзание коммунам своего старшенького. Даже если допустить, что Керис был прав, и для Халлара мы просто средства достижения цели… Какой смысл был четырнадцать лет растить солдата, а потом слить его, не дождавшись реальной пользы? За что? За то, что тот в болезненном бреду шептал моё имя? Арону нужно помочь, а не выбрасывать его, как червивое яблоко.
– Его же можно… как-то изменить?
Халлар отрезал:
– Нет. Он на течку не реагирует. Какие, нахрен, изменения?
– Пусть омеги как-нибудь… попробуют...
– Зейн пробовал. Верю, что очень старался. Напрасно всё. Это не в голове, это физиология. Как цвет волос. Врождённое, не поменяешь. Один на сто тыщ такой… дефективный. Раньше они своими общинами кучковались… Ну, а теперь…
Халлар глотнул чайной бурды, потёр отросшую бороду. Он не имел обыкновения сюсюкать с сыновьями, но, конечно, они были ему дороги. Его угнетала эта ситуация. В глаза он не смотрел, потому что стремался признать открыто, что отказывается бороться за своего ребёнка. Я спросил:
– И что с ним будет?
– Ничего хорошего, – ещё больше посуровел Халлар. – Ни для нас, ни для него. Он надёжен, пока на тебя молится и слюни пускает. Но скоро до него дойдёт: надеяться не на что. Ты не ответишь взаимностью. А природа своё будет требовать. И тогда он пойдёт вразнос… Что сделает? Да хрен его знает. Изнасилует кого-нибудь. Вскроется. Это лучший вариант ещё. Хуже, если сбежит искать себе пару в другом месте. Первый же допрос с сывороткой правды – и он сдаст нас коммунам. Такая вот перспектива.
Я не ожидал, что всё настолько паршиво. Нужно было хотя бы попытаться найти выход:
– Мы… не знаю… будем возить ему бет.
Халлар покачал головой:
– Ты бы смог всю жизнь довольствоваться бетами, когда вокруг полно омег? Арон тебе не Тар – медуза. У нас в роду кровь горячая. Керис – тот вообще южанин.
В газетах времён зачистки беты писали про южан, что те за течного омегу брата родного убьют. Не так уж далеки были от истины, если вспомнить случай на железной дороге, когда южанин Гай задумал от меня избавиться ради омег.
И если Арон действительно способен причинить вред остальным, тогда становилось понятно, почему Халлар предпочёл взять этого недосолдата с собой в Саард, лишь бы не отпускать его с кланом. В первую очередь Халлар старейшина, а уж потом отец и всё остальное.
– Ты не хочешь, чтобы он знал, где новое убежище… – озвучил я страшную догадку, и Халлар уточнил:
– Он никогда не должен узнать, где новое убежище.
В меня упёрся неумолимый взгляд таких же синих глаз, как у его сыновей. Халлар всё уже решил. Уже выкинул Арона из списка кровной родни, перечеркнул его непрожитую жизнь.
– Он же твой сын… – прошептал я потрясённо.
– Остальные двадцать тоже мои сыновья. Он угроза для них.
– Он ничего не сделал.
– Нельзя ждать, пока сделает. Он опасен и для твоих детей, Дарайн. Для Рисса тоже, кстати. Я бы не стал исключать ревность.
Возможно, Арон настолько иной, что даже способен ударить омегу, пришло мне в голову. Заступаясь за него сейчас, я должен буду взять на себя ответственность за возможное зло, которое он причинит моим детям. Сайдару, Марику, Притту… Старейшина поделился со мной планами насчёт сына, потому что доверял мне и считал способным понять такое решение. Способным не поддаться эмоциям, а рассуждать трезво.
Ради безопасности клана Халлар лично зарыл в дальних тоннелях восемь новорождённых бет, которые тоже были его сыновьями и представляли угрозу для остальных. И тоже ничего плохого сделать не успели. Родились неправильными.
Но Арон не безымянный бета. Наш пронырливый Арон с цыпками на пальцах, извечный нянь оравы младших братьев, мой осведомитель и просто верный брат…
– И ты… сможешь его убить?
Халлар опустил голову на руки, ответил глухо:
– Не смогу, конечно. Что я тебе – железный? Ему придётся уйти. И, знаешь… Очень надеюсь, что ты никому не растреплешь об этом, пока мы не закончим в Саарде. Особенно самому Арону. Ему… да и всем нам нужно думать о цели, а не о том, что будет потом.
Халлар опасался, что, узнав о своём изгнании, Арон пойдёт вразнос уже сейчас. Зажатый в угол четырнадцатилетний альфа и так непредсказуем, а если выбить у него землю из-под ног…
– Ну, что молчишь? – Старейшина словно просил у меня поддержки. – Я так понимаю, ты не согласен? И как, по-твоему, я должен поступить? Аргументируй, я слушаю.
Он снова потянулся к чаю. Всемогущий Халлар, который всегда во всём был прав, на этот раз не был уверен в своём решении. И обратился за помощью именно ко мне, а не к кому-то другому. Обратился как к равному, к тому, кто знает, что такое ответственность, и что такое быть отцом.
Аргументов «против» у меня было негусто. Первый: Арон поймал предназначенную мне пулю. Второй: Арон любил меня больше жизни…
Я вскочил из-за стола, отвернулся к стойке для раздачи. Моя гигантская тень расползлась на полкухни.
Бах!
Тонкий металл стойки прогнулся под ударом незажившего после Райдона кулака. Я засандалил раз, другой, третий, ещё и ещё, пока вмятины не окрасились кровью, чёрной в полумраке.
Легче не стало.
– Согласен… – выдавил я сквозь зубы. – Согласен я.
Этой ночью на пустой кухне Гриарда мы с Халларом договорились о предательстве.
17 июля **75 года, первое утро в пустом Гриарде
техзал
Закинувшись холодными консервами и галетами из кладовой, мы обсуждали план действий под чавканье Льена, которому досталось единственное яблоко. Косой луч солнца падал из дыры в потолке на стол в мастерской. На столе лежали притащенные из школьного класса тетради и ручки. Мы встали вокруг.
Халлар указал на стоящий в углу «Раск»:
– Мы с Гаем и Льеном седлаем колымагу и едем за фургоном для товарища Вениона. А ты, Рисс, – старейшина указал на тетради, – бери это и напряги-ка свои супер-извилины. Раз ты помнишь всё, значит, коридоры в Институте помнишь тоже. Тебя же не раз водили там. Глаза не завязывали?
Малыш покачал головой:
– Нет.
Халлар обвёл нас взглядом:
– Если Абир прав, и там содержат тысячи пленников, мы «суперов» среди них сутки искать будем. Коммуны к воротам и танки подтянуть успеют. Поэтому ты, Рисс, нарисуешь нам чертёж здания. Нас интересует именно то место, где тебя держали, и как туда дойти. Всё, что помнишь. Хотя бы примерно, какой этаж. Схему этажа со всеми лестницами, поворотами, и расстоянием в метрах. Выглядеть должно так. – Он вытащил из-под тетрадей и развернул на столе большой лист со схемой и заголовком: «Магазин «ГлавКанцтовары». План эвакуации». – Сможешь, Рисс?
– Сделаю.
– Отлично. Карвел, ты разбери ближайший бокс – вон тот, Эргила. Фанеру, ДСП, всё снимай. Будем делать фальшивые стены в фургоне… А ты почему здесь? – рыкнул Халлар на Арона, который нерешительно топтался поодаль.
– Всё, ушёл, – буркнул малёк, опустив голову.
Его шаркающие шаги удалились по направлению оружейной. Оскорбился, что прогнали с совещания. То взрослым признают, то шпыняют…
Едва он скрылся в тоннеле, мне сразу стало легче. Никак не выходило избавиться от смущения в его присутствии.
На втором уровне хлопнула дверь. По-детски потирая заспанные глаза кулаком, из бокса Льена под своды техзала вышел Тар. Заметив, что все обернулись в его сторону, стеснительно натянул поглубже шапку и запахнул клетчатую рубашку на волосатой груди.
Бокс Льена, пропитанный ароматом истинного омеги, похоже, здорово его успокоил. Так успокоил, что он двенадцать часов продрых. Большинство альф уехали, вот он и позволил себе выспаться. Был уверен: если потечёт Льен, я уж разбужу.
Халлар смерил его взглядом, близким к презрению, крикнул:
– До вечера закончишь с ремонтом генератора? Да, да, ты, Тар. И болгарку проверь. Надо, чтоб всё работало без сбоев, нам дверь бронированную резать.
Тар с виду, как обычно, витал в облаках. Немигающим взглядом он наблюдал, как Льен жуёт яблоко. По всему выходило, что течка опять не сегодня, и его пытка снова продлевается. Сам Льен, разумеется, притворялся, что крайне заинтересован, как эвакуироваться из «ГлавКанцтоваров».
– Ты меня слышишь? – рассердился Халлар. – Всё понял?
Дурик рассеянно кивнул.
– Дарайн, тебе самое сложное, – добрался до меня старейшина. – Поскреби по углам. К вечеру мы все хотим получить съедобный горячий ужин… Всё. Льен, Гай, поехали.
Моё задание точно было не из лёгких.
Развернув луч светоуказки пошире, я вошёл в кладовую. В лучшие времена, когда три группы забивали её провиантом перед холодами, здесь шагу было не ступить. Только узенький проход оставался, омеге едва боком протиснуться. Теперь же, когда бережливый Керис вывез всё добро, оказалось, что кладовая размером с вагон, да и высотой не меньше.
Из муки осталось лишь то, что было намертво втоптано в каменный пол. По сетчатым контейнерам для овощей налипла жухлая свекольная ботва. На полках вдоль стен от банок и бутылок остались только круглые следы масла, варенья, сока. Посветив в глубину каждой полки, я вытащил на свет ящик сухого печенья, коробку консервированных бобов, мешочек сухарей и пачку яичного порошка. Из-под потолка снял связку вяленых пламтов без плавников. В одной из крысоловок в дальнем углу нежданно обнаружилась добыча. Проткнутая штырём крыса уже остыла, но кровь вокруг ещё липла, значит, попалась бедняга не ранее, чем ночью. Сгодится на бульон.
Покидав найденное в ящик и зажав светоуказку в зубах, я перетащил всё в кухню, где добавил к добытому пачку чайных пакетиков, вскрытую двухкилограммовку тушёнки и горсточку галетных крошек.
Н-да, негусто. Кажется, второпях Керис забыл, что нам тоже надо будет чем-то питаться всю неделю.
Я уже подумывал смастерить рогатку и прошвырнуться по тёмным переходам вокруг Большого зала, как в детстве. Помню, рекорд мой был четыре крысы за день, у Райдона пять. Соревноваться с Таром было бессмысленно, поэтому его добычу не пересчитывали: ссыпем в кучу молчком – хоть десять там, хоть двадцать. Да, прикольно было бы вспомнить детские забавы… Но мой взгляд упал на погнутую стойку для раздачи, где так и темнели следы крови. Какие, к чертям, забавы? Развоспоминался тут.
Высунув язык от усердия и расставив ноги шире плеч, Арон целился из «мухи» в мишень. Светоуказка, воткнутая в «подсвечник» над столом, освещала его пещерно-бледное лицо. Я скрипнул дверью оружейной; бахнул выстрел. Пуля ушла во тьму тоннеля, куда не доставал свет. Мазила.
Малёк покраснел, увидев меня, бледные щёки пошли пятнами. Но надо отдать ему должное – тут же стал бездарно притворяться, что всё нормуль:
– Кхарнэ! Стоя – шесть из десяти, хоть тресни! – пожаловался мне. Пальцы его отбивали ритм на прикладе.
– Соберись, слишком раскорячился.
Подойдя ближе, я хотел пнуть его по берцу, чтоб ноги поставил правильно, но Арон отодвинулся. Ну, лады, трогать не буду.
Под лучом второй светоуказки на отметке в семьдесят метров стояло аж трое картонных «ублюдков»-мишеней в ряд. Два были знакомы: с ними ещё Рисс тренировался. На одном «ублюдке» ароновым почерком было выведено «Сора». Намалёванное тем же маркером, на пузе второго красовалось огромное «Р». Судя по «голове», сплошь усеянной следами от пуль, Арон предпочитал тренироваться именно на этом «ублюдке».
Раньше, глядя на эти надписи, я думал, что малёк за что-то ополчился на Райдона или Ронника. Но после того, как он вчера смотрел на Льена с угрозой, после слов Халлара о ревности, я уже не был так уверен, что Райдон с Ронником имеют отношение к этому «Р». Ах, ты ж…
Я ещё додумать не успел, как почуял, что наливаюсь яростью. Тело не нуждалось в командах мозга, чтобы защищать моё сокровище.
– Слушай сюда, Арон. – Голос задрожал, сжались кулаки, я уже готов был месить малька вместе с его «мухой». – Если ты посмеешь что-то сделать Риссу… Я тебя просто застрелю. И пусть Халлар со мной – что хочет, делает.
Арон вовсе не забегал глазами, поняв, что спалился, не покраснел ещё сильнее. Вместо этого печально хмыкнул, закинув «муху» на плечо. Новый Арон – новое поведение. Сюрприз за сюрпризом.
– Ты бы себя послушал со стороны. Рисс, Рисс, Рисс… Рисс то, Рисс это… – Он тяжело вздохнул: – Ты вообще понял меня… там, в боксе? Вы с ним – одно целое. Думаешь, я стану делать тебе что-то плохое?
Я многозначительно обернулся к далёкому «Р», обличающему его брехню.
– А-а-а… Да дурь это. – Арон лениво отмахнулся. – Одноглазый кусок дерьма. Вечно портит тебе жизнь. Лёжа и с колена восемь из десяти по нему спокойно получается. А стоя – четыре промаха, и всё тут. Представляешь?..
Хотя бы врать, глядя в глаза, он пока не научился: всё отворачивался. Я и не собирался делать вид, что поверил. Затянулась напряжённая пауза, слышно было, как где-то в глубине тоннеля вода проедает камень.
Кап.
Кап.
Арон выдержал не больше минуты. Побеждённо положив «муху», вытащил из ящика стола красный маркер и молча направился к мишеням. Яркое «Р» стало восьмёркой, потом Арон и вовсе зачёркал его частоколом длинных линий и вернулся обратно, глядя под ноги. Поравнявшись со мной, сказал тихо:
– Прости.
Совсем новый Арон.
– Я предупредил.
– Не беспокойся, Дарайн. Я меньше всего хочу тебе вредить. Пальцем его не трону, даю слово альфы… Если он не будет угрожать моим близким, конечно.
Угрожать? Рисс? Очень смешно.
Я сомневался, можно ли доверять его слову. Можно ли считать альфой того, кто способен ударить омегу? До сих пор Арон ни одного омегу ни разу не ударил. Но теперь я знал почти стопроцентно: он мог это сделать. Омеги для него не священны, и он это особо не скрывал. Охренеть просто. Что он за… чудовище?
– Чего звал-то? – спросил я, наконец.
– А-а-а, так это… – Арон оживился, довольный, что тухлую тему замяли, и выдал неожиданное: – Хотел сказать, что Льен ваш – мразь трусливая. И у меня есть доказательства.
Ну, это вообще ни в какие ворота. Льен, конечно, не подарочек, но я охотился с ним в одной группе десять лет и знал точно, на что способно это лохматое хамло в бою. Иногда казалось, что самосохранение у него в психике вообще не заложено. И назвать его трусом…
– Ты ж понимаешь, что за слова ответить придётся? – спросил я.
– А то. – Арон прибрал «муху» в ящик у стены и накрыл крышкой. – Идём, покажу кое-что. Он же с отцом уехал, да?
– Когда все грузили вещи, я в тоннели ушёл, – рассказывал малёк. – Папе сказал, что поеду в трейлере с Абиром, а Абиру – что с папой…
– Ущемлённый ты на всю голову.
Я шагал за ним, подсвечивая путь светоуказкой. Арон повёл меня кружным путём через мокрый Западный зал, вечно скользкий от потёков с потолка. Шли по направлению к кухне.
– …а сам за поленницей спрятался, – продолжал он, не отреагировав на мои слова. – Туда бы точно никто не заглянул. Сначала слышал, как Вегард таскал ящики из папиного бокса. Гитару вынесли. А потом всё стихло. Часа два прошло – тишина. И тут слышу – идёт кто-то…
Малёк раскинул руки и прошёлся, балансируя, по верхушкам соляных сталагмитов, как ходил здесь всегда. Не так уж и быстро детство из жопы выветривается.
– Светоуказку выключаю, иду через кухню на цыпочках. Смотрю – Льен зачем-то в папин бокс зашёл и по комодам шарит. – Арон оглянулся на меня, замедлив шаг.
Я чуть не сбил его, пришлось наступить в лужу. Тут же отшатнулся подальше, лишь бы не касаться. Малёк засёк моё замешательство, сказал обиженно:
– Дарайн, давай договоримся. Не надо вести себя так, будто я на тебя сейчас наброшусь. Хорошо?
Подколол, засранец.
– Попробую… – проворчал я. Мы оба знали, что общаться без напряжения, как раньше, уже никогда не сможем.
– Так вот… м-м-м… – Арон смущённо отвернулся, заторопился, хлюпая берцами по воде: – Я и думаю: что там Льен ищет такое в комодах? Папа же упаковал всё и на тележке увёз. Подождал, пока он уйдёт, и, короче, захожу в папин бокс посмотреть…
Через короткий тоннель из Западного зала мы вышли к кухне. Бокс Кериса находился неподалёку, за поворотом. Арон толкнул его дверь, приглашая меня войти, воткнул светоуказку в подставку.
Раньше не было в клане места уютнее, чем это. Теперь же в боксе от Кериса остался лишь аромат его тела, впитавшийся в стены. Вместо ярких ковров ручной работы – голая фанера от пола до потолка. От широкого ложа, всегда заваленного пёстрыми подушками, остались колкие неошкуренные доски. А ведь здесь был зачат наш Вайлин. Любовно сделанные Халларом узорчатые комоды у стен зияли пустыми ящиками.
– Вот, сам глянь. – Арон выдвинул один из ящиков. Из его глубин выкатилось что-то цилиндрическое, замотанное в чёрный шуршащий пакет.
Я вытащил находку, разорвал упаковку. Внутри оказалась поллитровая пластиковая бутылка из-под минералки, наполовину заполненная мутно-зелёной жидкостью.
– Чо за хрень? – Я отвинтил крышку и понюхал содержимое.
Полузабытый запах детства. Необжитый Гриард – солома да камень, измождённые лица омежек, все мы ростом чуть выше стола ещё… Шатающийся от голода Халлар, перевязанный тряпками после перестрелки с коммунами, в рваной разгрузке и с АМ-300 на шее… Стонущий от родовых схваток Керис на полу, на плетёных носилках… И рядом Абир, который не может позволить себе течку в таких условиях, на чадящем костре парит в котелке мутную жижу, воняющую на весь тоннель… Тот же запах. Настойка полыни.
Не может быть.
– Вряд ли это папино, да? – сказал Арон. – Когда Тар вчера у трейлера гомонить начал, Льен принёс это из своего бокса и спрятал тут!
Невозможно. Недоразумение какое-то…
Хотя… у Льена третий месяц после родов кончается, а течки нет. У всех омег максимум два месяца перерыв, а чаще всего – один. Осмотрам Абира он сопротивлялся яростно. А на вылазку как рвался! Будто от этого его жизнь зависела. Едва он оказался в степи, побежал с рюкзаком дёргать бурьян, чтобы среди ветвей парника незаметно припрятать полынь.
И приготовить ядовитое зелье где-то в дальних переходах на костерке.
Льен, что же ты наделал?..
– Папа троих бет родил, – со сдержанным гневом сказал Арон. – Ты сам видел, что с ним было после… Но он рожал снова. И Эргил рожал, и Наиль, и Линас, и другие. Потому что они понимают, ради чего всё это… Я родить не смогу, но защищать своих буду до последнего. Как любой из альф. А этот… – Он оскалился злобно. – Всё равно что в ногу себе выстрелил, чтобы в бой не идти!
Я вспомнил, как мы возвращались из Ласау на фургоне «КП», и Льен хвастал Риссу, как он уже умирал однажды, на виселице. Бывали, сказал он тогда, и похуже моменты. Я, говорит, ничо уже не боюсь. Почти.
Вот что он имел в виду под этим «почти». Больше смерти Льен боялся быть омегой. И задумал тихохонько дезертировать с нашей подводной лодки. Безупречный Льен Азари фон Саброн Младший – трус.
Я попросил:
– Арон, не говори об этом никому. Хотя бы, пока не закончим в Саарде. Ты никому лучше не сделаешь, если скажешь. Нам всем нужно думать об этой цели, а не о… прочем.
В этом Халлар, несомненно, был прав.
Малёк – да ладно, какой он теперь малёк? – покачал головой:
– Завязывай мне тут про цели сочинять. Что я – тупой? Он член твоей группы. Конечно, ты его прикрываешь… Никому я не скажу, и не ради каких-то целей, Дар. А потому что ты попросил.
– Не называй меня так.
Нам ещё нежностей с Ароном не хватало. Звать меня так разрешено одному Риссу.
– Понял. – Он грустно улыбнулся. – А про эту бутылку… Я только Льену самому скажу. Один разочек, наедине. Что я его презираю. За отца. И за Тара. Они на него молиться готовы. Этот козёл того не заслуживает.
Я ждал Льена в его боксе. Сбросив самодельные сапоги, впервые в жизни забрался с ногами на просторное ложе, застеленное выцветшим покрывалом. Ох, как же я раньше мечтал тут покувыркаться!.. Не судьба.
Конура Льена отличалась от прочих боксов наличием письменного стола и высоченных шкафов вместо обычных для Гриарда сундуков. В углу стояла гладильная доска, где Льен наглаживал коммунскую униформу. В шкафах их раньше хранились десятки разных – от уборщика улиц до следователя госбезопасности. Все тютелька в тютельку по его размеру: мы столько коммун положили, было из чего выбирать. Теперь коллекция уехала в новый дом.
Деревянный письменный стол был заляпан клеем и тушью для печатей. Здесь мы готовили фальшивые документы для вылазок. Стол захламляли пустые бланки накладных, пропусков, маршрутных листов, свидетельств об окончании всевозможных курсов, бумажные обрезки. Повсюду валялись фотографии Льена и Гая для документов. Мы клепали их прямо тут – моментальное фото на «официальном» фоне шкафа. Льен и Гай то с зализанными проборами, то в очочках, то в форменных фуражках. Потом Керис заполнял корочки каллиграфичным почерком, а я вклеивал фотки и ламинировал всю красоту утюгом.
В каждом свидетельстве и удостоверении в графе «происхождение» ставили инкубаторский код. К живорождённым отношение у коммун натянутое, всё-таки они воспитывались в семьях альф и омег, хоть и очень давно и недолго. На мало-мальски важные посты живорождённых не брали. Так что мы перестраховывались; Льен и Гай всегда играли роли поделок.
На антресолях виднелась старая коробка с прибамбасами для грима. Гай-то ладно, но Льен лет в пятнадцать далеко не выглядел солидным бетой, которому коммуна доверила бы управлять фурой. Поэтому Керис научил нас, как прибавить ему годков. Из капли жидкого латекса получались почти настоящие морщинки вокруг глаз и у рта, припудренные «под седину» виски добавляли достоверности. Да, было время…
Льен ввалился в дверь, выковыривая остатки ужина из зубов.
– А знаешь, путная у тебя бурда вышла, – заявил. – На вид – рагу из галош, но жрать можно… Альфа, я не допетрил, чо нёс этот пургомёт малолетний? Типа ты меня ждёшь тут. Чо за тайны императорского двора? И какого ты запёрся в мой бокс?
На нём была серая льняная рубаха и штаны с подтяжками, на примятых волосах выделялся круг от шляпы. Что за фургон они там угнали? Из цирка шапито?
Я отпихнул ногой подушку, под которой прятал бутыль с зелёной мутью.
– Твоё?
В секунду с него сдуло всю развязность. Льен захлопнул дверь, подперев её спиной. Вздохнув, сполз на пол и уселся на коврике.
– Моё, – выдавил глухо, вперив зенки в пол.
Я всё равно не мог поверить. Какой омега в своём уме станет травить себя нарочно после того, что полынь сделала с Абиром? Как можно губить своё тело, превращать себя в пустышку?
Оставалась надежда, что это просто идиотский омежий способ не допустить войны между альфами, и принимал Льен эту настойку разок-другой, когда чуял течку вот-вот…
– Ты настолько не хочешь Тара, что здоровьем рискуешь?
– Что? – Он удивлённо прищурился. – При чём тут… это?
Он даже не понял, о чём я. Получалось, что в поступке Льена не было ни капли заботы о других. Только эгоизм. Получалось, он глотал эту дрянь специально, чтобы стать бесплодным навсегда. Ах, зараза!
– Почему, Льен? Как ты додумался…
Он закрыл лицо ладонями:
– Верни бутылку, альфа. Я больше не хочу и не буду рожать.
В жизни я не слышал от омеги более страшных слов. Ради чего ему жить тогда?
– Ты… что говоришь такое? Так же нельзя!
– Я знаю, – шепнул он.
– Ты убиваешь своих нерождённых детей!
– Чтоб не убивать рождённых!
Он убрал ладони от лица, и я увидел редчайшую картину: непробиваемый Льен Азари фон Саброн Младший оказался пробит. Он не кривил лицо в плаче, как все омеги, не хлюпал носом. Слёзы просто стекали дорожками по щекам и капали с подбородка, пропитывая дурацкую рубаху.
Это был тот самый Льен, с которым мы прошли столько дорог, и который никогда меня не подводил. Но почему-то сейчас я не испытывал к нему жалости. Только разочарование. Будто он всю жизнь лгал, притворяясь достойным уважения, а на деле…
– Ты не знаешь, что это такое, альфа! – прошипел Льен. – Не представляешь… Бета, не бета – какая разница? Он шевелился внутри меня и верил, что он под моей защитой! Я ему за семь месяцев все уши прожужжал, какой он у меня офигенный! Он верил мне! Он родился, он несколько минут дышал и смотрел на меня, как на чудо какое-то! И ждал, что я любить его буду ещё больше! А ему сломали шею, зарыли в ил в дальней пещере и привалили камнем! И кто я после этого?
Я не мог смотреть на его слёзы. Хотелось как следует встряхнуть его за плечи: прекрати! Или вообще уйти и вернуться, когда он успокоится.
– Кхарнэ, Льен! Ты приписал ему свои мысли и от этого страдаешь? У новорождённых мозг не настолько развит, чтобы что-то связное соображать…
– Заткнись! – заорал он, тыча на меня пальцем. – Заткнись, альфа! Не смей говорить мне такое!
Лучше было заткнуться, пока он не выкрикнул что-то, чего я не смог бы ему спустить. Для родителей всегда болезненно, когда говорят плохо об их детях. Даже о бетах.
– Ещё раз я этого не вынесу. – Он запустил пальцы в лохмы. – Всё! Нарожался, хватит с меня!
– Ты не можешь…
– Я как раз могу. – Льен метнул в меня взглядом покрасневших глаз. – Я могу откупиться. Кровью, жизнью – чем нужно будет. Я привезу четырнадцать омег! Они родят намного больше детей, чем мог бы я! Буду гонять для них фуры, пока меня не пристрелят! А взамен прошу дать мне самому решать, что делать с моим телом!
Поэтому он ехал в Саард, допёр я, наконец. Вот для чего ему эта вылазка. Льен вовсе не жертва убедительных речей старейшины, он себе на уме. Я попытался:
– Но если ты потом передумаешь? Вдруг захочешь стать отцом?
– Уже побыл, спасибо. – Он выпростал рубаху из штанов и высморкался в подол. На его груди расплылось мокрое пятно слёз. – У тебя беты не рождались, Дарайн. Ты не знаешь, что это. Что чувствует Халлар, когда убивает их. И что чувствовал Тар. Он себе полдуши сжёг, когда убил своего сына, а никто даже не заметил!
– Постой… – Я задохнулся от возмущения. – А не ты его в бездушии обвинял? Ты же его после этого ненавидеть стал?! Так?
Льен умолк, кусая дрожащие губы, и старательно теребил кисти на коврике. Чем дольше он тянул с ответом, тем более виноватым выглядел, и тем сильнее становилось жуткое предчувствие, что это ещё не всё.
– Так, Льен?!
Он съёжился от моего крика. Молча полез за пазуху и вытащил цепочку с каким-то оранжевым предметом, который хранил у сердца. Шокированный, я соскочил с ложа. В трёхпалой руке Льена болтался брелок для ключей с буквами «БН» – логотипом «Бета-Нефти». Подарок Тара – двадцать три тонны девяносто пятого бензина.
– Ты же его в мусорку выбросил!
– Халлар выбросил. Я достал…
– Ненавидишь, значит? – рыкнул я.
Льен закрыл глаза. Водопад слёз тут же прорвал преграду век, хлынул по лицу.
Тварь белобрысая. Ему проще было морально уничтожить любящего альфу, чем признаться ему, что задумал больше не рожать. Льен, которого я знал, не мог поступить так. Это не просто трусость, это что-то за её пределами. Как можно было столько времени врать: нам, Тару, Халлару? Сокрушается тут, что не оправдал придуманного доверия новорождённого беты. А на нас он срать хотел, выходит?
– И думаешь, так лучше? – заорал я. – Ты соображаешь, что ты с Таром сделал?! Ты чем думал, когда унижал его?! Когда говорил, что глядеть на него противно?! Нахрена при всех орал, что он в постели дерьмо?! Ты же… раздавил его!
Теперь Льен рыдал. По-настоящему: кривил морду и размазывал сопли под опухшим от плача носом, сжимая в ладони оранжевый брелок.
– У нас с ним ни-ничего не получится! – всхлипнул он, заикаясь. – Тар, он же… уникальный та-талант! Он находка! У него должны, обязаны быть дети! Ему не откупиться!
– Поэтому ты его с грязью смешал?!
– Чтоб он сам не захотел всё верну-у-уть! – завыл Льен. – Чтоб у него гордость проснулась! Чтоб он с другими вязаться стал мне на-назло! Он может, он не как ты! Он вязался с Абиром, когда мы ещё вместе были!
Бездумная омежья блажь. Льен ни хрена не понимал, что такое истинный. И как этот истинный закрывает собой остальные чувства и желания. Тар не позволит себе расслабляться с другими, когда Льен может потечь в любое время. Даже представить истинного в чужом боксе невыносимо. Льен с ним бок о бок три года прожил – так и не понял.
– А Халлара ты зачем подставил?
Плакать Льен не умел – непривычное для него состояние. Рыдания душили его, он вздрагивал, захлёбываясь слезами. Мне ежесекундно хотелось сбежать из бокса, только бы это не слушать.
– Я не ожидал, что Тар сразу пойдёт с ним биться! – проскулил он. – Я не хотел! Я потерял ре-ребёнка, а всем было плевать! Мне было одиноко, тебе ясно? А с Халларом спокойно. Он хотя бы хочет меня не ка-каждый час. Да и кто бы ещё со-согласился с Таром связываться? Ты?
Его совсем не интересовало, что Халлар тоже ему верит и, возможно, на что-то надеется. Чему тут удивляться после всего, что я узнал? Этот омега увяз в собственной брехне по макушку.
– Верни мою настойку! – рыдал он. – Если я потеку, скорее в башку себе выстрелю, чем альфу подпущу, ты понял?!
Видели бы его сейчас те омеги, что боялись слово лишнее сказать грозе Гриарда. Измазанный соплями Льен выглядел жалко. Но несмотря на его открывшееся лживое нутро, я не мог его судить. Разве я сам безгрешен? Как бы оценили в клане мой побег от гранатомёта в Ласау, когда я рисковал попасть в плен живьём?
У каждого свой предел прочности. Так омега, который способен с забавными прибаутками вырваться на гружёной фуре из оцепления, сломался на смерти сына. Если у него действительно такой страх перед новой беременностью, что он рушит мосты и совершает непоправимое, то и пулю в висок себе пустит. За ним не заржавеет.
Натянув сапоги, я молча перешагнул через рассевшегося у двери Льена и вышел из бокса, подальше от омежьих слёз. Бутыль с ядовитым зельем так и осталась на ложе.
Иной раз Халлар выговаривал мне за то, что я пытался контролировать жизнь членов своей группы в Гриарде. Но как я мог знать, что омега уничтожает сам себя, и ничего не делать? Чёрт его разберёт, пара месяцев – много это или мало? Успела ли настойка полыни уничтожить в его теле всё живое? Возможно, ещё можно было всё исправить, и каждая минута моего бездействия стоила его сгубленного здоровья?
Да только Льен – это не Кайси-Эргилы, которым можно надуть в уши и за полчаса убедить их, что наша планета вовсе не круглая. Если Льен ради своей задумки так жёстко порвал с альфой, который был ему дорог, значит задумал он намертво. Не переубедит его никто.
По-хорошему, попытаться мог Халлар. Это было очевидным решением: открыть всю эту бодягу старейшине. Скинуть его с небес на землю, показать, чего на самом деле стоила непонятно откуда взявшаяся симпатия Льена к нему.
Остановили меня две причины. Во-первых, Льен никогда бы мне этого не простил. Во-вторых – альфья солидарность. Тар три месяца считал, что истинный омега презирает его за то, что он другой. Он имел право знать, что Льен считает его находкой для клана и талантом, достойным размножения. Пусть не любовь, но от презрения это далеко, верно? Я вспомнил, как Льен с пеной у рта защищал Тара, когда Крил обозвал его Копчёным. Вспомнил, как вчера Льен спас его от срыва, уступив свой бокс. Пусть не любовь, но поддержка, так ведь? Конечно, сделать Тара счастливым мог только возврат истинного омеги в его объятья. Узнай он о полыни, это вряд ли изменило бы ситуацию. Но, возможно, дурик хоть перестал бы себя ненавидеть.
В Большом зале по приказу Халлара Рисс и альфы разожгли костёр, чтобы уничтожить всё, что в Гриарде можно сжечь. Если сюда придут опровцы с их операцией «грабли», мы должны оставить им как можно меньше информации о клане. Поэтому Тар сбежал от огня в другой конец пещеры. Я нашёл его в полутёмной купальне.
Над верхней ванной горела тусклая лампа; шумел горячий водопад. Дурик сидел на каменном бортике в клубах пара и усердно отчищал щёткой пальцы, испачканные машинным маслом. Значит, и генератор, и болгарка приведены в идеальное состояние.
Рукава его рубашки были закатаны, и руки, и лицо, и голая грудь – кожа да кости – всё блестело от брызгов. На полу валялась тряпка в кровавых пятнах, а с колена Тара свисал приготовленный чистый кусок простыни. Рана от зубов выглядела ещё хуже, чем два месяца назад, когда я в прошлый раз видел её открытой. Половина левой ладони представляла собой кровавое месиво с налётом гноя. Кажется, его тело само не хотело бороться. Раздавленный альфа.
Увидев меня, он оживился, отбросил щётку. Тоскливый взгляд зажёгся надеждой:
– Льен?
Всё-таки альфа-то недодавленный.
Я опустился на лавку рядом с ванной, покачал головой. Прости, брат. Кажется, течку Льена теперь можно совсем не ждать.
Он слушал меня молча, не перебивая, не шевелясь и не меняясь в лице. Сидел на борту ванны с прямой спиной, напряжённый, пустой стальной взгляд был направлен в одну точку. Хотелось ткнуть его пальцем – дышит он там?
– Глупый омега… – очнулся, наконец, Тар. Он выдохнул и расслабленно откинулся спиной на мокрую скалу. Брызги вмиг промочили тонкую рубашку насквозь.
– Льен не хочет быть твоим, но он ничьим не будет, – объяснял я. – Тебе лучше попробовать начать жить дальше. Его не переубедишь. Сам знаешь, какой он упёртый. Я честно не знаю, как заставить его не гробить свою... репродуктивную систему.
– Не нужно его заставлять! – Тар дёрнулся, схватил чистую заготовленную тряпку, принялся спешно обматывать рану. – Завяжи.
Я помог ему перетянуть ладонь. Тар торопливо стащил промокшую рубаху, обнажив красную спину – сплошной рубцеватый шрам. Рванул дверцу шкафчика, схватив с полки наугад, принялся спешно натягивать серую футболку с длинными рукавами.
– Ты куда? – оторопел я.
– Скажу Льену, что ему не нужно принимать настойку, – заявил он.
– Ты серьёзно?
– Конечно. – Абсолютно уверенный тон.
О, да, Льен немедленно, сразу перестанет. Тар же у нас знаменитый краснобай. Я сомневался, что он вообще сможет донести до омеги свою мысль. Скорее всего, впадёт в ступор от его близости. Как бы не нарвался на новые унижения. А Льен ещё больше окрысится на меня за то, что я заторопился раскрывать другим его тайну.
Тар снял и вытряхнул от воды сине-красную шапку, натянул обратно, пряча кольца в ушах. Искорёженные его пальцы нервно сжимались и разжимались, как всегда. Мне всё больше казалось, что я катастрофически ошибся и спровоцировал скандал, который окажется похлеще чем тот, что был в ночь родов.
– Дарайн… – Тар стеснительно замялся. – Потуши его жаровню, пожалуйста.
Я вздохнул:
– Он её к моему боксу перенёс.
И бьющий копытом дурик понёсся по тоннелю.
Я направился следом, ещё не сообразив, кому спешу на помощь – Льену или Тару? Там омега-вовсе-не-кремень в слезах и соплях, тут – непредсказуемый альфа, которому я, похоже, только что дал напрасную надежду.
Тар выметнулся в техзал, за ним хлопнула дверь в бокс Льена. Я прислонился к перилам рядом, ожидая услышать крики ссоры, а то и увидеть новый полёт Тара с мостков второго уровня. Хотя, что там услышишь? Мы в своих боксах несколько слоёв ваты прокладываем, чтобы проходящих мимо не нервировали страстные стоны изнутри.
Тар пять минут не вылетал. Посасывая заусенец, я глянул на часы: прошло уже десять. Тишина. Усевшись жопой на мостки, я спустил ноги вниз, разглядывая истёртый подошвами камень техзала. Слышно было, как завывает ветер в щели наверху и монотонно капает влага в тоннеле, ведущем к боксу Халлара.
Обеспокоенный Рисс, потерявший своего альфу, отвлёк меня от созерцания трещин в камне. Прошло больше часа. Тар так и не вышел.
Глава 22Из бокса Халлара я спускался в прострации. Старейшина учил нас думать как победители. Но как – как?! – можно чувствовать себя будущим победителем неизвестного количества шакалов, непонятно как вооружённых, на чужой территории, где я никогда не был, да ещё при условии, что разрабатывал план и «стелил соломку» не я? Конечно, старейшине я доверял, но он вовсе не всемогущий герой, каким казался нам в детстве. Когда Льен возомнил себя свободным омегой и соблазнил Халлара, тот выставил свою недальновидность напоказ.
Мы с Риссом вышли под высокие своды техзала, и отголосок былого страха коснулся меня ледяной лапой. Рисс полтора месяца собирал парник под открытым небом, и уже забываться начала его боязнь больших пространств. Но вот такие отголоски остались.
– Хочу попрощаться с Керисом, – шепнул мне малыш и направился к приставной лестнице, ведущей на нижний уровень.
Я облокотился на перила, тупо глядя на трейлеры внизу. Ныли счёсанные о камень костяшки пальцев, на них подсыхала кровь. При мыслях о многоэтажной громаде Саарда наваливалась лютая усталость. Это было категорически, катастрофически не моё.
Я всего лишь хотел бы спокойно жить рядом с истинным омегой и растить маленьких дарайнов. Возможно, я стал бы каким-нибудь столяром. Или фермером, сажал бы кукурузу. Клёво, наверное, знать, что твою кукурузу продают в каждой овощной лавке округа… Я рассекал бы на фермерском тракторе по бескрайним полям и ни за что на свете даже за десяток километров не подъехал бы к городу по своей воле. Вот что моё.
Ну или, на крайняк – продуманная вылазка. Выследить, выстрелить, угнать, перегрузить, спрятать. Быстро, чётко, без лишних движений и сюрпризов и под полным моим контролем. А не вот это вот всё…
Внизу, в техзале, при свете всех ламп вторая группа заканчивала оборудовать трейлеры. Сорокатонник был готов к перевозке нашего барахла, три остальных трейлера альфы приспособили для пассажиров. Стены обложили пятисантиметровым звукоизолятором: нельзя, чтоб шакалы на постах услышали внутри детский рёв. Огородили загон для коз, в другом трейлере установили клетки для домашней птицы.
На всю длину вдоль стен наделали полок в три этажа с верёвочными лесенками для подъёма и страховочными ремнями, чтоб дети не падали в дороге. Тесно, конечно, будет, но это ненадолго.
Где-то уже лежали матрасы и одеяла с подушками – омеги заранее занимали места. Под полками виднелись спайки бутылок с водой, коробки с крекерами, стопки полотенец, детские горшки…
В потолке каждого трейлера проделали вентиляционные люки. Сварочный аппарат сжёг при этом немерено горючки. К тому же, не выдержав напряжения, крякнул основной генератор, пришлось заводить запасной. Зато на люках уже подсыхала воняющая на весь техзал белая краска. Снаружи крыши трейлеров будут казаться сплошными, как им и положено.
Заляпанные краской и обсыпанные опилками альфы расположились в мастерской на перекус. Очаровашка Анхель (кстати, родивший на днях чудного омежку в два триста весом – Заннир был жуть как горд сыночком) притащил работающим здоровенную миску румяных лепёшек и горячий чайник.
Милота. Меня прям зависть ущипнула. Вся компания вскоре двинет в путешествие, и на новом месте будет снова зажимать омег и беситься с детьми. Иногда, возможно, вспомнят и нас с традиционным «вечная память», приложив кулак к сердцу…
Что ж, заколдованный или нет, я уже на это согласился. Омегин прихвостень, классика. Куда он, туда и я.
Глухо цокали алюминиевые кружки. Устроившийся на диване Вегард неторопливо дул на чай, Туз и Сарос, рассевшись на верстаках, увлечённо чавкали лепёшками, жующий Заннир на диване жался плечом к Анхелю. Почему-то вспомнилось, как мило Анхель повизгивает, когда кончает.
У Тара аппетита не было: кружка так и стояла нетронутой, ванильный аромат лепёшек его тоже не соблазнил. Дурик расположился на полу перед издохшим генератором, скрестив ноги. С момента нашей отсидки в карцере я его только издали и видел: мы с Риссом на вылазках, он тут всё время.
Рана от зубов так и не зажила: рука Тара всё ещё была замотана грязнючими лохмотами. На сине-красной шапке белело пятно краски; уделанные маслом пальцы вертели засранный фильтр. На лоскутах ветоши, разложенных вокруг, красовались аккуратные рядочки запчастей.
Генератор, конечно, не оружие, с которым Тар мог возиться хоть целый день, но, похоже, он в кои-то веки приятно проводил время. Даже немой режим отключил, болтал о чём-то со второй группой. Не успел я за Тара порадоваться, как прислушался, о чём они там трещат, и радость моя скукожилась. Альфы, которым я доверил Тара в самый сложный для него период, бессовестно глумились над ним.
– Неужели не чешется нигде? – докапывался до него Сарос.
– Нет. – Тар покачал головой, бесстрастный, как тапок. – Я моюсь с мылом утром и вечером.
Ну точно, потеха шла: альфы давились чаем, сдерживая хохот. Туз спросил с набитым ртом:
– Как так можно вообще? Ты когда последний раз палку кидал?
Тар задумался:
– Лет в семь, наверно. – Эти сволочи снова сдавленно захихикали, но он и ухом не повёл. – Мы пережидали в Диборском лесу в землянке. Мне было скучно, и я приручил волчонка. Кидал палку, он приносил её… Потом отец решил перебраться в предгорья. Пришлось волчонка оставить.
Его ладонь, обмотанная замусоленной тряпкой, накрыла карман рубашки, где сердце. Неужели он до сих пор таскал с собой фоторобот, который я дал ему в карцере? Думали те коммуны, которые рисовали Тара, что он будет беречь их картинку, как драгоценный артефакт?
Альфы второй группы не замечали и не понимали, насколько дороги для него воспоминания об отце.
Заннир лыбился, поглаживая Анхеля по бедру:
– Тар, наверно, одноглазого змея по пять раз на день душит. Вот и обходится без палок.
И не стрёмно им было куражиться над ним при Анхеле? Наоборот, присутствие омеги будто распаляло их ещё сильнее. До меня не сразу дошло: придурковатость Тара подчёркивала их якобы крутизну. Такое сложно понять тому, чья крутизна не нуждается в подчёркивании. Правда, напрасно альфы старались: сам Анхель не разделял их подколок и смотрел на Тара с сожалением.
Дурик не вкурил, чего все скалятся, и тоже улыбнулся краем губ на всякий случай. Неискренняя лыба у него всегда выходила неестественной. Ну, хоть такая – я уже забыл, когда его улыбающимся видел.
– Душить змей мне не приходилось, – заявил Тар, разглядывая свечи из генератора. – Но, думаю, я смог бы. Правда, в случае со змеем удушение малоэффективно: мне плохо известно строение его дыхательной системы. Палки тоже не лучший вариант. Я бы использовал режущее или рубящее оружие, к примеру, топор. Если разделить змея поперечными разрезами на две или больше частей, он перестанет функционировать как единый организм, и цель будет достигнута. Это вернее, чем душить.
Тар уложил свечу ровно в центр куска ветоши и полез в кишки генератора с гаечным ключом.
– Единый организм! – Сарос фыркнул, разбрызгивая чай.
Заннир скорчил рожу:
– Это жесть! Его топором?!
– Можно свиноколом. – Тар равнодушно пожал плечами. – Да хоть кухонным ножом. Но если змей попадётся крупный, как питон, он и сам меня задушит. Змей к тому же одноглазый, что говорит о боевом опыте. Такого я бил бы издали выстрелом в голову разрывной пулей, лучше всего МД-17 с контактным взрывателем. Или гранатой, например, противопехотной ППГ-8, тогда питона посечёт шрапнелью. Даже если мгновенно не умрёт, он перестанет представлять угрозу.
Клоуны продолжали паясничать:
– О-у-у-у-у, милосердный Отец-Альфа! Шрапнелью!
– Свиноколом!
Даже Вегард закатился хохотом, не выдержал. Не зря я сомневался в его умственных способностях. Мы в детстве и сами ржали, когда Тар нёс галиматью с умным видом, но то было в детстве. Разве я битых полчаса не втолковывал Вегарду, что у Тара туго с двойными смыслами? Вот же… гнусь гнусная.
Я крикнул сверху:
– Весело, Вегард? Тар ещё жизнь тебе не спасал?
Смех затих. Альфы с усиленным вниманием занялись лепёшками, пряча взгляды. Допёрли, наконец, как неприглядно смотрится со стороны эта клоунада.
Тар допёр тоже. Выключив улыбку, он застыл, перевязанная рука замерла вместе с ключом в недрах генератора. Похоже, перебирая, что именно в его словах могло рассмешить, Тар вообще вылетел в аут. Слишком много вариантов, процессор завис. Вегард с упрёком глянул на меня, типа: ну нахрена, всё ж хорошо было?
– Они ничего плохого не сказали. – Анхель потянулся погладить дурика по плечу. – Не заморачивайся.
Альфы дёрнулись:
– Не надо!
– Анхель!
– Не тронь!
Видать, во второй группе уже были научены горьким опытом. Когда Тар выведен из равновесия, прикосновения чужих его бесят. Чужие для него все, кроме Льена.
Заннир успел перехватить руку Анхеля, состроил ему злую рожу, мол, совсем сдурел? Тар вскочил и молча зашагал к тоннелю, ведущему в его бокс. Обиделся.
Заннир возмутился:
– Кхарнэ, Анхель! Видишь же – нервный он! Чего вы все трогать его лезете? Наиль, Зейн, ты туда же… В лазарет охота?
Анхель вздохнул, уставившись на раскуроченный генератор:
– Легонько хотел. Жалко его. Он добрый… И красивый.
Альфы жевать бросили. Я ухмыльнулся: надо же было такое ляпнуть? Добрый снайпер. Это как честный чиновник. Или влюблённый бета… Халлар как-то сказал, что ум для омеги необязателен. Чувство вкуса, видимо, тоже.
– Красивый? – Туз охренел.
– Был бы вообще шикарный, – заявил Анхель. – Коммуны, твари, такого альфу испортили…
Никогда я не научусь понимать омег. Разберись попробуй: то ли шутит, то ли перед нами кокетничает, типа ревность вызывает? Мордаха грустная вроде. Но только полный слепец мог заявить такое про Тара всерьёз, так ведь?
– Что вы так смотрите? – удивился Анхель. – Керис говорил, что раньше все омеги кипятком ссались от арданцев. Но они в брак вступали только в своих арданских кланах, где все потомственные военные. Те омеги на нашем месте за Тара бы передрались. А если б он ещё и целый был…
Прикалывается, понял я. Керис молодец, достоверную байку придумал. Может, омеги действительно купятся и перестанут от Тара шарахаться? Глядишь, кто-нибудь его и разморозит. А по правде, какая разница теперь – кто арданец, кто хеттанин? Народов больше нет.
Анхель указал на миску с остатками лепёшек:
– Не поел. Может, отнести ему? Куда он ушёл-то?
Хмурый Заннир по-хозяйски придавил омежье бедро к дивану:
– Пошёл книгу писать «Длительное воздержание и его последствия». Сиди.
Я влез:
– Вижу, вам его хер покоя не даёт.
Зря Анхель начал в их присутствии Тара нахваливать. Это не добавит дурику во второй группе хорошего отношения.
За Заннира заступился Вегард, примиряюще развёл руками:
– Дарайн, чего ты кипятишься? Ты с ним не бываешь постоянно, а мы бываем. Его от любой мелочи трясёт. Дальше нельзя. Гай рассказывал, как его срывает. Мы так поняли, что всем мало не покажется. А у нас тут дети. У нас тут омеги.
Сарос поддержал своего координатора:
– Мы ему прямым текстом: хорош в бету играть, иди к омегам, расслабься. Всё равно найдутся, – он покосился на Анхеля, – кто благотворительную помощь окажет. Не идёт.
– Он бы ещё попробовал не жрать, – подгавкнул Туз. – И не дышать.
Анхель вмешался:
– Чего вы пристали? Не хочет он…
– Кто не хочет?! – поразился Вегард. – Двадцатилетний альфа – год без вязки? Ага, как же, не хочет он. От жадности это всё. Бздит, что пока он будет с омегой занят, Льен потечёт и с кем-то в боксе закроется. Каждые два часа проверять его бегает, в режиме двадцать четыре на семь. Даже виски свой сосать перестал. Если бы Льен жаровню возле бокса не разжигал, Тар под его дверью ночевал бы.
Другого альфу давно бы накрыло, подумал я. Даже без врождённых сбоев в башке. В моей взрослой жизни был всего один месяц без вязки, это когда я валялся в лазарете с дырой в бедре от пули. К концу месяца начался уже такой писькочёс, что хоть вешайся. Омеги беременные там без конца топтались, не скажешь ведь: милые, погуляйте, мне надо побыть одному. Вечно занятый Абир мои подкаты игнорировал, а настаивать я не решался: тогда лекарь казался неприступной ледяной крепостью. К тому же было безумно стыдно за мой провал на вылазке, из-за которого меня и подстрелили.
Когда я, наконец, сумел дошкондыбать на костылях до Большого зала, мимо течного Кайси пройти не смог. Откуда и силы взялись? Гай и Карвел выхватили костылём, а я в боксе вырубился от потери крови прямо на омеге и загремел в лазарет ещё на неделю.
Кровью поделился со мной Халлар. Ох, и ярился на меня – жуть! Он думал, я сдохну по своей дури и сокращу его и так куцую армию… Кстати, дотрахивать Кайси довелось тогда Карвелу, но, как он ни ждал рыжего сына, Марик родился светлым и голубоглазым…
Короче, ясно, почему во второй группе не могли поверить в происходящее. У нас организм так устроен, что заставляет лезть на омегу даже с риском для жизни. А уж когда вязки больше месяца не было, власть полностью захватывает та голова, которая нижняя. Поведение Тара за гранью фантастики. На его нервах можно автомобильные мосты вешать.
Альфы и Анхель выжидающе задрали ко мне бошки, будто я им сейчас р-р-раз – и выдам решение.
– Такая вот хрень… с истинными, – объявил я как эксперт.
Ещё какая хрень. Разве помешали бы клану пара-тройка дополнительных малышей, умеющих определять размеры без рулетки, а скорость без спидометра? Но нет, полезная наследственность пропадает почём зря…
Что ж, завтра детей и омег увезут. Если за эту неделю забуянит Тар – да и фиг с ним, ломать и травмировать тут будет нечего и некого. А в Саарде нам всё равно всем трындец. Вероятность выше девяноста процентов, как Тар любит говорить.
Из кухонного тоннеля показался Керис, поднялся ко мне по приставной лестнице. Запыхался, распущенные локоны растрепались по плечам.
– Дарайн, это правда?! – Он схватил меня за локоть. – То, что сказал Рисс – правда?
К сожалению. Хотел бы я, чтобы это было неправдой.
Керис потянул меня в тоннель, прочь от недоумевающих взглядов второй группы. Толкнув дверь ближайшего бокса – это оказался бокс Эргила – затянул меня внутрь:
– Дарайн, я тебя не узнаю! Ладно Рисс – он счастлив до небес, что вы пленников освободите. Но ты же всегда сначала думаешь, потом говоришь. Как ты мог на это согласиться?
Я включил светоуказку и уселся на голые доски ложа. Керис, если заведётся, это надолго.
Судя по раскрытым пустым ящикам комодов, Эргил уже собрал вещи. Матрас с ложа перекочевал в трейлер, смотанный в рулон ковёр с пола стоял в углу. Рядом одиноко валялись заношенные ползунки с розовыми котятами.
– Дарайн, послушай. – Керис плюхнулся передо мной прямо на пыльный деревянный пол, ухватил за руки. – Ты не обязан подчиняться Халлару! Ещё можно всё отменить. Откажись ехать, запрети Риссу. Карвел и Гай идут не за Халларом, а за тобой. Ты останешься – они тоже. А без вас в Саарде делать нечего!
– Я думал, вы с Халларом заодно.
– Мы с ним были заодно, – рявкнул Керис, – пока он не скармливал своему мертвецу тех, кто мне дорог!
– Чего?
Я испугался: всегда полный спокойного достоинства омега выглядел бешеным. Сверкали карие глаза, тёмные от готовки пальцы сжимали мой локоть мощной хваткой.
– А ты сам не понял? – прошипел Керис гневно. – Он даже отдал Риссу его шарф! Я ещё гадал, что бы это значило? А вот что – он подарил Рисса своему Мио! Всех вас, всю вылазку в Саард он посвятил этому трупу! Чёртов торчок уже сгнил давно, а всё не может Халлара отпустить!
Керис имел обыкновение ударяться во всякое сверхъестественное, но это уже было слишком. Я и не подозревал, что он недолюбливает покойного омегу Халлара.
Я погладил его по плечу, по мягким локонам, перетянутым ремешком на лбу:
– Мне кажется, ты преувеличиваешь. Руку не дави, пожалуйста.
– Очнись, Дарайн! – Хватка пальцев ослабла. – Этот шарф – всё, что осталось у Халлара от Мио. Ты думаешь, он отдал бы его просто так? Халлар не надеется вернуться! Он отметил шарфом свой прощальный подарок! Под прикрытием Рисса он приведёт в Саард группу смертников!
Я вспомнил, что мне стало не по себе, когда Рисс рассказал, кому принадлежал этот грёбаный шарф. Я предчувствовал, что ни к чему хорошему это не ведёт. Так, собственно, и вышло, ничего доброго от поездки в Саард можно не ждать.
Но какого хрена Керис усерается тут, доказывая, что Халлар хочет нас подставить? Халлар, который вытащил нас с помойки, вырастил и всегда был честен с нами? Халлар не спал неделями, когда руководил обустройством Гриарда и укрытий, он рисковал жизнью, когда в одиночку обносил коммунские фермы, чтобы кормить нас, мелких; он воровал бензин на стоянках, чтобы научить нас водить фуры; протаранив полицейскую машину, спас группу Вегарда ценой своего здоровья. Он делился с нами временем и знаниями, делился своей универсальной кровью и кожей с ранеными, последним куском хлеба и течными омегами – эти всё норовили спрятаться за его спиной от нас, дурных-неопытных, а Халлар их гнал. И теперь Керис будет мне заливать, что Халлар растил нас на убой? Ради того, чтобы мы забрали с собой на тот свет побольше коммун? Бредятина конченая.
– Этот шарф – просто кусок шёлковой тряпки, – сказал я. – Он прикрывает татуировку на шее. Успокойся.
– Кхарнэ! Не можешь мозги включить, включи сердце! – Упрямый Керис перевернул моё запястье, там розовела полоска шрама, оставленного Риссом в нашу первую вязку. – На тебе тоже метка истинного. Разве ты на месте Халлара не потратил бы жизнь на то, чтоб отомстить за Рисса?
Сказал тоже. Такой вариант мне даже представлять было больно.
– Не знаю… Не знаю я… Столько лет прошло… У Халлара и метки давно нет. Совсем забыть, конечно, нельзя, но…
– Что ему эти годы? – перебил Керис. – Дарайн, пока вы росли, я восемь лет рожал его детей. Я успел забыть, что такое вязка с альфой, который хочет именно меня. Наш с тобой Вайлин – первый ребёнок в клане, зачатый с чистой душой. Между мной и тобой не было третьего! А за Халларом всегда стоит эта тень. Мио не даёт ему покоя! Тянет из него силы и требует мести!
– Перестань, не настолько всё…
– Не настолько? Да Халлар передёргивается до сих пор при одном упоминании об истинных омегах! Ты слышал, чтобы он когда-нибудь смеялся? Никто не слышал. Ни разу. Он живёт этой болью. Если спросишь его, как давно погиб Мио, он ответит тебе с точностью до дня. Омеги, дети, Льен – они все для него второсортные суррогаты. Чтобы не было так пусто.
Похоже, Керис реально верил в свою придумку. Его низкий хрипловатый голос дрожал, высокий излом ухоженных бровей подчёркивал складки на лбу, а горестный взгляд – морщинки вокруг глаз. Лет в двадцать Керис был прекрасен, но годы жизни в пещере – сложное испытание для внешности. Я только сейчас заметил складки на его шее, уже не исчезающие при повороте головы, светло-коричневые пятна на скулах, белые проблески в каштановых волосах… Керис находился на закате омежьей красоты, но так и не испытал настоящей любви, как в его сказках и песнях. И ненавидел Мио, который этой любви успел хватануть через край.
Он снова взял меня за руку, заглянул в глаза:
– Откажись, Дарайн. Тебе это не нужно.
Керис ещё не понял, что его омежьи приёмчики больше на меня не действуют. Ни его близость, ни прикосновения, ни нежный аромат. И в паху, и в душе – полный штиль. Я под властью другого очарования.
Я отвернулся, разглядывая кроватку Притта в углу, которую чинил недавно. Послушный Эргил не стал расписывать её ромашками вновь, умница. Как я и велел, намалевал пушек: тут и винтовка, и майкар, и короткоствольный ланс. Притт, наверно, скакал от радости. Теперь эту красоту придётся бросить здесь. Позаботятся ли Райдон с Вегардом о том, где будут спать мои дети?
– Зачем гибнуть по приказу Халлара? – не унимался Керис. – Зачем тебе его месть? Кхарнэ, этот мертвец вообще того не стоит! Спроси Абира: Мио фон Саброн был наркоманом на последней стадии на пятнадцать лет старше Халлара! Его даже кровная семья изгнала!
– Ты сказал – фон Саброн?
– Какая сейчас разница? – вздохнул Керис. – Да. Мио и Льен Старший родные братья… были. Аристократы с родословной в десятки поколений. Что один, что второй совершили мезальянс.
– Меза?..
– Неравный брак. С альфами из незнатных родов. Льен Старший хотя бы за автомобильного магната вышел, его муж Азари был принят в высшее общество. Не как равный, но всё же… А Мио… Родители Халлара тренировали детей в спортивной школе. Саардский средний класс, почти голытьба. Фон Сабронам точно не чета. Они с Халларом и брак не регистрировали.
Вот это новости! Я оживился:
– Значит, неспроста Халлар за Льеном ухлёстывает? Они с Мио одной крови!
– Может, дело и в этом, – предположил Керис. – Возможно, Халлар неравнодушен к их породе. А может, и внешнее сходство есть. Я не видел Мио, не знаю. Но говорю же, никакой Льен не заменит ему…
– Подожди… А сам Льен знает, что Халлар его родственник? Почему вы об этом не говорили?
– Какой он родственник? – Керис отмахнулся. – Сожитель его дяди. Халлар не станет никому рассказывать, ты что? Тогда придётся рассказать, каким его Мио был ничтожеством. Я же говорю, наркоман, позор всего рода. Воровал дома, обманывал. Семья от него отказалась, даже родной брат. Льен Старший любил его, но всех денег его мужа с их концерном «Шеро» не хватило бы, чтобы спасти Мио. А ещё порочное родство могло навредить бизнесу. Вот в семье и забыли о пропащем родственничке.
Расстроенный Керис сел на доски рядом со мной, откинул за спину длинные волосы. Я превратился в слух: в клане не принято было даже имя Мио упоминать, как и излишне интересоваться довоенным прошлым Халлара. Ну, фермер и фермер. А что, как, почему?..
– Халлар на Мио где-то в городе наткнулся, – сказал Керис. – Этот торчок уже разлагался вживую. Я от Абира узнал. Халлару было пятнадцать, только-только до вязки дорос. А этот… тридцатилетняя подстилка. На химии сидел. Уже невменяемый, торговал минетом за дозу... Халлар узнал истинного и пропал. Школу бросил. Его родители были против зятя-наркомана, он бросил и семью. Пришлось залезть в долги по уши, но он купил развалюху-ферму и древний костотряс на колёсах. Насильно вынес Мио из притона и увёз из Саарда подальше от его наркоманских дружков.
– Вот почему он не закончил школу…
– Безнадёжная затея, – кивнул Керис. – Мио рвался обратно, приходилось на цепи держать. У Халлара не было ни гроша на лечение. Да и не помогли бы клиники, семья фон Саброн давно всё перепробовала. Халлар решил вытащить его сам. – Керис вздохнул прерывисто. – У Мио течку можно было не ждать, организм отказывал. Пришлось накачать его «гилчем». Это такой нелегальный препарат. Его принимали проститутки, чтобы вызвать течку; вязка с течным омегой стоила о-о-очень дорого… У Халлара не было ни денег, ни времени их искать, и, чтобы добыть «гилч», он пошёл на убийство. Голыми руками. Дилеру-бете череп расколол. Речь шла об истинном, вот тормоза и отключились. В общем, Халлар натолкал «гилча» Мио в глотку, вызвал течку и пометил этот полутруп.
Я охнул: ни фига себе! Это вам не пугливого Рисса пометить, который боялся пещерных залов и малышни и бросал в меня своим страхом. Каково взвалить на себя наркоманскую ломку? Разделить с омегой страдания, чтобы заставить его снова чувствовать: надежду, удовольствие, нежность, желание жить…
– Ты представляешь риск, Дарайн? – Керис взволнованно сцепил пальцы. – Метка могла Халлара самого утянуть на дно! Но он сумел на себе вытащить Мио из зависимости! Это какая воля нужна?! А потом сделал из него икону. Землю под ним целовал! Он был счастлив жить с омегой, который никогда больше не потечёт и не родит! Да ещё в дикой глуши, подальше от цивилизации и соблазнов, чтоб рецидива не вызвать!
– ?
– Чтоб он не начал колоться снова. Мио все десять лет ферму не покидал…
– Значит, Льен их не знал? Наш Льен.
Керис покачал головой:
– Они не виделись. Халлара и Мио согнала с фермы зачистка. Саард захватили, Льен Старший с мужем укрылись на вилле Азари в лесу. Думали, туда война не дойдёт. Они тогда впервые за всё время связались с Мио и предложили к ним перебраться. Всё-таки мощные стены – это не развалюха посреди полей. Было уже не до семейных разногласий, выжить бы. Халлар и Мио согласились. С ними поехал Абир. Случайно. Он был их приятелем. Везде бандиты рыскали; одинокие омеги прибивались хоть к какому-нибудь альфе, который мог бы защитить. Я вот не успел ни к кому прибиться… Но Халлар с Мио опоздали. Азари ещё верили, что генерала Сорро остановят, и война прекратится, поэтому на вилле оставались слуги-беты. Они там много лет работали, никто не предполагал, что они взбунтуются. Слуги напали на хозяев, повесили всю семью и ушли к добровольческим дивизиям. Четверо остались мародёрствовать. Халлар успел малыша Льена с виселицы снять, и их заметили. Бой начался. Из оружия – вилы из теплицы, лопаты, кому что под руку попалось. Халлару и вилы-то не понадобились. Что такое четверо бет против альфы в гневе? Но Мио в том бою погиб. От стекла.
Меня передёрнуло. Вряд ли есть для альфы что-то тяжелее, чем умирающий на его глазах истинный омега. Осколок стекла, торчащий из живота, так и не выносившего ни одного младенца, кровь на руках.
Кровь Рисса на моих руках.
Так ясно это представилось: тускнеющие глаза Рисса, запрокинутая голова на моих коленях, мягкие кудри в крови и хрип умирающего. Ураган его предсмертного ужаса и отчаяния, переданный мне, обрывается, и я остаюсь один в пустоте, где больше никогда не будет ничего светлого…
Кхарнэ, ну хватит! Сейчас Рисс прибежит узнавать, что случилось такого, отчего я разнервничался.
– Он до сих пор не принял это, – сказал Керис. – Мертвец не даёт ему жить. Халлар просто ждёт, когда сможет отомстить. Эта навязчивая идея мешает ему трезво мыслить! Иначе он бы понял, что мы не можем позволить себе рисковать жизнью двоих омег и пятерых альф! Нас слишком мало, а Халлар ещё и ведёт тех, кто незаменим! Гай – единственный альфа, кто может появиться снаружи днём, Льен лучший водитель, Тар стрелок от бога, Рисса даже оценить трудно. Да и старейшина у нас только один. У клана и так шансы на выживание не ахти, а без вас они совсем рухнут!
Меня, значит, он к незаменимым не относил. Керис не за нас беспокоился, а за себя. Просчитывал, что с ним будет без нас. Понятное беспокойство, чего уж там.
– Когда Халлар привёл меня в клан, я пообещал себе, что помешаю ему наделать ошибок. – Керис давил своё. – Вылазка в Саард – это огромная ошибка. Я готов был мириться с присутствием Мио в постели, но теперь он требует крови, а с этим я мириться не хочу. Дарайн, сейчас их жизни зависят от тебя. Иди к Халлару! Доводов он не послушает, он не может противиться желанию истинного. Просто откажись ехать! Умоляю, не соглашайся! Я не хочу потерять вас… Особенно тебя. Дарайн, милый мой… Прошу тебя…
Горячая ладонь накрыла мою, Керис ожидающе уставился на меня из-под вскинутых бровей. Дорогой Керис, всегда готовый выслушать, поддержать и помочь, моя тихая гавань. Я столь многим был обязан любимому учителю. А Вайлин особенно сроднил нас. Керис ни разу ни о чём меня так сильно не просил.
Его карие глаза напряжённо искали ответ в моих. Я, конечно, осознавал, что набег на Институт скорее всего закончится тем, что нас всех на ноль помножат. Но было уже позно. Керис ошибался. Жизни тех, кто отправится в Саард, зависели не от меня. Я тоже не мог противиться желанию истинного. Сегодня он окончательно захватил надо мной власть.
Моё молчание всё объяснило мудрому омеге.
– Рисс… – шепнул он обречённо. Не упрекал, прекрасно понимая альфьи слабости.
Казалось бы, Рисс – мягкая глина, лепи из него, что хочешь. Но после всех лекций Кериса и разговоров с нами у Рисса всё равно какие-то свои понятия о хорошем и плохом, о правильном и неправильном. Ещё в Ласау он показал свою упёртость, когда уговаривал меня оставить жизнь пастуху. Не переубедишь его, будет упрямиться до последнего. И кто теперь глина?
Я виновато отвернулся. Затеял всю катавасию Халлар, но теперь именно я почему-то чувствовал себя так, будто всех подставил.
– Не вини себя, Дарайн, – вздохнул Керис, снова угадавший мои мысли. – Даже я не смог переубедить Рисса. А тебе спорить с ним вообще против шерсти. Вы не виноваты – ни ты, ни Халлар… Ну, иди сюда.
Керис всегда чувствовал, что мне нужно. Растянувшись на голых досках ложа, я примостил голову у него на коленях. Горячая ладонь погладила меня по макушке, ласковые пальцы прошлись по щеке, по виску, разгладили озабоченные морщинки на лбу, заставляя полностью расслабиться.
– Всё собирался сказать, да времени не было... Я горжусь тобой, Дарайн. То, что ты сделал в Ласау… это было реально круто. Вряд ли сам Халлар справился бы лучше.
– Нельзя было прятаться за Льена, – покаялся я. – Нужно было стрелять по ногам из-под «Челдона». Берцы без брони, им бы ступни оторвало. Болевой шок, деморализация. И добить.
Керис мягко возразил:
– Это сейчас ты придумал более рациональный выход. А там времени на выдумки не было. Но ты снова показал свой талант находить решение в опасный момент. Не просто так тебя считают лучшим координатором. Группа жива благодаря тебе.
– Халлар сказал – повезло, – нажаловался я, расплываясь от похвалы. Горячие пальцы скребли меня за ухом, хотелось зажмуриться и мурлыкать.
– Он за своего бесценного Льена рассердился. Слушай его больше. Такое не объяснишь просто удачей. Это была продуманная и блестяще выполненная операция. Когда Халлар перебесится, он это признает. Кто-нибудь из альф может похвастаться, что в одиночку разнёс отряд опровцев? То-то же. Не представляю, сколько смелости для этого нужно…
Я прикрыл глаза. Ладонь Кериса нежно касалась шеи, гладила затылок, плечи. Меня покрыло сладкими мурашками до кончиков пальцев. Бесподобное умиротворение – будто после долгого пути вернулся домой, где меня всегда ждут и любят безо всяких условий. Просто любят.
Риссу в голову не приходило меня приласкать. Возможно, это был последний раз в жизни, когда меня вот так хвалили и гладили по голове.
на следующий день
Гриард ещё не видел такой суматохи. С полудня весь клан роился вокруг трейлеров, загружая вещи. Взбудораженные омеги бесконечной вереницей катили из тоннелей тележки с ящиками и тюками. Толчею усугубляли мелкие шиложопые баламуты, которые носились по техзалу и лезли под ноги, растревоженные грядущим приключением. Унять их беготню сейчас не смог бы даже Халлар.
В распахнутой пасти сорокатонника Айсор принимал грузы. Лэй и Ронник подавали, ласково оттесняли омег, которые беспокоились за своё барахло: «Тут дракончики, не раздавите их, Карвел для Мо вырезал».
Сбивающийся с ног Райдон руководил погрузкой. Делить на всех место в сорокатоннике приходилось с боем: омегам тяжело было расстаться с дорогими сердцу мелочами.
– Ты не слышал, что Халлар сказал? – воевал Райдон с Альвиром. – До холодов три месяца, тёплые вещи привезём другим рейсом! Выкладывай. Это тоже… Нет, не подлизывайся… Перестань, дети смотрят! Следующий!
Передав багаж в грузовой трейлер, омеги располагались на полках для пассажиров. Там творился ещё больший бедлам. Переполошённая мелкотня визжала, ревела, пищала и скакала по полкам, висла на страховочных ремнях, отцовских шеях и даже на краю люка в потолке, бросалась игрушками и затевала драки, выбивая из матрасов пыль босыми пятками.
Керис в который раз пытался пересчитать по головам своё потомство, сбивался и начинал заново. Притворяясь спокойным, Кайси объяснял разочарованным старшеньким, что окон в фургоне нет, и ничего видно не будет. Под дверью трейлера рыдал в голос Эргил, пряча лицо в объятиях Гая. Гормональная истерика, у беременных случается. Причина у Эргила была: его будущий сын мог никогда не увидеть отца-альфу.
А над всей суетой разливались эхом по сводам звучание струн и сильный голос Рисса. Малыш хотел попрощаться с гитарой Кериса, которую успел полюбить.
Мы с ним уселись прямо на помосте на втором уровне и, свесив ноги, взирали на погрузку внизу. Рисс терзал струны, на этот раз лишённый толпы благоговеющих слушателей. Благоговел один я. Его песня перекрывала гомон голосов и своим волшебством обостряла чувства до предела. И тоску мою от разлуки с Гриардом, и мой страх перед будущим. И бесконечное преклонение перед талантом суперкатегории. Я не был достоин и кончика ногтя такого омеги, но именно я вжимался в его крепкое тело сегодня ночью. Чудо.
Голос Рисса взлетал над залом под рваный гитарный бой.
Побед мы не просим,
берём их сами.
Один к миллиону –
неравный бой.
Но дерзость и вера
шагают с нами,
отстанут – так свидимся за
чертой.
Я не знал, понимает ли Рисс, о чём поёт? Чувствует ли свою силу, которая тащит в Саард меня, а со мной ещё шестерых? Что вело его? Непонятно откуда взявшееся желание освободить суперомег, о существовании которых рассказали ему мы? Я чувствовал каждую его эмоцию, изучил каждый миллиметр его тела, но по-прежнему совершенно не знал Рисса. Лошадка – темнее некуда.
Кто-то прикоснулся к моему плечу. За спиной стоял Вайлин, смущённо теребя что-то в кармане. Я судорожно принялся вспоминать: неужели не обнял на прощание? Всех же обнимал, у меня насчёт детей память отменная.
– Заяц, ты зачем из фургона вылез? Вон папа вас десятый раз пересчитать не может.
– Я тебя сделал… – Вайлин сунул мне в руку игрушку, потупился виновато: – Только он покалечился. Нечаянно.
На моей ладони лежал пластмассовый куклёныш размером с мизинец. Из центра головы торчал пучок жёлтых волос. Кукольный комбинезон был сшит, похоже, самим Вайлином из старого камуфляжа: отовсюду неаккуратно торчали нитки. У куклёнка не хватало руки.
– Это ты, – сказал сынок. – Бери, пусть у тебя будет. Ничего, что он калеченый. Он всё равно классный, у него ноги сгибаются, смотри.
Опасно, подумал я. Когда… Нет, если коммуны найдут у меня игрушку, они начнут искать ребёнка. Вот только сам я уже через несколько часов знать не буду, где находится моё дитя.
Я спрятал куклёныша во внутренний карман куртки:
– Лады, пусть со мной покатается. На новом месте тебе его верну.
Вайлин шмыгнул носом, вцепившись в мой рукав:
– Папка… Ты только не мри, ага?
К горлу подкатило – не сглотнуть. Я обнял сынка, упиваясь сладким детским ароматом. Обормотик родной, кровиночка моя. Прощай.
– Что это ты выдумал? – улыбнулся ему. – Я ещё твоих ухажёров погоняю.
– Его ты не погоняешь, – захихикал Вайлин, совсем как взрослые омеги, когда речь заходила о симпатиях. – Хочешь, скажу, кто мне нравится? Только на ухо, и чтоб никому-никому, ага?
Наклонившись, он прошептал свой секрет, обдавая мне щёку конфетной сладостью. Секрет был настолько неожиданный, что я речи лишился.
– Он из всех альф самый-самый, – объяснил сынок и чмокнул меня в нос: – Я буду ждать вас, пап. Обоих.
Вайлин юркнул к приставной лестнице, сполз на нижний уровень и растворился в толчее у трейлера. Я проводил его ошарашенным взглядом. Альф ещё можно понять, почему они по жизни инстинктами руководствуются: надо быть деревяшкой или Таром Леннартом, чтобы инстинктам всерьёз сопротивляться. Но омеги могли бы и голову включать. Так нет – и они туда же: вылупятся на вожака стаи и текут от него все хором, плевать им на всё.
Халлар ему нравится. Халлар! Бред какой-то.
Великий Отец-Альфа, пусть сынок перерастёт это. Сорок лет разницы!
Рисс, сидящий рядом со мной, так и колдовал с гитарой, растворившись в своей песне, будто на свете нет сейчас ничего важнее. Мне бы так уметь.
К чему нам богатства,
почёт и слава?
На вражеских башнях
горят огни –
пусть пули споют им
о нашем праве.
Осмелься – и в новую жизнь
шагни.
Тем временем внизу, у сорокатонника, назревал конфликт. Собрав за собой очередь из омег с тележками, под дверями трейлера застрял Тар. На поддоне перед ним красовались разномастные коробки, сложным способом выстроенные в несколько идеальных рядов. Таровские закорючки на коробках я узнал издали. Похоже, дурик собрался перевезти в новое убежище коллекцию оружия, которая захламляла его бокс.
– Пойди с обрыва скинь это старьё, – басил Райдон. – Оно всё равно нерабочее! Отгоняй рохлю, погрузке мешаешь!
– С обрыва?! – Тар выглядел возмущённым, но ещё больше растерянным.
Он стоял напряжённый, вжав голову в плечи, будто готовый к обороне. Стремительно мелькали его пальцы – сожмёт-разожмёт. Он не выносил толпы, а вынужден был находиться в окружении галдящих омег. Любые перемены выводили его из равновесия, он от перестановки столов на кухне неделю дёрганый ходил. А тут – переезд, который сносил наши жизненные основы под фундамент.
Тар насильно вымучивал из себя слова, защищая остатки своего стабильного мирка:
– Я не стану выполнять приказы Халлара, если вы не перевезёте мои вещи.
– Шуруй отсюда, сказано тебе! – жлобствовал Райдон, не понимая, что Тар говорит всерьёз.
Одноглазый напирал, Тар пятился, ёжился, избегая чужих прикосновений. Толпа будто пила его уверенность и сжирала силы. Так и до срыва недалеко.
Я соскользнул с помоста, спрыгнул на нижний уровень и рванул на помощь. Со стороны пассажирских трейлеров раньше меня подоспел Гай.
– Загрузи, чего ты? – уговаривал он одноглазого. – У Тара такое же право перевозить свои вещи, как у всех.
– Вещи, а не мусор, – резонно возразил Райдон. – Фуры не резиновые! Эта рухлядь – куба два в объёме! Мы найдём, чем занять место. Вон одной посуды два поддона!
– Мусор? Рухлядь?.. – голос Тара, ободрённого поддержкой, сорвался на писк. – Половина из них уникальные! Винтовок Лейдера выпущено всего две тысячи экземпляров! Из этой СВ-шки я убил троих одним выстрелом с пятисот двух метров! Мне было четырнадцать! Вот двустволка от Бенелли с зазубриной в стволе! Ты понимаешь? Бенелли не пропускают брака, такая одна в мире! Здесь именной «орёл» с гравировкой, я нашёл его рядом с останками генерала Борха на руинах Катейна… Рухлядь?!
Заметив меня, Райдон сделал ещё более угрюмую морду. Попробуй договорись с таким по-братски после того, как вчера я неслабо ему вмазал. На бычьей шее с выступающими жилами виднелись синие следы моих пальцев, на стриженой башке – нехилая рана от удара о камень, покрытая засохшей кровью. Я зверски заколебался с ним собачиться, но у этого альфы талант нарываться на звездюли. И запах – густой запах альфы, от которого шерсть дыбом вставала. Моя альфья сущность считала Райдона врагом. И это взаимно у нас.
Моя сущность требовала, чтобы дверца трейлера окрасилась кровью из башки Райдона, а я так и остался в памяти клана непобеждённым Большим Дарайном. Именно из-за этой нашей черты нас ненавидели беты. Но пример Халлара показывал, что сила не в этом. Халлар никогда не унижал других альф на глазах у омег, и при этом оставался для этих самых омег – от мала до велика – идеалом.
Я кивнул Райдону, приглашая отойти на пару слов. Одноглазый недоверчиво покосился на меня, но, пожав плечами, пошёл следом. Наученные горьким опытом омеги поспешно расходились перед нами: почти всегда Райдон плюс Дарайн равно замут с кулаками. Старейшине было проще, подумал я: его альфья сущность не ершилась, почуяв кого-то из нас.
– Слушай, я спорить не буду, – сказал я тихо Райдону, когда мы отошли под кабину сорокатонника. – Это мусор, тут ты прав. И исключений ты ни для кого не делаешь, тут ты тоже прав. Порядок прежде всего. Но бывают всё-таки моменты, когда исключение сделать надо. Когда станешь старейшиной, ты уж будь добр, учитывай это, лады? Для Тара эта коллекция намного важнее, чем для Зейна вся вон та его тележка. Это оружие… оно для него как якорь. То, за счёт чего он держится. У него таких якорей очень мало… Понимаешь?
За последние месяцы мы все наблюдали, во что превратился Тар, лишённый главного якоря.
Райдон хмуро молчал, привалившись к кабине. Мои попытки договориться с ним миром заканчивались дракой в большинстве случаев. На этот раз я зашёл с козырей, призывая одноглазого вести себя как будущий старейшина. Типа, даже я признаю его достойным. Хотя, какой из него старейшина, он же безбашенный.
Из-за дверей трейлера подсматривали за нами Айсор, Лэй и Ронник, готовые прийти на помощь координатору. Гай мягко отодвигал омег от Тара, чтоб не касались.
На лесть Райдон повёлся:
– Хрен с ним. Айсор, грузите этот… это дерьмо.
Айсор поднял брови, молча схватил из рук Гая первую коробку из коллекции и понёс укладывать. Видно, в третьей группе не принято было оспаривать даже абсурдные указания координатора.
Мы с Райдоном вернулись к дверям. Айсор укладывал в фургоне вторую коробку, когда красный от гнева Тар взъелся:
– Ты что творишь?!
Омеги испуганно заахали, от громкого крика захныкали малыши.
– Трамбую твой чёртов хлам! – рассердился Айсор, швырнув коробку обратно Гаю в сердцах.
Тар завопил так, что зубы мудрости видно было:
– Ты всё портишь! Как можно ланк положить в одном горизонтальном ряду с ПЛ-14?! Их изобрели в разных десятилетиях! У них даже калибры разные!
– Да и пофиг, – развёл руками Айсор, незнакомый с таровскими чудачествами.
Тот вскипел ещё сильнее:
– Пофиг?! Пофиг?! Чтоб так сказать, надо иметь мышление на уровне таракана! Из следующей вылазки привезу тебе мозг! Пусть у тебя хоть свиной будет!
Айсор гневно засопел. Гай выпустил коробку и загородил от него Тара собой, подняв руки:
– Тихо, тихо! Потом ему влепишь. Сейчас не стоит… Позже объясню.
Райдон фыркнул:
– Ну, всё…
Я остановил его ладонью в грудь:
– Не надо, Райдон! Стой! Давай ты сейчас не услышишь всё, что он орёт, лады? Это не он. Поверь мне. – Кхарнэ, как сложно было это сказать: – Пожалуйста!
Толпа схлынула от нас, подалась ближе к стенам. Омеги выловили бегающих вокруг тележек детей, утянули их, упирающихся, за руки подальше от Тара.
Я указал на поддон:
– Тар, сейчас тут всё правильно сложено?
– Ну конечно, – проскулил он, натягивая шапку на уши.
Я махнул Гаю: помоги. Он ухватился с другой стороны, и вместе мы подняли коллекцию в фургон вместе с поддоном.
– Так лучше, брат? – Я толчком задвинул поддон глубже в фургон – Айсор едва отпрыгнуть успел – и оглянулся на Тара: – Теперь иди и успокойся, хорош барагозить.
Тар цеплялся за шапку, часто дыша.
– Как я могу успокоиться? – заорал он, брызгая слюнями. – А если в дороге что-то перевернётся? Или из ряда выпадет? Никто же не сможет разобраться! Что я буду делать, когда приеду на новое место, а там моё оружие сложено неправильно?! Что?!
Детская беготня прекратилась. Прижимая к себе сыновей, омеги испуганно таращились на Тара. Рисс наверху остановил песню. Повисла тишина, только там и сям шуршали тревожные шепотки. Кхарнэ, а Керис так старался с легендой об арданских сердцеедах…
Айсор с недоумением посмотрел на меня:
– Вы нас разыгрываете?
– Тар, ну не издевайся! – попросил Гай.
– Это вы надо мной издеваетесь! – Казалось, ещё немного, и он зарыдает. – Я всего лишь хочу сохранить порядок! Это вы можете жить без логики! В ваших действиях – никакой закономерности, реакции ваши непредсказуемы! Как я могу заранее продумать своё поведение, если вы без конца меняете и правила, и планы?! Как – если вокруг меня хаос?!
Он хватался за голову, махал руками – псих психом. В последний раз я наблюдал настоящий срыв где-то год назад на вылазке, когда Тар проснулся утром и обнаружил, что Льен спит не слева от него, как всегда, а справа. Мы знали, насколько важны ему его дебильные правила, но сдуру начали спорить. В итоге Тар слетел с катушек. Зрелище реально дикое, поневоле вспомнишь байки Кериса про демонов, вселяющихся в тела. Пришлось угомонить бесноватого апперкотом в солнышко. К тому времени он успел изгадить несколько ящиков добычи, ещё и шею себе ногтями изодрал в кровь за каким-то хреном. В укрытии, помню, словно зима наступила: мы полдня оттирали и себя, и фургон, и само укрытие от рассыпанной муки. А дурик эти полдня продрых, рухнув без сил, как после вязки.
Сейчас я видел: времени у нас немного.
Скакнул к мастерской, пошарил по ящикам и отыскал рулон липкой упаковочной плёнки: каждый коммунский дальнобой такую с собой возит. Запрыгнув в фургон и отпихнув изумлённого Айсора плечом, я туго перетянул таровские коробки плёнкой в несколько слоёв. Всхлипывающий дурик нервно вышагивал туда-сюда перед фургоном и перебирал пальцами. Я окликнул его:
– Тар, видишь? Даже на сантиметр не сместится. Всё крепко. – Моя ладонь похлопала по коробкам. – В новом убежище поддон снимут и поставят на складе, пока ты не приедешь. Ни одна коробка с места не шелохнётся. Вот этот альфа – его зовут Айсор – лично проследит. А сейчас – марш в бокс и успокойся.
Дурик взглянул на меня, полный отчаяния:
– Мне теперь негде успокоиться…
Кхарнэ! Получалось, что без проклятой коллекции бокс Тара перестал быть островком порядка в нашем хаосе. Он сам понимал, что ещё немного – и перестанет себя контролировать, держался, похоже, из последних сил. Вжавшись спиной в дверь фургона, он обхватил себя руками, вперился в одну точку. Из-под стиснутых зубов послышалось знакомое: «ы-ы-ы-и-и-и»…
Я растерянно почесал затылок, переглянулся с озадаченным Гаем. Ну вот, приехали. Что же нам – торчать тут неделю с придурком в неадеквате?..
На помощь пришёл Карвел, помогающий омегам загружать соседний фургон. Стянул с ближайшей полки шерстяное одеяло – Крил робко запротестовал: «Это моё…» – и бросил Тару:
– Давай как на вылазке.
Одеяло шмякнулось на пол у ног Тара, он отшатнулся.
Снаружи это ему всегда помогало, когда сильно перенервничает. Пару часов посидит, укрытый с головой под одеялом – и как новенький. Только не в этот раз:
– Мы же не на вылазке! – завопил он в отчаянии. – Мы дома!
Опять ему, значит, правила рушили. Я кивнул омегам: кыш ещё дальше, не то быть беде. Подняв одеяло, я протянул его дрожащему Тару:
– Бери и вали наружу. Будешь там как будто на вылазке. Дежурный штольню откроет. Ну! Держи и шагай отсюда!
Дурик лишь смотрел на одеяло, будто ему кусок говна суют. Я уже и так понял: идея скверная. Тар и других-то обманывать не умел, а я предлагал ему обмануть самого себя.
– Можешь успокоиться в моём боксе, – неожиданно раздалось сверху. – Там ничего не изменилось, я только шмотки вынес из шкафов.
На мостках над нами стоял смурной Льен с откусанным огурцом в руке. В его боксе, сколоченном прямо над техзалом, Тар прожил три года и всё это время чувствовал себя там вполне комфортно. Могло прокатить.
Сам Льен после родов заходил к себе только за вещами. Ночевал у Кериса или у кого-то из его старших детей: из-за кошмаров с виселицей он не выносил спать один.
Итак, после всех «ненавижу» Льен предлагал Тару помощь. Мне некогда было расценивать, то ли Льен заботился о своём бывшем альфе, то ли нас хотел избавить от хлопот. Ведь эта упрямая омежья морда отлично знала, что такое таровский срыв.
– Иди! Живо! – рявкнул я Тару.
Дурик сорвался с места. Омеги резво расступались перед ним, некоторые аж на жопы попадали. Опустив глаза в пол, Тар взлетел на второй уровень по приставной лестнице, прометнулся мимо Льена, даже не взглянув на него. Дверь бокса хлопнула так, что пыхнуло слежавшейся пылью из щелей между досками:
хлобысь!
По пещере прокатилось эхо.
В полной тишине раздался оглушительный хруст огурца. Все, как один, уставились на безразлично жующего Льена. Он развёл руками:
– Фто?
– Мы знали, что ты не совсем пропащий, – послышалось из фургона. Качая на руках младшего альфёнка, Керис впервые за последние три месяца смотрел на Льена с одобрением.
И, как по команде, клан снова ожил. Забегали дети, заскрипели тележки, зазвенели омежьи голоса. Пронесло вроде.
– Подгоняй, подгоняй, – замахали альфы Зейну, который бросил свой багаж у трейлера, спасаясь от чокнутого Тара.
Скрестив руки на груди, Райдон продолжал следить за погрузкой. Заметив, что я всё ещё рядом, скривился:
– Как вы с ним охотитесь?
– Он стрелок безупречный, – похвастался я. – Никогда не промахивается.
Райдон протянул лениво:
– Да ла-а-ан заливать.
– На моей памяти – никогда…
И что касается надёжности и ответственности – на Тара равняться можно. Я не променял бы его ни на кого в клане.
– Слышь… это… – Одноглазый замялся, словно ему тяжело было говорить несвойственные для него слова. – Удачи вам. В Саарде… Клёвая у вас группа… Клёво, что вы так друг за друга… – Он напрягся ещё больше и в итоге выдавил: – Да и ты, в принципе, нормальный тип… Если ты за пару километров. А когда ближе, ты жутко меня бесишь.
Вот те на! Единственный глаз Райдона косился на меня без обычной угрюмости, а на губах – я мог поклясться – застыло что-то вроде кривой улыбки. Но я выдохся на лести про старейшину. Лимит моего дружелюбия к Райдону на этом был исчерпан, а то и в минус ушёл. На то, чтобы достойно ответить на его предложение мира, меня не хватило.
– Бывай, – бросил я небрежно и направился к Риссу.
Сзади шуршала, поднимаясь, смазанная каменная плита, распахивая штольню. Снаружи чернела гриардская ночь без единого просвета. Первый забитый омегами и детьми грузовик под управлением Сароса зарычал движком и покатился к выезду. Вегард и Туз пломбировали дверь второго грузовика и заполняли путевые документы.
Белые трейлеры с логотипами мебельных компаний увозили в неизвестность шестнадцать моих крохотных сокровищ и семнадцатого, дремлющего у Сино под сердцем – всё, ради чего я жил до сих пор. Мои личные якоря. Я, не справившись со своей зависимостью от омеги, их просто бросил.
С помоста на верхнем уровне равнодушный Рисс снова заполнял пустеющую пещеру жёстким гитарным боем:
И наша задача проста,
поверьте:
оставить сомнения и
посметь.
Ведь те, кто не смеет,
боятся смерти,
а тех, кто посмеет,
боится смерть.
Мы с Риссом вышли под высокие своды техзала, и отголосок былого страха коснулся меня ледяной лапой. Рисс полтора месяца собирал парник под открытым небом, и уже забываться начала его боязнь больших пространств. Но вот такие отголоски остались.
– Хочу попрощаться с Керисом, – шепнул мне малыш и направился к приставной лестнице, ведущей на нижний уровень.
Я облокотился на перила, тупо глядя на трейлеры внизу. Ныли счёсанные о камень костяшки пальцев, на них подсыхала кровь. При мыслях о многоэтажной громаде Саарда наваливалась лютая усталость. Это было категорически, катастрофически не моё.
Я всего лишь хотел бы спокойно жить рядом с истинным омегой и растить маленьких дарайнов. Возможно, я стал бы каким-нибудь столяром. Или фермером, сажал бы кукурузу. Клёво, наверное, знать, что твою кукурузу продают в каждой овощной лавке округа… Я рассекал бы на фермерском тракторе по бескрайним полям и ни за что на свете даже за десяток километров не подъехал бы к городу по своей воле. Вот что моё.
Ну или, на крайняк – продуманная вылазка. Выследить, выстрелить, угнать, перегрузить, спрятать. Быстро, чётко, без лишних движений и сюрпризов и под полным моим контролем. А не вот это вот всё…
Внизу, в техзале, при свете всех ламп вторая группа заканчивала оборудовать трейлеры. Сорокатонник был готов к перевозке нашего барахла, три остальных трейлера альфы приспособили для пассажиров. Стены обложили пятисантиметровым звукоизолятором: нельзя, чтоб шакалы на постах услышали внутри детский рёв. Огородили загон для коз, в другом трейлере установили клетки для домашней птицы.
На всю длину вдоль стен наделали полок в три этажа с верёвочными лесенками для подъёма и страховочными ремнями, чтоб дети не падали в дороге. Тесно, конечно, будет, но это ненадолго.
Где-то уже лежали матрасы и одеяла с подушками – омеги заранее занимали места. Под полками виднелись спайки бутылок с водой, коробки с крекерами, стопки полотенец, детские горшки…
В потолке каждого трейлера проделали вентиляционные люки. Сварочный аппарат сжёг при этом немерено горючки. К тому же, не выдержав напряжения, крякнул основной генератор, пришлось заводить запасной. Зато на люках уже подсыхала воняющая на весь техзал белая краска. Снаружи крыши трейлеров будут казаться сплошными, как им и положено.
Заляпанные краской и обсыпанные опилками альфы расположились в мастерской на перекус. Очаровашка Анхель (кстати, родивший на днях чудного омежку в два триста весом – Заннир был жуть как горд сыночком) притащил работающим здоровенную миску румяных лепёшек и горячий чайник.
Милота. Меня прям зависть ущипнула. Вся компания вскоре двинет в путешествие, и на новом месте будет снова зажимать омег и беситься с детьми. Иногда, возможно, вспомнят и нас с традиционным «вечная память», приложив кулак к сердцу…
Что ж, заколдованный или нет, я уже на это согласился. Омегин прихвостень, классика. Куда он, туда и я.
Глухо цокали алюминиевые кружки. Устроившийся на диване Вегард неторопливо дул на чай, Туз и Сарос, рассевшись на верстаках, увлечённо чавкали лепёшками, жующий Заннир на диване жался плечом к Анхелю. Почему-то вспомнилось, как мило Анхель повизгивает, когда кончает.
У Тара аппетита не было: кружка так и стояла нетронутой, ванильный аромат лепёшек его тоже не соблазнил. Дурик расположился на полу перед издохшим генератором, скрестив ноги. С момента нашей отсидки в карцере я его только издали и видел: мы с Риссом на вылазках, он тут всё время.
Рана от зубов так и не зажила: рука Тара всё ещё была замотана грязнючими лохмотами. На сине-красной шапке белело пятно краски; уделанные маслом пальцы вертели засранный фильтр. На лоскутах ветоши, разложенных вокруг, красовались аккуратные рядочки запчастей.
Генератор, конечно, не оружие, с которым Тар мог возиться хоть целый день, но, похоже, он в кои-то веки приятно проводил время. Даже немой режим отключил, болтал о чём-то со второй группой. Не успел я за Тара порадоваться, как прислушался, о чём они там трещат, и радость моя скукожилась. Альфы, которым я доверил Тара в самый сложный для него период, бессовестно глумились над ним.
– Неужели не чешется нигде? – докапывался до него Сарос.
– Нет. – Тар покачал головой, бесстрастный, как тапок. – Я моюсь с мылом утром и вечером.
Ну точно, потеха шла: альфы давились чаем, сдерживая хохот. Туз спросил с набитым ртом:
– Как так можно вообще? Ты когда последний раз палку кидал?
Тар задумался:
– Лет в семь, наверно. – Эти сволочи снова сдавленно захихикали, но он и ухом не повёл. – Мы пережидали в Диборском лесу в землянке. Мне было скучно, и я приручил волчонка. Кидал палку, он приносил её… Потом отец решил перебраться в предгорья. Пришлось волчонка оставить.
Его ладонь, обмотанная замусоленной тряпкой, накрыла карман рубашки, где сердце. Неужели он до сих пор таскал с собой фоторобот, который я дал ему в карцере? Думали те коммуны, которые рисовали Тара, что он будет беречь их картинку, как драгоценный артефакт?
Альфы второй группы не замечали и не понимали, насколько дороги для него воспоминания об отце.
Заннир лыбился, поглаживая Анхеля по бедру:
– Тар, наверно, одноглазого змея по пять раз на день душит. Вот и обходится без палок.
И не стрёмно им было куражиться над ним при Анхеле? Наоборот, присутствие омеги будто распаляло их ещё сильнее. До меня не сразу дошло: придурковатость Тара подчёркивала их якобы крутизну. Такое сложно понять тому, чья крутизна не нуждается в подчёркивании. Правда, напрасно альфы старались: сам Анхель не разделял их подколок и смотрел на Тара с сожалением.
Дурик не вкурил, чего все скалятся, и тоже улыбнулся краем губ на всякий случай. Неискренняя лыба у него всегда выходила неестественной. Ну, хоть такая – я уже забыл, когда его улыбающимся видел.
– Душить змей мне не приходилось, – заявил Тар, разглядывая свечи из генератора. – Но, думаю, я смог бы. Правда, в случае со змеем удушение малоэффективно: мне плохо известно строение его дыхательной системы. Палки тоже не лучший вариант. Я бы использовал режущее или рубящее оружие, к примеру, топор. Если разделить змея поперечными разрезами на две или больше частей, он перестанет функционировать как единый организм, и цель будет достигнута. Это вернее, чем душить.
Тар уложил свечу ровно в центр куска ветоши и полез в кишки генератора с гаечным ключом.
– Единый организм! – Сарос фыркнул, разбрызгивая чай.
Заннир скорчил рожу:
– Это жесть! Его топором?!
– Можно свиноколом. – Тар равнодушно пожал плечами. – Да хоть кухонным ножом. Но если змей попадётся крупный, как питон, он и сам меня задушит. Змей к тому же одноглазый, что говорит о боевом опыте. Такого я бил бы издали выстрелом в голову разрывной пулей, лучше всего МД-17 с контактным взрывателем. Или гранатой, например, противопехотной ППГ-8, тогда питона посечёт шрапнелью. Даже если мгновенно не умрёт, он перестанет представлять угрозу.
Клоуны продолжали паясничать:
– О-у-у-у-у, милосердный Отец-Альфа! Шрапнелью!
– Свиноколом!
Даже Вегард закатился хохотом, не выдержал. Не зря я сомневался в его умственных способностях. Мы в детстве и сами ржали, когда Тар нёс галиматью с умным видом, но то было в детстве. Разве я битых полчаса не втолковывал Вегарду, что у Тара туго с двойными смыслами? Вот же… гнусь гнусная.
Я крикнул сверху:
– Весело, Вегард? Тар ещё жизнь тебе не спасал?
Смех затих. Альфы с усиленным вниманием занялись лепёшками, пряча взгляды. Допёрли, наконец, как неприглядно смотрится со стороны эта клоунада.
Тар допёр тоже. Выключив улыбку, он застыл, перевязанная рука замерла вместе с ключом в недрах генератора. Похоже, перебирая, что именно в его словах могло рассмешить, Тар вообще вылетел в аут. Слишком много вариантов, процессор завис. Вегард с упрёком глянул на меня, типа: ну нахрена, всё ж хорошо было?
– Они ничего плохого не сказали. – Анхель потянулся погладить дурика по плечу. – Не заморачивайся.
Альфы дёрнулись:
– Не надо!
– Анхель!
– Не тронь!
Видать, во второй группе уже были научены горьким опытом. Когда Тар выведен из равновесия, прикосновения чужих его бесят. Чужие для него все, кроме Льена.
Заннир успел перехватить руку Анхеля, состроил ему злую рожу, мол, совсем сдурел? Тар вскочил и молча зашагал к тоннелю, ведущему в его бокс. Обиделся.
Заннир возмутился:
– Кхарнэ, Анхель! Видишь же – нервный он! Чего вы все трогать его лезете? Наиль, Зейн, ты туда же… В лазарет охота?
Анхель вздохнул, уставившись на раскуроченный генератор:
– Легонько хотел. Жалко его. Он добрый… И красивый.
Альфы жевать бросили. Я ухмыльнулся: надо же было такое ляпнуть? Добрый снайпер. Это как честный чиновник. Или влюблённый бета… Халлар как-то сказал, что ум для омеги необязателен. Чувство вкуса, видимо, тоже.
– Красивый? – Туз охренел.
– Был бы вообще шикарный, – заявил Анхель. – Коммуны, твари, такого альфу испортили…
Никогда я не научусь понимать омег. Разберись попробуй: то ли шутит, то ли перед нами кокетничает, типа ревность вызывает? Мордаха грустная вроде. Но только полный слепец мог заявить такое про Тара всерьёз, так ведь?
– Что вы так смотрите? – удивился Анхель. – Керис говорил, что раньше все омеги кипятком ссались от арданцев. Но они в брак вступали только в своих арданских кланах, где все потомственные военные. Те омеги на нашем месте за Тара бы передрались. А если б он ещё и целый был…
Прикалывается, понял я. Керис молодец, достоверную байку придумал. Может, омеги действительно купятся и перестанут от Тара шарахаться? Глядишь, кто-нибудь его и разморозит. А по правде, какая разница теперь – кто арданец, кто хеттанин? Народов больше нет.
Анхель указал на миску с остатками лепёшек:
– Не поел. Может, отнести ему? Куда он ушёл-то?
Хмурый Заннир по-хозяйски придавил омежье бедро к дивану:
– Пошёл книгу писать «Длительное воздержание и его последствия». Сиди.
Я влез:
– Вижу, вам его хер покоя не даёт.
Зря Анхель начал в их присутствии Тара нахваливать. Это не добавит дурику во второй группе хорошего отношения.
За Заннира заступился Вегард, примиряюще развёл руками:
– Дарайн, чего ты кипятишься? Ты с ним не бываешь постоянно, а мы бываем. Его от любой мелочи трясёт. Дальше нельзя. Гай рассказывал, как его срывает. Мы так поняли, что всем мало не покажется. А у нас тут дети. У нас тут омеги.
Сарос поддержал своего координатора:
– Мы ему прямым текстом: хорош в бету играть, иди к омегам, расслабься. Всё равно найдутся, – он покосился на Анхеля, – кто благотворительную помощь окажет. Не идёт.
– Он бы ещё попробовал не жрать, – подгавкнул Туз. – И не дышать.
Анхель вмешался:
– Чего вы пристали? Не хочет он…
– Кто не хочет?! – поразился Вегард. – Двадцатилетний альфа – год без вязки? Ага, как же, не хочет он. От жадности это всё. Бздит, что пока он будет с омегой занят, Льен потечёт и с кем-то в боксе закроется. Каждые два часа проверять его бегает, в режиме двадцать четыре на семь. Даже виски свой сосать перестал. Если бы Льен жаровню возле бокса не разжигал, Тар под его дверью ночевал бы.
Другого альфу давно бы накрыло, подумал я. Даже без врождённых сбоев в башке. В моей взрослой жизни был всего один месяц без вязки, это когда я валялся в лазарете с дырой в бедре от пули. К концу месяца начался уже такой писькочёс, что хоть вешайся. Омеги беременные там без конца топтались, не скажешь ведь: милые, погуляйте, мне надо побыть одному. Вечно занятый Абир мои подкаты игнорировал, а настаивать я не решался: тогда лекарь казался неприступной ледяной крепостью. К тому же было безумно стыдно за мой провал на вылазке, из-за которого меня и подстрелили.
Когда я, наконец, сумел дошкондыбать на костылях до Большого зала, мимо течного Кайси пройти не смог. Откуда и силы взялись? Гай и Карвел выхватили костылём, а я в боксе вырубился от потери крови прямо на омеге и загремел в лазарет ещё на неделю.
Кровью поделился со мной Халлар. Ох, и ярился на меня – жуть! Он думал, я сдохну по своей дури и сокращу его и так куцую армию… Кстати, дотрахивать Кайси довелось тогда Карвелу, но, как он ни ждал рыжего сына, Марик родился светлым и голубоглазым…
Короче, ясно, почему во второй группе не могли поверить в происходящее. У нас организм так устроен, что заставляет лезть на омегу даже с риском для жизни. А уж когда вязки больше месяца не было, власть полностью захватывает та голова, которая нижняя. Поведение Тара за гранью фантастики. На его нервах можно автомобильные мосты вешать.
Альфы и Анхель выжидающе задрали ко мне бошки, будто я им сейчас р-р-раз – и выдам решение.
– Такая вот хрень… с истинными, – объявил я как эксперт.
Ещё какая хрень. Разве помешали бы клану пара-тройка дополнительных малышей, умеющих определять размеры без рулетки, а скорость без спидометра? Но нет, полезная наследственность пропадает почём зря…
Что ж, завтра детей и омег увезут. Если за эту неделю забуянит Тар – да и фиг с ним, ломать и травмировать тут будет нечего и некого. А в Саарде нам всё равно всем трындец. Вероятность выше девяноста процентов, как Тар любит говорить.
Из кухонного тоннеля показался Керис, поднялся ко мне по приставной лестнице. Запыхался, распущенные локоны растрепались по плечам.
– Дарайн, это правда?! – Он схватил меня за локоть. – То, что сказал Рисс – правда?
К сожалению. Хотел бы я, чтобы это было неправдой.
Керис потянул меня в тоннель, прочь от недоумевающих взглядов второй группы. Толкнув дверь ближайшего бокса – это оказался бокс Эргила – затянул меня внутрь:
– Дарайн, я тебя не узнаю! Ладно Рисс – он счастлив до небес, что вы пленников освободите. Но ты же всегда сначала думаешь, потом говоришь. Как ты мог на это согласиться?
Я включил светоуказку и уселся на голые доски ложа. Керис, если заведётся, это надолго.
Судя по раскрытым пустым ящикам комодов, Эргил уже собрал вещи. Матрас с ложа перекочевал в трейлер, смотанный в рулон ковёр с пола стоял в углу. Рядом одиноко валялись заношенные ползунки с розовыми котятами.
– Дарайн, послушай. – Керис плюхнулся передо мной прямо на пыльный деревянный пол, ухватил за руки. – Ты не обязан подчиняться Халлару! Ещё можно всё отменить. Откажись ехать, запрети Риссу. Карвел и Гай идут не за Халларом, а за тобой. Ты останешься – они тоже. А без вас в Саарде делать нечего!
– Я думал, вы с Халларом заодно.
– Мы с ним были заодно, – рявкнул Керис, – пока он не скармливал своему мертвецу тех, кто мне дорог!
– Чего?
Я испугался: всегда полный спокойного достоинства омега выглядел бешеным. Сверкали карие глаза, тёмные от готовки пальцы сжимали мой локоть мощной хваткой.
– А ты сам не понял? – прошипел Керис гневно. – Он даже отдал Риссу его шарф! Я ещё гадал, что бы это значило? А вот что – он подарил Рисса своему Мио! Всех вас, всю вылазку в Саард он посвятил этому трупу! Чёртов торчок уже сгнил давно, а всё не может Халлара отпустить!
Керис имел обыкновение ударяться во всякое сверхъестественное, но это уже было слишком. Я и не подозревал, что он недолюбливает покойного омегу Халлара.
Я погладил его по плечу, по мягким локонам, перетянутым ремешком на лбу:
– Мне кажется, ты преувеличиваешь. Руку не дави, пожалуйста.
– Очнись, Дарайн! – Хватка пальцев ослабла. – Этот шарф – всё, что осталось у Халлара от Мио. Ты думаешь, он отдал бы его просто так? Халлар не надеется вернуться! Он отметил шарфом свой прощальный подарок! Под прикрытием Рисса он приведёт в Саард группу смертников!
Я вспомнил, что мне стало не по себе, когда Рисс рассказал, кому принадлежал этот грёбаный шарф. Я предчувствовал, что ни к чему хорошему это не ведёт. Так, собственно, и вышло, ничего доброго от поездки в Саард можно не ждать.
Но какого хрена Керис усерается тут, доказывая, что Халлар хочет нас подставить? Халлар, который вытащил нас с помойки, вырастил и всегда был честен с нами? Халлар не спал неделями, когда руководил обустройством Гриарда и укрытий, он рисковал жизнью, когда в одиночку обносил коммунские фермы, чтобы кормить нас, мелких; он воровал бензин на стоянках, чтобы научить нас водить фуры; протаранив полицейскую машину, спас группу Вегарда ценой своего здоровья. Он делился с нами временем и знаниями, делился своей универсальной кровью и кожей с ранеными, последним куском хлеба и течными омегами – эти всё норовили спрятаться за его спиной от нас, дурных-неопытных, а Халлар их гнал. И теперь Керис будет мне заливать, что Халлар растил нас на убой? Ради того, чтобы мы забрали с собой на тот свет побольше коммун? Бредятина конченая.
– Этот шарф – просто кусок шёлковой тряпки, – сказал я. – Он прикрывает татуировку на шее. Успокойся.
– Кхарнэ! Не можешь мозги включить, включи сердце! – Упрямый Керис перевернул моё запястье, там розовела полоска шрама, оставленного Риссом в нашу первую вязку. – На тебе тоже метка истинного. Разве ты на месте Халлара не потратил бы жизнь на то, чтоб отомстить за Рисса?
Сказал тоже. Такой вариант мне даже представлять было больно.
– Не знаю… Не знаю я… Столько лет прошло… У Халлара и метки давно нет. Совсем забыть, конечно, нельзя, но…
– Что ему эти годы? – перебил Керис. – Дарайн, пока вы росли, я восемь лет рожал его детей. Я успел забыть, что такое вязка с альфой, который хочет именно меня. Наш с тобой Вайлин – первый ребёнок в клане, зачатый с чистой душой. Между мной и тобой не было третьего! А за Халларом всегда стоит эта тень. Мио не даёт ему покоя! Тянет из него силы и требует мести!
– Перестань, не настолько всё…
– Не настолько? Да Халлар передёргивается до сих пор при одном упоминании об истинных омегах! Ты слышал, чтобы он когда-нибудь смеялся? Никто не слышал. Ни разу. Он живёт этой болью. Если спросишь его, как давно погиб Мио, он ответит тебе с точностью до дня. Омеги, дети, Льен – они все для него второсортные суррогаты. Чтобы не было так пусто.
Похоже, Керис реально верил в свою придумку. Его низкий хрипловатый голос дрожал, высокий излом ухоженных бровей подчёркивал складки на лбу, а горестный взгляд – морщинки вокруг глаз. Лет в двадцать Керис был прекрасен, но годы жизни в пещере – сложное испытание для внешности. Я только сейчас заметил складки на его шее, уже не исчезающие при повороте головы, светло-коричневые пятна на скулах, белые проблески в каштановых волосах… Керис находился на закате омежьей красоты, но так и не испытал настоящей любви, как в его сказках и песнях. И ненавидел Мио, который этой любви успел хватануть через край.
Он снова взял меня за руку, заглянул в глаза:
– Откажись, Дарайн. Тебе это не нужно.
Керис ещё не понял, что его омежьи приёмчики больше на меня не действуют. Ни его близость, ни прикосновения, ни нежный аромат. И в паху, и в душе – полный штиль. Я под властью другого очарования.
Я отвернулся, разглядывая кроватку Притта в углу, которую чинил недавно. Послушный Эргил не стал расписывать её ромашками вновь, умница. Как я и велел, намалевал пушек: тут и винтовка, и майкар, и короткоствольный ланс. Притт, наверно, скакал от радости. Теперь эту красоту придётся бросить здесь. Позаботятся ли Райдон с Вегардом о том, где будут спать мои дети?
– Зачем гибнуть по приказу Халлара? – не унимался Керис. – Зачем тебе его месть? Кхарнэ, этот мертвец вообще того не стоит! Спроси Абира: Мио фон Саброн был наркоманом на последней стадии на пятнадцать лет старше Халлара! Его даже кровная семья изгнала!
– Ты сказал – фон Саброн?
– Какая сейчас разница? – вздохнул Керис. – Да. Мио и Льен Старший родные братья… были. Аристократы с родословной в десятки поколений. Что один, что второй совершили мезальянс.
– Меза?..
– Неравный брак. С альфами из незнатных родов. Льен Старший хотя бы за автомобильного магната вышел, его муж Азари был принят в высшее общество. Не как равный, но всё же… А Мио… Родители Халлара тренировали детей в спортивной школе. Саардский средний класс, почти голытьба. Фон Сабронам точно не чета. Они с Халларом и брак не регистрировали.
Вот это новости! Я оживился:
– Значит, неспроста Халлар за Льеном ухлёстывает? Они с Мио одной крови!
– Может, дело и в этом, – предположил Керис. – Возможно, Халлар неравнодушен к их породе. А может, и внешнее сходство есть. Я не видел Мио, не знаю. Но говорю же, никакой Льен не заменит ему…
– Подожди… А сам Льен знает, что Халлар его родственник? Почему вы об этом не говорили?
– Какой он родственник? – Керис отмахнулся. – Сожитель его дяди. Халлар не станет никому рассказывать, ты что? Тогда придётся рассказать, каким его Мио был ничтожеством. Я же говорю, наркоман, позор всего рода. Воровал дома, обманывал. Семья от него отказалась, даже родной брат. Льен Старший любил его, но всех денег его мужа с их концерном «Шеро» не хватило бы, чтобы спасти Мио. А ещё порочное родство могло навредить бизнесу. Вот в семье и забыли о пропащем родственничке.
Расстроенный Керис сел на доски рядом со мной, откинул за спину длинные волосы. Я превратился в слух: в клане не принято было даже имя Мио упоминать, как и излишне интересоваться довоенным прошлым Халлара. Ну, фермер и фермер. А что, как, почему?..
– Халлар на Мио где-то в городе наткнулся, – сказал Керис. – Этот торчок уже разлагался вживую. Я от Абира узнал. Халлару было пятнадцать, только-только до вязки дорос. А этот… тридцатилетняя подстилка. На химии сидел. Уже невменяемый, торговал минетом за дозу... Халлар узнал истинного и пропал. Школу бросил. Его родители были против зятя-наркомана, он бросил и семью. Пришлось залезть в долги по уши, но он купил развалюху-ферму и древний костотряс на колёсах. Насильно вынес Мио из притона и увёз из Саарда подальше от его наркоманских дружков.
– Вот почему он не закончил школу…
– Безнадёжная затея, – кивнул Керис. – Мио рвался обратно, приходилось на цепи держать. У Халлара не было ни гроша на лечение. Да и не помогли бы клиники, семья фон Саброн давно всё перепробовала. Халлар решил вытащить его сам. – Керис вздохнул прерывисто. – У Мио течку можно было не ждать, организм отказывал. Пришлось накачать его «гилчем». Это такой нелегальный препарат. Его принимали проститутки, чтобы вызвать течку; вязка с течным омегой стоила о-о-очень дорого… У Халлара не было ни денег, ни времени их искать, и, чтобы добыть «гилч», он пошёл на убийство. Голыми руками. Дилеру-бете череп расколол. Речь шла об истинном, вот тормоза и отключились. В общем, Халлар натолкал «гилча» Мио в глотку, вызвал течку и пометил этот полутруп.
Я охнул: ни фига себе! Это вам не пугливого Рисса пометить, который боялся пещерных залов и малышни и бросал в меня своим страхом. Каково взвалить на себя наркоманскую ломку? Разделить с омегой страдания, чтобы заставить его снова чувствовать: надежду, удовольствие, нежность, желание жить…
– Ты представляешь риск, Дарайн? – Керис взволнованно сцепил пальцы. – Метка могла Халлара самого утянуть на дно! Но он сумел на себе вытащить Мио из зависимости! Это какая воля нужна?! А потом сделал из него икону. Землю под ним целовал! Он был счастлив жить с омегой, который никогда больше не потечёт и не родит! Да ещё в дикой глуши, подальше от цивилизации и соблазнов, чтоб рецидива не вызвать!
– ?
– Чтоб он не начал колоться снова. Мио все десять лет ферму не покидал…
– Значит, Льен их не знал? Наш Льен.
Керис покачал головой:
– Они не виделись. Халлара и Мио согнала с фермы зачистка. Саард захватили, Льен Старший с мужем укрылись на вилле Азари в лесу. Думали, туда война не дойдёт. Они тогда впервые за всё время связались с Мио и предложили к ним перебраться. Всё-таки мощные стены – это не развалюха посреди полей. Было уже не до семейных разногласий, выжить бы. Халлар и Мио согласились. С ними поехал Абир. Случайно. Он был их приятелем. Везде бандиты рыскали; одинокие омеги прибивались хоть к какому-нибудь альфе, который мог бы защитить. Я вот не успел ни к кому прибиться… Но Халлар с Мио опоздали. Азари ещё верили, что генерала Сорро остановят, и война прекратится, поэтому на вилле оставались слуги-беты. Они там много лет работали, никто не предполагал, что они взбунтуются. Слуги напали на хозяев, повесили всю семью и ушли к добровольческим дивизиям. Четверо остались мародёрствовать. Халлар успел малыша Льена с виселицы снять, и их заметили. Бой начался. Из оружия – вилы из теплицы, лопаты, кому что под руку попалось. Халлару и вилы-то не понадобились. Что такое четверо бет против альфы в гневе? Но Мио в том бою погиб. От стекла.
Меня передёрнуло. Вряд ли есть для альфы что-то тяжелее, чем умирающий на его глазах истинный омега. Осколок стекла, торчащий из живота, так и не выносившего ни одного младенца, кровь на руках.
Кровь Рисса на моих руках.
Так ясно это представилось: тускнеющие глаза Рисса, запрокинутая голова на моих коленях, мягкие кудри в крови и хрип умирающего. Ураган его предсмертного ужаса и отчаяния, переданный мне, обрывается, и я остаюсь один в пустоте, где больше никогда не будет ничего светлого…
Кхарнэ, ну хватит! Сейчас Рисс прибежит узнавать, что случилось такого, отчего я разнервничался.
– Он до сих пор не принял это, – сказал Керис. – Мертвец не даёт ему жить. Халлар просто ждёт, когда сможет отомстить. Эта навязчивая идея мешает ему трезво мыслить! Иначе он бы понял, что мы не можем позволить себе рисковать жизнью двоих омег и пятерых альф! Нас слишком мало, а Халлар ещё и ведёт тех, кто незаменим! Гай – единственный альфа, кто может появиться снаружи днём, Льен лучший водитель, Тар стрелок от бога, Рисса даже оценить трудно. Да и старейшина у нас только один. У клана и так шансы на выживание не ахти, а без вас они совсем рухнут!
Меня, значит, он к незаменимым не относил. Керис не за нас беспокоился, а за себя. Просчитывал, что с ним будет без нас. Понятное беспокойство, чего уж там.
– Когда Халлар привёл меня в клан, я пообещал себе, что помешаю ему наделать ошибок. – Керис давил своё. – Вылазка в Саард – это огромная ошибка. Я готов был мириться с присутствием Мио в постели, но теперь он требует крови, а с этим я мириться не хочу. Дарайн, сейчас их жизни зависят от тебя. Иди к Халлару! Доводов он не послушает, он не может противиться желанию истинного. Просто откажись ехать! Умоляю, не соглашайся! Я не хочу потерять вас… Особенно тебя. Дарайн, милый мой… Прошу тебя…
Горячая ладонь накрыла мою, Керис ожидающе уставился на меня из-под вскинутых бровей. Дорогой Керис, всегда готовый выслушать, поддержать и помочь, моя тихая гавань. Я столь многим был обязан любимому учителю. А Вайлин особенно сроднил нас. Керис ни разу ни о чём меня так сильно не просил.
Его карие глаза напряжённо искали ответ в моих. Я, конечно, осознавал, что набег на Институт скорее всего закончится тем, что нас всех на ноль помножат. Но было уже позно. Керис ошибался. Жизни тех, кто отправится в Саард, зависели не от меня. Я тоже не мог противиться желанию истинного. Сегодня он окончательно захватил надо мной власть.
Моё молчание всё объяснило мудрому омеге.
– Рисс… – шепнул он обречённо. Не упрекал, прекрасно понимая альфьи слабости.
Казалось бы, Рисс – мягкая глина, лепи из него, что хочешь. Но после всех лекций Кериса и разговоров с нами у Рисса всё равно какие-то свои понятия о хорошем и плохом, о правильном и неправильном. Ещё в Ласау он показал свою упёртость, когда уговаривал меня оставить жизнь пастуху. Не переубедишь его, будет упрямиться до последнего. И кто теперь глина?
Я виновато отвернулся. Затеял всю катавасию Халлар, но теперь именно я почему-то чувствовал себя так, будто всех подставил.
– Не вини себя, Дарайн, – вздохнул Керис, снова угадавший мои мысли. – Даже я не смог переубедить Рисса. А тебе спорить с ним вообще против шерсти. Вы не виноваты – ни ты, ни Халлар… Ну, иди сюда.
Керис всегда чувствовал, что мне нужно. Растянувшись на голых досках ложа, я примостил голову у него на коленях. Горячая ладонь погладила меня по макушке, ласковые пальцы прошлись по щеке, по виску, разгладили озабоченные морщинки на лбу, заставляя полностью расслабиться.
– Всё собирался сказать, да времени не было... Я горжусь тобой, Дарайн. То, что ты сделал в Ласау… это было реально круто. Вряд ли сам Халлар справился бы лучше.
– Нельзя было прятаться за Льена, – покаялся я. – Нужно было стрелять по ногам из-под «Челдона». Берцы без брони, им бы ступни оторвало. Болевой шок, деморализация. И добить.
Керис мягко возразил:
– Это сейчас ты придумал более рациональный выход. А там времени на выдумки не было. Но ты снова показал свой талант находить решение в опасный момент. Не просто так тебя считают лучшим координатором. Группа жива благодаря тебе.
– Халлар сказал – повезло, – нажаловался я, расплываясь от похвалы. Горячие пальцы скребли меня за ухом, хотелось зажмуриться и мурлыкать.
– Он за своего бесценного Льена рассердился. Слушай его больше. Такое не объяснишь просто удачей. Это была продуманная и блестяще выполненная операция. Когда Халлар перебесится, он это признает. Кто-нибудь из альф может похвастаться, что в одиночку разнёс отряд опровцев? То-то же. Не представляю, сколько смелости для этого нужно…
Я прикрыл глаза. Ладонь Кериса нежно касалась шеи, гладила затылок, плечи. Меня покрыло сладкими мурашками до кончиков пальцев. Бесподобное умиротворение – будто после долгого пути вернулся домой, где меня всегда ждут и любят безо всяких условий. Просто любят.
Риссу в голову не приходило меня приласкать. Возможно, это был последний раз в жизни, когда меня вот так хвалили и гладили по голове.
на следующий день
Гриард ещё не видел такой суматохи. С полудня весь клан роился вокруг трейлеров, загружая вещи. Взбудораженные омеги бесконечной вереницей катили из тоннелей тележки с ящиками и тюками. Толчею усугубляли мелкие шиложопые баламуты, которые носились по техзалу и лезли под ноги, растревоженные грядущим приключением. Унять их беготню сейчас не смог бы даже Халлар.
В распахнутой пасти сорокатонника Айсор принимал грузы. Лэй и Ронник подавали, ласково оттесняли омег, которые беспокоились за своё барахло: «Тут дракончики, не раздавите их, Карвел для Мо вырезал».
Сбивающийся с ног Райдон руководил погрузкой. Делить на всех место в сорокатоннике приходилось с боем: омегам тяжело было расстаться с дорогими сердцу мелочами.
– Ты не слышал, что Халлар сказал? – воевал Райдон с Альвиром. – До холодов три месяца, тёплые вещи привезём другим рейсом! Выкладывай. Это тоже… Нет, не подлизывайся… Перестань, дети смотрят! Следующий!
Передав багаж в грузовой трейлер, омеги располагались на полках для пассажиров. Там творился ещё больший бедлам. Переполошённая мелкотня визжала, ревела, пищала и скакала по полкам, висла на страховочных ремнях, отцовских шеях и даже на краю люка в потолке, бросалась игрушками и затевала драки, выбивая из матрасов пыль босыми пятками.
Керис в который раз пытался пересчитать по головам своё потомство, сбивался и начинал заново. Притворяясь спокойным, Кайси объяснял разочарованным старшеньким, что окон в фургоне нет, и ничего видно не будет. Под дверью трейлера рыдал в голос Эргил, пряча лицо в объятиях Гая. Гормональная истерика, у беременных случается. Причина у Эргила была: его будущий сын мог никогда не увидеть отца-альфу.
А над всей суетой разливались эхом по сводам звучание струн и сильный голос Рисса. Малыш хотел попрощаться с гитарой Кериса, которую успел полюбить.
Мы с ним уселись прямо на помосте на втором уровне и, свесив ноги, взирали на погрузку внизу. Рисс терзал струны, на этот раз лишённый толпы благоговеющих слушателей. Благоговел один я. Его песня перекрывала гомон голосов и своим волшебством обостряла чувства до предела. И тоску мою от разлуки с Гриардом, и мой страх перед будущим. И бесконечное преклонение перед талантом суперкатегории. Я не был достоин и кончика ногтя такого омеги, но именно я вжимался в его крепкое тело сегодня ночью. Чудо.
Голос Рисса взлетал над залом под рваный гитарный бой.
Побед мы не просим,
берём их сами.
Один к миллиону –
неравный бой.
Но дерзость и вера
шагают с нами,
отстанут – так свидимся за
чертой.
Я не знал, понимает ли Рисс, о чём поёт? Чувствует ли свою силу, которая тащит в Саард меня, а со мной ещё шестерых? Что вело его? Непонятно откуда взявшееся желание освободить суперомег, о существовании которых рассказали ему мы? Я чувствовал каждую его эмоцию, изучил каждый миллиметр его тела, но по-прежнему совершенно не знал Рисса. Лошадка – темнее некуда.
Кто-то прикоснулся к моему плечу. За спиной стоял Вайлин, смущённо теребя что-то в кармане. Я судорожно принялся вспоминать: неужели не обнял на прощание? Всех же обнимал, у меня насчёт детей память отменная.
– Заяц, ты зачем из фургона вылез? Вон папа вас десятый раз пересчитать не может.
– Я тебя сделал… – Вайлин сунул мне в руку игрушку, потупился виновато: – Только он покалечился. Нечаянно.
На моей ладони лежал пластмассовый куклёныш размером с мизинец. Из центра головы торчал пучок жёлтых волос. Кукольный комбинезон был сшит, похоже, самим Вайлином из старого камуфляжа: отовсюду неаккуратно торчали нитки. У куклёнка не хватало руки.
– Это ты, – сказал сынок. – Бери, пусть у тебя будет. Ничего, что он калеченый. Он всё равно классный, у него ноги сгибаются, смотри.
Опасно, подумал я. Когда… Нет, если коммуны найдут у меня игрушку, они начнут искать ребёнка. Вот только сам я уже через несколько часов знать не буду, где находится моё дитя.
Я спрятал куклёныша во внутренний карман куртки:
– Лады, пусть со мной покатается. На новом месте тебе его верну.
Вайлин шмыгнул носом, вцепившись в мой рукав:
– Папка… Ты только не мри, ага?
К горлу подкатило – не сглотнуть. Я обнял сынка, упиваясь сладким детским ароматом. Обормотик родной, кровиночка моя. Прощай.
– Что это ты выдумал? – улыбнулся ему. – Я ещё твоих ухажёров погоняю.
– Его ты не погоняешь, – захихикал Вайлин, совсем как взрослые омеги, когда речь заходила о симпатиях. – Хочешь, скажу, кто мне нравится? Только на ухо, и чтоб никому-никому, ага?
Наклонившись, он прошептал свой секрет, обдавая мне щёку конфетной сладостью. Секрет был настолько неожиданный, что я речи лишился.
– Он из всех альф самый-самый, – объяснил сынок и чмокнул меня в нос: – Я буду ждать вас, пап. Обоих.
Вайлин юркнул к приставной лестнице, сполз на нижний уровень и растворился в толчее у трейлера. Я проводил его ошарашенным взглядом. Альф ещё можно понять, почему они по жизни инстинктами руководствуются: надо быть деревяшкой или Таром Леннартом, чтобы инстинктам всерьёз сопротивляться. Но омеги могли бы и голову включать. Так нет – и они туда же: вылупятся на вожака стаи и текут от него все хором, плевать им на всё.
Халлар ему нравится. Халлар! Бред какой-то.
Великий Отец-Альфа, пусть сынок перерастёт это. Сорок лет разницы!
Рисс, сидящий рядом со мной, так и колдовал с гитарой, растворившись в своей песне, будто на свете нет сейчас ничего важнее. Мне бы так уметь.
К чему нам богатства,
почёт и слава?
На вражеских башнях
горят огни –
пусть пули споют им
о нашем праве.
Осмелься – и в новую жизнь
шагни.
Тем временем внизу, у сорокатонника, назревал конфликт. Собрав за собой очередь из омег с тележками, под дверями трейлера застрял Тар. На поддоне перед ним красовались разномастные коробки, сложным способом выстроенные в несколько идеальных рядов. Таровские закорючки на коробках я узнал издали. Похоже, дурик собрался перевезти в новое убежище коллекцию оружия, которая захламляла его бокс.
– Пойди с обрыва скинь это старьё, – басил Райдон. – Оно всё равно нерабочее! Отгоняй рохлю, погрузке мешаешь!
– С обрыва?! – Тар выглядел возмущённым, но ещё больше растерянным.
Он стоял напряжённый, вжав голову в плечи, будто готовый к обороне. Стремительно мелькали его пальцы – сожмёт-разожмёт. Он не выносил толпы, а вынужден был находиться в окружении галдящих омег. Любые перемены выводили его из равновесия, он от перестановки столов на кухне неделю дёрганый ходил. А тут – переезд, который сносил наши жизненные основы под фундамент.
Тар насильно вымучивал из себя слова, защищая остатки своего стабильного мирка:
– Я не стану выполнять приказы Халлара, если вы не перевезёте мои вещи.
– Шуруй отсюда, сказано тебе! – жлобствовал Райдон, не понимая, что Тар говорит всерьёз.
Одноглазый напирал, Тар пятился, ёжился, избегая чужих прикосновений. Толпа будто пила его уверенность и сжирала силы. Так и до срыва недалеко.
Я соскользнул с помоста, спрыгнул на нижний уровень и рванул на помощь. Со стороны пассажирских трейлеров раньше меня подоспел Гай.
– Загрузи, чего ты? – уговаривал он одноглазого. – У Тара такое же право перевозить свои вещи, как у всех.
– Вещи, а не мусор, – резонно возразил Райдон. – Фуры не резиновые! Эта рухлядь – куба два в объёме! Мы найдём, чем занять место. Вон одной посуды два поддона!
– Мусор? Рухлядь?.. – голос Тара, ободрённого поддержкой, сорвался на писк. – Половина из них уникальные! Винтовок Лейдера выпущено всего две тысячи экземпляров! Из этой СВ-шки я убил троих одним выстрелом с пятисот двух метров! Мне было четырнадцать! Вот двустволка от Бенелли с зазубриной в стволе! Ты понимаешь? Бенелли не пропускают брака, такая одна в мире! Здесь именной «орёл» с гравировкой, я нашёл его рядом с останками генерала Борха на руинах Катейна… Рухлядь?!
Заметив меня, Райдон сделал ещё более угрюмую морду. Попробуй договорись с таким по-братски после того, как вчера я неслабо ему вмазал. На бычьей шее с выступающими жилами виднелись синие следы моих пальцев, на стриженой башке – нехилая рана от удара о камень, покрытая засохшей кровью. Я зверски заколебался с ним собачиться, но у этого альфы талант нарываться на звездюли. И запах – густой запах альфы, от которого шерсть дыбом вставала. Моя альфья сущность считала Райдона врагом. И это взаимно у нас.
Моя сущность требовала, чтобы дверца трейлера окрасилась кровью из башки Райдона, а я так и остался в памяти клана непобеждённым Большим Дарайном. Именно из-за этой нашей черты нас ненавидели беты. Но пример Халлара показывал, что сила не в этом. Халлар никогда не унижал других альф на глазах у омег, и при этом оставался для этих самых омег – от мала до велика – идеалом.
Я кивнул Райдону, приглашая отойти на пару слов. Одноглазый недоверчиво покосился на меня, но, пожав плечами, пошёл следом. Наученные горьким опытом омеги поспешно расходились перед нами: почти всегда Райдон плюс Дарайн равно замут с кулаками. Старейшине было проще, подумал я: его альфья сущность не ершилась, почуяв кого-то из нас.
– Слушай, я спорить не буду, – сказал я тихо Райдону, когда мы отошли под кабину сорокатонника. – Это мусор, тут ты прав. И исключений ты ни для кого не делаешь, тут ты тоже прав. Порядок прежде всего. Но бывают всё-таки моменты, когда исключение сделать надо. Когда станешь старейшиной, ты уж будь добр, учитывай это, лады? Для Тара эта коллекция намного важнее, чем для Зейна вся вон та его тележка. Это оружие… оно для него как якорь. То, за счёт чего он держится. У него таких якорей очень мало… Понимаешь?
За последние месяцы мы все наблюдали, во что превратился Тар, лишённый главного якоря.
Райдон хмуро молчал, привалившись к кабине. Мои попытки договориться с ним миром заканчивались дракой в большинстве случаев. На этот раз я зашёл с козырей, призывая одноглазого вести себя как будущий старейшина. Типа, даже я признаю его достойным. Хотя, какой из него старейшина, он же безбашенный.
Из-за дверей трейлера подсматривали за нами Айсор, Лэй и Ронник, готовые прийти на помощь координатору. Гай мягко отодвигал омег от Тара, чтоб не касались.
На лесть Райдон повёлся:
– Хрен с ним. Айсор, грузите этот… это дерьмо.
Айсор поднял брови, молча схватил из рук Гая первую коробку из коллекции и понёс укладывать. Видно, в третьей группе не принято было оспаривать даже абсурдные указания координатора.
Мы с Райдоном вернулись к дверям. Айсор укладывал в фургоне вторую коробку, когда красный от гнева Тар взъелся:
– Ты что творишь?!
Омеги испуганно заахали, от громкого крика захныкали малыши.
– Трамбую твой чёртов хлам! – рассердился Айсор, швырнув коробку обратно Гаю в сердцах.
Тар завопил так, что зубы мудрости видно было:
– Ты всё портишь! Как можно ланк положить в одном горизонтальном ряду с ПЛ-14?! Их изобрели в разных десятилетиях! У них даже калибры разные!
– Да и пофиг, – развёл руками Айсор, незнакомый с таровскими чудачествами.
Тот вскипел ещё сильнее:
– Пофиг?! Пофиг?! Чтоб так сказать, надо иметь мышление на уровне таракана! Из следующей вылазки привезу тебе мозг! Пусть у тебя хоть свиной будет!
Айсор гневно засопел. Гай выпустил коробку и загородил от него Тара собой, подняв руки:
– Тихо, тихо! Потом ему влепишь. Сейчас не стоит… Позже объясню.
Райдон фыркнул:
– Ну, всё…
Я остановил его ладонью в грудь:
– Не надо, Райдон! Стой! Давай ты сейчас не услышишь всё, что он орёт, лады? Это не он. Поверь мне. – Кхарнэ, как сложно было это сказать: – Пожалуйста!
Толпа схлынула от нас, подалась ближе к стенам. Омеги выловили бегающих вокруг тележек детей, утянули их, упирающихся, за руки подальше от Тара.
Я указал на поддон:
– Тар, сейчас тут всё правильно сложено?
– Ну конечно, – проскулил он, натягивая шапку на уши.
Я махнул Гаю: помоги. Он ухватился с другой стороны, и вместе мы подняли коллекцию в фургон вместе с поддоном.
– Так лучше, брат? – Я толчком задвинул поддон глубже в фургон – Айсор едва отпрыгнуть успел – и оглянулся на Тара: – Теперь иди и успокойся, хорош барагозить.
Тар цеплялся за шапку, часто дыша.
– Как я могу успокоиться? – заорал он, брызгая слюнями. – А если в дороге что-то перевернётся? Или из ряда выпадет? Никто же не сможет разобраться! Что я буду делать, когда приеду на новое место, а там моё оружие сложено неправильно?! Что?!
Детская беготня прекратилась. Прижимая к себе сыновей, омеги испуганно таращились на Тара. Рисс наверху остановил песню. Повисла тишина, только там и сям шуршали тревожные шепотки. Кхарнэ, а Керис так старался с легендой об арданских сердцеедах…
Айсор с недоумением посмотрел на меня:
– Вы нас разыгрываете?
– Тар, ну не издевайся! – попросил Гай.
– Это вы надо мной издеваетесь! – Казалось, ещё немного, и он зарыдает. – Я всего лишь хочу сохранить порядок! Это вы можете жить без логики! В ваших действиях – никакой закономерности, реакции ваши непредсказуемы! Как я могу заранее продумать своё поведение, если вы без конца меняете и правила, и планы?! Как – если вокруг меня хаос?!
Он хватался за голову, махал руками – псих психом. В последний раз я наблюдал настоящий срыв где-то год назад на вылазке, когда Тар проснулся утром и обнаружил, что Льен спит не слева от него, как всегда, а справа. Мы знали, насколько важны ему его дебильные правила, но сдуру начали спорить. В итоге Тар слетел с катушек. Зрелище реально дикое, поневоле вспомнишь байки Кериса про демонов, вселяющихся в тела. Пришлось угомонить бесноватого апперкотом в солнышко. К тому времени он успел изгадить несколько ящиков добычи, ещё и шею себе ногтями изодрал в кровь за каким-то хреном. В укрытии, помню, словно зима наступила: мы полдня оттирали и себя, и фургон, и само укрытие от рассыпанной муки. А дурик эти полдня продрых, рухнув без сил, как после вязки.
Сейчас я видел: времени у нас немного.
Скакнул к мастерской, пошарил по ящикам и отыскал рулон липкой упаковочной плёнки: каждый коммунский дальнобой такую с собой возит. Запрыгнув в фургон и отпихнув изумлённого Айсора плечом, я туго перетянул таровские коробки плёнкой в несколько слоёв. Всхлипывающий дурик нервно вышагивал туда-сюда перед фургоном и перебирал пальцами. Я окликнул его:
– Тар, видишь? Даже на сантиметр не сместится. Всё крепко. – Моя ладонь похлопала по коробкам. – В новом убежище поддон снимут и поставят на складе, пока ты не приедешь. Ни одна коробка с места не шелохнётся. Вот этот альфа – его зовут Айсор – лично проследит. А сейчас – марш в бокс и успокойся.
Дурик взглянул на меня, полный отчаяния:
– Мне теперь негде успокоиться…
Кхарнэ! Получалось, что без проклятой коллекции бокс Тара перестал быть островком порядка в нашем хаосе. Он сам понимал, что ещё немного – и перестанет себя контролировать, держался, похоже, из последних сил. Вжавшись спиной в дверь фургона, он обхватил себя руками, вперился в одну точку. Из-под стиснутых зубов послышалось знакомое: «ы-ы-ы-и-и-и»…
Я растерянно почесал затылок, переглянулся с озадаченным Гаем. Ну вот, приехали. Что же нам – торчать тут неделю с придурком в неадеквате?..
На помощь пришёл Карвел, помогающий омегам загружать соседний фургон. Стянул с ближайшей полки шерстяное одеяло – Крил робко запротестовал: «Это моё…» – и бросил Тару:
– Давай как на вылазке.
Одеяло шмякнулось на пол у ног Тара, он отшатнулся.
Снаружи это ему всегда помогало, когда сильно перенервничает. Пару часов посидит, укрытый с головой под одеялом – и как новенький. Только не в этот раз:
– Мы же не на вылазке! – завопил он в отчаянии. – Мы дома!
Опять ему, значит, правила рушили. Я кивнул омегам: кыш ещё дальше, не то быть беде. Подняв одеяло, я протянул его дрожащему Тару:
– Бери и вали наружу. Будешь там как будто на вылазке. Дежурный штольню откроет. Ну! Держи и шагай отсюда!
Дурик лишь смотрел на одеяло, будто ему кусок говна суют. Я уже и так понял: идея скверная. Тар и других-то обманывать не умел, а я предлагал ему обмануть самого себя.
– Можешь успокоиться в моём боксе, – неожиданно раздалось сверху. – Там ничего не изменилось, я только шмотки вынес из шкафов.
На мостках над нами стоял смурной Льен с откусанным огурцом в руке. В его боксе, сколоченном прямо над техзалом, Тар прожил три года и всё это время чувствовал себя там вполне комфортно. Могло прокатить.
Сам Льен после родов заходил к себе только за вещами. Ночевал у Кериса или у кого-то из его старших детей: из-за кошмаров с виселицей он не выносил спать один.
Итак, после всех «ненавижу» Льен предлагал Тару помощь. Мне некогда было расценивать, то ли Льен заботился о своём бывшем альфе, то ли нас хотел избавить от хлопот. Ведь эта упрямая омежья морда отлично знала, что такое таровский срыв.
– Иди! Живо! – рявкнул я Тару.
Дурик сорвался с места. Омеги резво расступались перед ним, некоторые аж на жопы попадали. Опустив глаза в пол, Тар взлетел на второй уровень по приставной лестнице, прометнулся мимо Льена, даже не взглянув на него. Дверь бокса хлопнула так, что пыхнуло слежавшейся пылью из щелей между досками:
хлобысь!
По пещере прокатилось эхо.
В полной тишине раздался оглушительный хруст огурца. Все, как один, уставились на безразлично жующего Льена. Он развёл руками:
– Фто?
– Мы знали, что ты не совсем пропащий, – послышалось из фургона. Качая на руках младшего альфёнка, Керис впервые за последние три месяца смотрел на Льена с одобрением.
И, как по команде, клан снова ожил. Забегали дети, заскрипели тележки, зазвенели омежьи голоса. Пронесло вроде.
– Подгоняй, подгоняй, – замахали альфы Зейну, который бросил свой багаж у трейлера, спасаясь от чокнутого Тара.
Скрестив руки на груди, Райдон продолжал следить за погрузкой. Заметив, что я всё ещё рядом, скривился:
– Как вы с ним охотитесь?
– Он стрелок безупречный, – похвастался я. – Никогда не промахивается.
Райдон протянул лениво:
– Да ла-а-ан заливать.
– На моей памяти – никогда…
И что касается надёжности и ответственности – на Тара равняться можно. Я не променял бы его ни на кого в клане.
– Слышь… это… – Одноглазый замялся, словно ему тяжело было говорить несвойственные для него слова. – Удачи вам. В Саарде… Клёвая у вас группа… Клёво, что вы так друг за друга… – Он напрягся ещё больше и в итоге выдавил: – Да и ты, в принципе, нормальный тип… Если ты за пару километров. А когда ближе, ты жутко меня бесишь.
Вот те на! Единственный глаз Райдона косился на меня без обычной угрюмости, а на губах – я мог поклясться – застыло что-то вроде кривой улыбки. Но я выдохся на лести про старейшину. Лимит моего дружелюбия к Райдону на этом был исчерпан, а то и в минус ушёл. На то, чтобы достойно ответить на его предложение мира, меня не хватило.
– Бывай, – бросил я небрежно и направился к Риссу.
Сзади шуршала, поднимаясь, смазанная каменная плита, распахивая штольню. Снаружи чернела гриардская ночь без единого просвета. Первый забитый омегами и детьми грузовик под управлением Сароса зарычал движком и покатился к выезду. Вегард и Туз пломбировали дверь второго грузовика и заполняли путевые документы.
Белые трейлеры с логотипами мебельных компаний увозили в неизвестность шестнадцать моих крохотных сокровищ и семнадцатого, дремлющего у Сино под сердцем – всё, ради чего я жил до сих пор. Мои личные якоря. Я, не справившись со своей зависимостью от омеги, их просто бросил.
С помоста на верхнем уровне равнодушный Рисс снова заполнял пустеющую пещеру жёстким гитарным боем:
И наша задача проста,
поверьте:
оставить сомнения и
посметь.
Ведь те, кто не смеет,
боятся смерти,
а тех, кто посмеет,
боится смерть.
вторник, 28 августа 2018
Глава 21
полдень 15 июля **75 года, пока ещё Гриард
Добыча тридцати двух мешков парника заняла у моей группы всего три дня. Этого я ожидал: охота за травой так осточертела Карвелу, Льену и Риссу, что они готовы были натаптывать ядовитый бурьян в мешки без сна и отдыха, лишь бы отделаться поскорей. Везучий Гай травяную вылазку просачковал, заперевшись в боксе с течным Линасом.
Вот чего я точно не ожидал, так это, помывшись после вылазки, прийти с полотенцем на бёдрах в свой бокс за чистым бельём и наткнуться на зрелище альфы на моём ложе.
Мускулистый живот был залит белыми потёками. Картина маслом. Чуть бы раньше зашёл — попал бы аккурат на фейерверк. А над всем этим красовалась донельзя растерянная мордаха Арона. Он вытирал руки о моё собственное дрочильное полотенце, которое я прятал под матрасом. Нашёл ведь, ушлый.
Я поначалу онемел. Потом думаю: Дарайн, не пристало тебе тушеваться, как невинному омежке. Прошёл к сундуку, открыл, завозился там.
– Чего узел не гладишь, балда? – говорю. – Это ж самый смак.
Сзади зашебуршало, вжикнула молния. Оделся, значит. Я влез в первую попавшуюся в сундуке безрукавку, сел на край ложа, натягивая носки.
Полтора месяца назад Арон поймал мою пулю, и я не мог, как раньше, по-свойски поглумиться над его выходкой. Да и вообще, не тот это случай, когда уместны подколки. Скорее, его жаль. А я, дубина, всё гадал, почему альфёнок – хотя нет, Арон уже не альфёнок, а взрослый альфа – сторонится меня со времён бойни в Ласау. А тут вот оно что оказалось. Обычная ревность.
Вся его неприязнь к Риссу, выходит, просто маскировка. У Арона, как и у меня, рвёт башню от аромата моего солнышка, которым пропиталось всё в этом боксе: стены, пол, простыни. Несмотря на метку… Конечно, жаль его, у малька против меня никаких шансов. Каково ему?
– Ну, давай, колись. Давно он тебе нравится? – спросил я спокойно.
И вспомнил, как растерялся Арон в тот день, когда мы привезли Рисса в Гриард. Ставки делал и веселился, наблюдая битву за Зейна между Райдоном и Гаем, а когда увидел Рисса у меня на руках, застыл, как громом пришибленный. Он до-о-олго после этого со мной не разговаривал... Да, точно, до того момента, как узнал, что Керис слегка сбавил моё сексуальное напряжение. Арон тогда аж колесом на руках закружился на радостях. Видимо, решил, что я оставлю Рисса хоть ненадолго, займусь другими омегами… А когда он узнал, что мы с Риссом связаны меткой, моя лестница, которую Арон должен был держать, волшебным образом рухнула. Случайно ли рухнула? Или этот тихушник нарочно меня...
Мои умозаключения прервал беззвучный смех за спиной. Серьёзно, бессовестный малёк, только что обкончавший моё ложе, теперь сидел на нём, уперевшись локтями в колени, и ржал, держась за голову.
– Ну да, – сказал он, наконец, с горечью. – Я ж говорю, ты, кроме омег, ничо кругом не видишь.
Ишь, языкатый. Я не обязан следить за душевными терзаниями всех подряд. Хватит мне Тара с Льеном. И вообще, с тех пор, как Рисс появился в клане, я был слишком…
– Мне твой расписной побоку, – вдруг заявил Арон. – Я не из-за него сюда пришёл.
Оп! А зачем тогда?
Озадаченный, я развернулся к нему: малёк возил пальцем по узору на покрывале, а сам отворачивался и прятал взгляд, будто сожалел уже, что слова вырвались. Заляпанное спермой, моё полотенце бесстыже лежало комком у его ног. Луч светоуказки, что валялась рядом, высвечивал наливающиеся краской уши.
А мне неожиданно вспомнилось, как я прятался в дальнем тоннеле, чтобы без свидетелей вздрочнуть, да застукал малька за подслушиванием. Он стоял передо мной тогда, вот такой же краснючий, блымал синими фарами и так и не объяснил, откуда это неестественное любопытство, и какого хрена он попёрся за мной в тоннель, ведь догадывался, куда и зачем я шёл.
– Чо, слишком сложный ребус? – хмыкнул Арон. – Я в твой омего-ориентированный мирок не вписываюсь?
– Чего?
Прямо как Керис заговорил. Или как Халлар. У него оба родителя любят словцо ввернуть.
Я задумался: там, в Ласау, малёк рвался прикрывать меня, умолял взять его с собой уничтожать подъезжающий отряд. Его голос ныл громче всех в наушнике, когда меня завалило обломками коттеджа.
«Дарайн, миленький, пожалуйста. Ответь, я прошу!» Почти истерика.
«На солнце ты совсем другой. У тебя веснушки!» Он разглядывал меня с улыбкой, которую я тогда погасил подзатыльником.
«Ты в чём это весь? Куда ранило?» Всполошённое кудахтанье. Его беспокойство обо мне было искренним.
«Тебе в сердце могло».
Альфы не ведут себя так с соперником, даже если он лучший друг. Альфы ведут себя так с…
Ребус действительно не складывался, потому что выходило, что Арон вломился без спроса в мой бокс, потому что это место, пропитанное моим запахом.
Но так не бывает. Не бывает же?
– Ну, дошло? – Арон обречённо вздохнул. – Ты мне все жилы уже вытянул… Засел в башке – ни думать ни о чём не могу, ни делать... Вы вроде парник собирать уехали. – Он виновато кивнул на полотенце и отвернулся к стене. – Хотел попробовать, как это… Здесь ты как будто рядом.
Неужели так бывает? Кхарнэ, ну почему я обязан ему жизнью, и нельзя просто рявкнуть и вытрясти все ответы?
Мне никогда не признавались… в чувствах. Омеги в вязке не в счёт, это неосознанно. И что теперь нужно делать?
– Не-е, Арон… Ты ж понимаешь… я… не могу…
…ответить.
Он вспыхнул злобой:
– Я разве что-то предлагал или просил? – и нахмуренно затеребил стриженные машинкой волосы на затылке.
Запутался вконец, ему нужна была помощь… Зейн сможет помочь. Или Наиль, Крил, Эргил, Кайси, Линас, да любой омега. Их жаркие ласки должны завернуть ему мозги обратно… Но малёк присутствовал почти на каждой битве за течных омег, и никто никогда не видел его возбуждённым ароматом приманки.
– У тебя когда началось такое? – Я кивнул на полотенце.
Он опустил голову ещё ниже:
– Месяца два уже.
Мне не сказал до сих пор. Как я был так невнимателен, что не заметил? Хотя, что замечать? За это время в клане прошло немало течек, ни на одну из которых Арон и ухом не повёл.
– Думал, когда стану… ну… взрослым, – продолжил он, – пройдёт это всё. Но только хуже стало. Раньше ты мне просто снился… а теперь – не просто.
Кхарнэ. Я герой эротических снов альфы. Дожил.
Как такое вообще возможно – другого альфу хотеть? О чём он тут грезил на моём ложе? Что я его трахну? Или он меня? Я, конечно, не магистр анатомии, но подозреваю, что получилась бы хрень: кишки узлом разорвало бы, как у тех пастушков.
– Арон, но как же… омеги?
Он криво улыбнулся, впервые взглянув в глаза:
– Омеги никак. Все, кроме тебя – никак.
– Чушь! Ты ещё не пробовал. Вот если…
– Не хочу я ваших «если»! – Снова горькая улыбка. – И не захочу. Думаешь, я не пытался измениться? Надеялся, вырасту, пройдёт. Ага, хрен. Мне запах приманки даже не нравится. Омеги вообще все вонючие… На днях с Зейном минет был – и ничего…
– Минет – и ничего?! – Мне стало жутко.
– Что, сложно поверить? – Он махнул рукой. – Да ладно, забей…
– Забить? Ты как жить с этим собрался?
Арон виновато пожал плечами:
– Не хотел я тебя грузить, извини… Мне не поможешь, я всё равно пропащий. Отец так и сказал.
– Халлар знает?!
Он вздохнул:
– Угу… Меня когда ранило… Жар поднялся, я в бреду нёс, чо попало. Папа с Абиром и узнали.
Значит, и Керис знал. Вот почему он не пустил меня к Арону в лазарет. Вот что за тараканы лошадиных размеров перепугали его так, что он просил меня не приближаться к его сыну. Арон спас мне жизнь, потому что… кхарнэ, слово-то какое керисовское…
любил.
А я никогда его всерьёз не воспринимал. Ну скачет вокруг меня альфёнок, и пусть скачет. Как он нёсся мне навстречу, когда я возвращался с вылазок, как в рот заглядывал, каждое слово ловил, как потухал в ответ на мою грубость… Я считал его обиды детскими капризами.
– И давно я тебе…
– Нравишься? Не помню уже… Всегда нравился…
Нелепейшая нелепость. Да, с раннего аронова детства я без лишней мысли ловил на себе вот такой же беззаветно преданный его взгляд, ведь я был его старшим другом, великим охотником, сильнейшим бойцом и наставником. Мне и в голову не приходило заподозрить в этом взгляде что-то ещё.
Стало неуютно рядом с ним. Я помнил свои первые «взрослые» недели. Живёшь-живёшь себе спокойно, а в одну прекрасную ночь приснится тебе какой-нибудь Льен, оближет во сне, и прощай, спокойствие. С этой ночи ежеминутно выворачивает нутро от желания, а кругом полно раздражителей: омежьи ягодицы под лёгкими штанами, омежьи ароматы, омежьи прикосновения. И рвётся из тебя альфья сущность с её злобой, это когда бесконечное напряжение доконает, и ты готов рвать и метать. Я лез на стену и косячил на вылазках, грызся со всеми подряд и бил несогласных не до первой крови, а пока меня не оттащат. Да, какое-то время каждый из нас, альф, жил в красном тумане страсти и агрессии, пока не привык обуздывать себя и не научился с этим жить. Керис рассказывал, что именно поэтому до войны в школах альфы с тринадцати лет учились в спецклассах, отдельно от омег и бет.
А Арона вбросило в этот красный туман аж два месяца назад, и он умудрялся справляться с этим незаметно. Настолько молча, что даже родной отец узнал об этом из-за случайной оговорки в бреду. Всей проницательности Кериса не хватило, чтобы распознать что-то необычное в том детском обожании, с которым Арон относился ко мне.
– Почему раньше молчал-то?
– Думал, на смех поднимешь. – Он нервно сцепил пальцы. – Может, зря очковал. Ты и сам такой: душу ему даёшь без надежды на ответку.
Кхарнэ, он из своего болота безысходности ещё умудрялся жалеть меня! Значит, и со стороны очевидно, что у нас с Риссом напряги со взаимностью. Я потянулся благодарно потрепать его, как раньше, по стриженой макушке, но Арон отодвинулся:
– Не надо, ладно? – шепнул.
Моя рука зависла на полпути. Всё не верилось, что в его красном тумане вожделения я единственный объект. Я вспомнил, как он отказывался садиться в «Челдон» рядом со мной, когда мы собрались на вылазку. А когда всё-таки сел, всё отползал подальше к дверце, лишь бы меня не касаться. То наоборот, тёрся об меня, как кот, когда мы лежали в полыни, поджидая дальнобоя. Это было как раз два месяца назад.
Кхарнэ, мы теперь всю оставшуюся жизнь будем напрягаться в присутствии друг друга?
– Значит, когда тебя ранили, ты об этом мне сказать хотел? – понял я.
Он кивнул угрюмо:
– Ага. Испугался, что щас мне кирдык, и в ямку… – Синие фары снова упёрлись в меня. – А ты и не узнаешь, что ни один омега не будет любить тебя сильнее, чем я.
– Арон…
Ну нахрена? Куда мне засунуть твою совершенно не нужную мне душевную щедрость?
Кажется, я стал понимать Льена. Я тоже не просил таких даров. Хотя нет, просил, но не от альфы же.
Он закусил дрожащую губу. Я успел скатиться в ужас, что сейчас придётся трусливо сбежать, потому что я не выдержу соплей, но Арон взял себя в руки.
– Да ты не парься, Дарайн, – сказал глухо. – Не заморачивайся, живи, как жил… Прости, что я тут… Я полотенце постираю.
В своём безнадёжном положении он проявлял недетское достоинство. Меня же охватило одно желание: развидеть всё и стереть из памяти этот разговор. Я был бессилен помочь, а это кабздец какое тяжкое чувство.
Дверь бокса распахнулась, и луч светоуказки осветил Рисса в совершенно разобранном состоянии: вспухший нос, дорожки слёз на щеках, брови домиком.
– Что c тобой? – Он всхлипнул. – Что случилось, Дар?
Ну вот, я ещё и Рисса расстроил. Второй раз заставил его плакать, и снова из-за Арона.
Я подскочил с ложа, схватил солнышка в охапку и спрятал его заплаканное лицо у себя на груди. Чмокнул кудрявую макушку с облегчением, потому что теперь можно было прекратить этот тягостный разговор. Несчастный Арон, затолкав в карман испачканное полотенце, спрыгнул с ложа и бочком-бочком протиснулся мимо нас. Его лёгкие шаги затихли в тоннеле.
– Почему тебе так плохо? – Рисс шмыгнул носом. – Что-то снова с этим… Таром Леннартом?
– С ним, надеюсь, ничего. Просто грустно, не волнуйся… Сейчас успокоюсь.
Да, к Тару я испытывал что-то похожее: сочувствие к альфе, которому не повезло с сердечными делами ещё больше, чем мне. Но там хоть какая-то надежда брезжила, а с Ароном – полнейший глушак.
Теперь-то до меня дошло, откуда ноги росли у его странного поведения. Малёк ведь раньше тоже надеялся на что-то. Простодушно желал мне счастья и вечно подсовывал инфу про течных омег. Но когда я привёз в клан Рисса и отказался от битвы за Зейна, он сразу почуял, что в моей жизни появился единственный. Тут его и накрыл депрессняк, избегать меня начал.
Потом Керис мне помог с минетом, и Арон обрадовался, решил, что с единственным ошибся, и у него ещё есть шанс хоть как-то обратить на себя моё внимание… в будущем. После нашей первой вязки с Риссом малёк ещё интересовался: «Дарайн, вот ты пометил его. А что, если тебя кто-то другой полюбит. Прогонишь?» Он хотел снова получить хоть крохотную надежду… Но в тот же день я растолковал ему, что у меченого альфы ни на кого другого не встанет. Малёк был так шокирован, что упустил лестницу и чуть меня не угробил.
Я столько лет, не глядя, принимал его обожание, и в голову не пришло, что в клане ни один ребёнок не относится так ко взрослому. Почему я тупил? Потому что ничего кругом не замечаю, кроме омег. А у Кериса ещё десяток детей и кухня, а у Халлара ответственность за весь клан. Вот и вырос у нас под носом альфа, которому теперь разве что в петлю башкой, ведь альфе жить без пары такая маета, что лучше сдохнуть.
– Ты обещал, что успокоишься, – обвиняюще шепнул Рисс.
Успокоишься тут.
Я только один способ смог придумать: наклонился к его пухлым губам, раздвинув их языком, ворвался в рот. Жадно потянул носом пряный аромат омежьей кожи, почти смытый недавним купанием; пальцы смяли на спине его маечку. Рисс обмяк в моих объятьях, и я принялся вылизывать его зубы, щёки, висок, шею, ощущая, как наплыв похоти сметает все мои мысли, до последней.
Когда я проснулся, Рисс, на удивление, сидел рядом, складывая в стопку постиранные вещи для вылазок. Светоуказка с подставки на стене подсвечивала смуглоту его безукоризненной кожи. С минуту я просто любовался по-омежьи плавными движениями, изгибами ключиц, выставленных напоказ из расстёгнутой на три пуговки рубашки. Шрам метки розовел чуть ниже завитков волос, там, где начиналось плечо. На бронзовой шее светлым пятнышком. Целовал бы это место часами. Мой омега, воздух мой, жизнь моя...
А потом память вывалила на меня самосвал реальности: отчуждённость Рисса, признание Арона, грядущий переезд и коммунские войска, что вот-вот заявятся в Гриард… Рисс встрепенулся, поморщил нос, привычно скривившись от напора моих горьких чувств.
– Вечер уже.
Вроде и нейтрально сказал, но с упрёком, что долго морду свою плющу. Я потянулся, разминая затёкшие во сне мышцы. В паху после вязки таилась сладкая пустота и покой.
Как обычно, собственные чувства Рисса балансировали между предвкушением новых открытий и раздражением от моих бесконечных тревог. Предвкушение ему нравилось; насколько я ощущал, малыш вовсе не скучал по безмятежному состоянию овоща, в котором он пребывал в институте. Что касается моих тревог, Рисс был единственным, кто мог бы решить эту проблему.
Ох, если бы я снова хотя бы раз отзеркалил его обожание, как тогда, в тёмном тоннеле у карцера, когда почудилось, что я вдруг стал для него истинным. Меня бы в такой улёт унесло, что даже будущий переезд отошёл бы на двадцатый план. Но в реале наоборот выходило: с каждым днём оставалось всё меньше веры, что Рисс когда-нибудь ко мне оживёт.
Даже стало закрадываться подозрение, что его восторг во время вязки – всего лишь отражение моего. Просто у меня он настолько сильный, что его на десять пар хватит, и в процессе мне не до того, чтобы разбираться, где там моё чувство, а где не моё. Получалось, что изучение работы на токарном станке и замена масла в движке доставляли солнышку больше удовольствия, чем мои ласки. А я-то всю жизнь со времени первой вязки с Керисом верил, что уж где-где, но в боксе я точно непревзойдён и совершенен. Для Рисса это оказалось не так уж и важно.
Он хотел пробовать, познавать, учиться, впитывать новое бездонным мозгом суперкатегории и не тащить на своей шее моё разочарование и тоску. Я тянул его вниз.
– Халлар ждёт нас у себя, – сообщил Рисс, сворачивая голубые джинсики. – Сказал, будет серьёзный разговор.
Я насторожился: в наших обстоятельствах серьёзный разговор означал новости об отъезде. Со дня на день мы ждали команды прощаться с Гриардом навсегда.
– Кого ещё позвали? – Я сел на ложе, потирая заросшие щетиной щёки.
– Карвела, Гая, Льена и Райдона.
Значит, ещё не финальное оповещение, понял я. О переезде Халлар сообщит сразу всем. Хоть бы не парник снова... А Райдона-то позвали зачем?
– Третья группа вернулась с добычей?
– Нет, на джипе.
Снова без добычи. Уже и Сайдарчику ясно: всё это время Халлар гонял группу Райдона на разведку. Мы же должны быть уверены, что место, куда перевезём омег и детей, действительно безопасное. Получается, Райдону и третьей группе Халлар это место открыл. Типа, если вдруг их поймают коммуны, наше убежище они и под пытками не выдадут. А во мне Халлар не был так уверен, вот и не сообщал мне ничего. Зашибенно.
– Кто такой Мио? – спросил вдруг Рисс.
Я удивился:
– Кто тебе сказал о нём?
В клане это имя под негласным запретом: его уже столько лет никто вслух не произносил.
Рисс аккуратно добавил в стопку сложенный синий шарфик из шёлка, который старейшина подарил ему перед первой вылазкой.
– Керис, – ответил он. – Сегодня Керис увидел на мне этот шарф и… кажется, он испугался. – Рисс недоумевающе пожал плечами. – Начал выпытывать, где я взял его, как будто я украл. Я ответил, что его дал мне Халлар. По моему, Керис испугался ещё больше. Сказал, что этот шарф принадлежал Мио. Потом ушёл и даже ничего объяснять не стал…
Жгучие глаза требовали ответа. А мне почему-то тоже стало страшно. Я вспомнил, что у Абира была такая же реакция, когда он увидел этот шарф на Риссе: лекарь был в шоке. Выходит, Керис с Абиром знали этот шарф. Он не просто яркая тряпка, он очень многое значил для Халлара. Но почему старейшина отдал его Риссу?
Я не знал, почему, но чуйка подсказывала, что это не хорошо. Это совсем хреново.
– Мио погиб семнадцать лет назад в зачистке, – объяснил я Риссу. – Он был мужем Халлара. Его истинным омегой.
VIP-логово старейшины, вечер того же дня
Было душно: окно закрыли ставней на ночь, а набилось нас в тесном помещении – толпа. Нос раздражала табачная вонь: здесь недавно курили. Халлар сидел за столом перед грудой свёрнутых в рулоны карт, старых газет и дорожных атласов и задумчиво вертел карандаш, ожидая, пока все рассядутся. Костыли стояли за его спиной, у книжного шкафа.
Абир ползал перед столом, собирая в пакет обрывки тряпок и куски деревянных плашек. Я узнал остатки шины, которая фиксировала сломанную ногу Халлара. Значит, перелом наконец-то сросся, и шину Абир снял. М-да, дорого Халлару обошлись тапки Льена, оставленные в этом боксе.
Кстати, тапки снова стояли там же: Льен влез на ложе Халлара с ногами и хмуро поигрывал зелёными пластиковыми чётками. Он недавно снял их со скелета погибшего священника в заброшенном поселении, когда мы искали парник. Сказал, мол, оставлю, бусинки цокают прикольно. Лучше бы с Таром поцокался, ей-богу.
Усталый Райдон, заросший чёрной бородой по уши, расселся под окном на подстилке, подпирая спиной стену. Судя по отсутствию его обычно мощного запаха, он недавно вымылся до скрипа и сменил камок на чистый. И даже успел перехватить омежьих нежностей, потому что видок имел измотанный – глаз в красных прожилках сам закрывался, вот-вот заснёт сидя. А может, ещё не вышло отдохнуть после вылазки.
Мои примостились на полу у стены напротив Райдона. Гай тоже выглядел дохловато и дремал с открытыми глазами, на его шее алел свежий засос. Ох, ухайдакают его омеги в хлам. Куда так топить? Снова две вязки подряд выхватил, пока третья группа на вылазке, а вторая – с утра до ночи в техзале с фурами и ящиками возится. До сих пор такая насыщенная половая жизнь была доступна только мне и Райдону, а Гай уже побил наши рекорды, забрюхатив троих омег за одну неделю. Бог в помощь, конечно, но всё же…
Мы с Риссом прошли мимо, переступив через ноги Карвела, и устроились на ложе рядом с Льеном. Подобрав всё до последней тряпочки, Абир выставил пакет с мусором из бокса и, захлопнув дверь, опустился на стул возле Халлара. Будто дал сигнал к началу разговора.
Старейшина положил карандаш и обвёл нас хмурым взглядом.
– Мы готовы к переезду, – заявил. – Завтра я объявлю об этом клану. Третья группа, – он кивнул на Райдона, – сообщает, что шакалы присмирели. Опровцы по-прежнему ищут нас по норам, но на дорогах спокойно. Может, потому что мы второй месяц не охотимся… Считаю, сейчас лучшее время.
Халлар притих на случай возможных замечаний, но все молчали. Хватит тянуть: клан устал от напряжённого ожидания. Едем так едем.
– За перевозку будут отвечать вторая и третья группа, – продолжил старейшина. – Инструкции они получат завтра. Абир едет с ними. Все остальные, здесь присутствующие, пока останутся в Гриарде.
Я поднял брови: что за ересь? Какой запредельной важности должно быть дело, чтобы в архирискованный момент переезда сократить охрану клана? Оглядел бокс: недоумевающими выглядели только Карвел с Гаем. Пофигист Рисс теребил пуговицу своей рубашки, пробовал её на зуб: в словах Халлара изучать было нечего. Сосредоточенные Абир с Райдоном ждали продолжения.
Льен, скрестив ноги на ложе, всё так же отстранённо поигрывал чётками. Он что – тоже знал, в чём дело? После того, как Тар сломал Халлару ногу, Льен перестал ночевать у старейшины и тереться о него целыми днями, но тот всё равно мог выдать ему все секреты. Льен морда любопытная, а Халлар, может, и мудрее нас, но такой же живой альфа. Никто не отменял альфьей слабости к омегам, которые нам симпатичны.
Не дождавшись возражений, Халлар продолжил:
– Через неделю после отъезда клан будет в безопасности. В убежище мы перевезём достаточно запасов, чтобы продержаться три месяца без вылазок. Выезжать в это время будет слишком опасно. Потому что через неделю мы устроим коммунам такой переполох, что проделки Тара в Сите и Биншаарде им шалостями покажутся. Это и будет задание для первой группы.
Халлар повернулся ко мне. Тревога, что угнездилась в душе после разговора о шарфе, куснула за живое со всей дури. Я подавил взволнованный вздох и кивнул:
– Слушаю.
Магазины я грабил, фуры грабил, мирные дома и путников тоже, поезда и армейские БТРы приходилось. Что такое Халлар придумал, что похлеще взорванной колонны бензовозов? Тормознуть президентский кортеж, как Керис говорил?
Халлар начал совсем не оттуда:
– Вы все знаете, что может Рисс.
Взгляды присутствующих обратились к нам, малыш наивно раскрыл рот. Моё чувство собственника выставило шипы: не троньте моего Рисса!
Старейшина смотрел восхищённо:
– Память – феноменальная, обучаемость и реакция – мгновенные. При должной подготовке это идеальный боец. А теперь представьте, что у нас будет несколько десятков таких риссов. Представьте, что у нас будут такие альфы!
Ишь, размечтался. Это когда ещё будет. Рисс уже которую течку не беременел. Абир осмотрел его и заявил, что виной тому девятнадцать перенесённых операций по извлечению яйцеклеток. Организму Рисса нужно время, чтобы прийти в норму и вернуть способность к естественному зачатию. Сколько времени – Абир судить не брался. Может, месяцы, может, годы.
– Ты придумал, как это ускорить? – обрадовался я.
– Именно. – Халлар обратился к малышу: – Рисс, будь добр, покажи нам твою татуировку. Ту, что на шее.
Удивлённый Рисс отодвинул воротник рубашки, под которым пряталась синяя корявая надпись: №015-РИС-С/4. Каждый раз при взгляде на неё я ненавидел коммун за то, что они изуродовали совершенство омежьего тела и жалел Рисса.
Старейшина поднял палец:
– Дарайн, ты когда-нибудь задумывался, что означают эти цифры? С четвёркой ясно, это уровень суперкатегории. А что означает «пятнадцать»?
С нехорошей догадкой я вгляделся в татуировку:
– Порядковый номер…
Палец Халлара ткнул в мою сторону:
– Это значит, что в Репродуктивном Институте Саарда держат в клетках ещё минимум четырнадцать омег суперкатегории. Таких же, как Рисс.
Малыш ахнул, схватил меня за руку:
– Дар?
У меня вырвался нервный смешок.
– Ну, допустим. Вы что – добыли информацию, когда и как их будут перевозить?
– Их не будут перевозить, – с превосходством ответил Халлар. – Мы сами поедем в Институт и выведем оттуда всех суперомег и суперальф.
Не, ну ваще.
Я присмотрелся: Халлар вроде вменяемым выглядел. И Абир рядом с ним производил впечатление нормального. Льен всё так же спокойно трепал чётки, Райдон сидел невозмутимо, закинув ногу на ногу. Они всё знали, и у них был план, как моей группе провернуть небывалое похищение и не врезать дуба. Почему не знал я?
– Дар, это правда? – шепнул потрясённый Рисс. – Мы можем их освободить?
Сомневаюсь.
Я погладил солнышка по руке и повернулся к Халлару:
– И как вы собрались пробраться в Саард без досмотра на КПП? На воздушном шаре?
Халлар порылся на столе и вытащил какую-то газету из кучи.
– Коммуны сами с радостью впустят нас, – сказал, – несмотря на то, что собаки на досмотре учуют феромоны в фургоне. И ворота Репродуктивного Института для нас сами раскроют. Товарищ Венион, – он кивнул на Льена, – возвратит им драгоценную потерю.
Со страницы развёрнутой газеты уставился на нас чёрно-белый портрет лысого Рисса:
«…за любую информацию о местонахождении омеги РИС объявляет вознаграждение в размере 12.000 солдо».
Я ужаснулся:
– Ну нет. Нет!
Рука сама сгребла Рисса за спину: не дам! Он забарахтался там, пытаясь сесть обратно: «Пусти, Дар!»
Вот почему мне не говорили о плане. Халлар предвидел моё невиданных размеров «против».
– В Институте не ждут нападения, – сказал старейшина, будто не замечая мой протест. – Они помыслить не могут, что повстанцы способны пробраться в центр города. Третья группа разузнала обстановку. – Он снова глянул на Райдона, тот кивнул. – Полиция в Саарде ленива, жители расслаблены. Репродуктивный Институт охраняется частным предприятием. Они даже не профи, а бывшие бойцы добровольческих дивизий. ПЛ из кобуры достают раз в полгода на нормативных стрельбах.
– Да вы рехнулись! – крикнул я. Халлар проигнорировал:
– Товарищ Венион доставит Рисса в Институт на фургоне и запросит вознаграждение. Мы переоборудуем фургон так, чтобы спрятать в нём всех остальных. Когда окажемся во дворе Института, мы нападём на охрану, забаррикадируем ворота, перебьём персонал и захватим здание.
– Мы там все поляжем!
– Застигнем их врасплох. Сотрудники вообще не вооружены. Пока шакальи соплежуи стянутся к воротам и согласуют, как им штурмовать нас, мы найдём и освободим пленников, кого сможем. С крыши нас будет прикрывать лучший снайпер Федерации. Он займёт шакалов и даст нам время на поиски.
– Это я просил его сюда не звать, – отозвался Льен и угрюмо уставился в пол.
– Нереально, Халлар, – воззвал я к рассудку. – К Институту стянется вся полиция округа. А опровцы? А вертушки? Придётся перебить весь Саард, чтобы оттуда выбраться! Мы те чо – отряд бессмертных?
– Не придётся. – Халлар оборвал меня. – Есть другой вариант. Помнишь рассказ Кериса, как он выбрался из Саарда, когда началась зачистка?
– Ты сам говорил: за семнадцать лет канализационные тоннели тыщу раз перестроили.
Халлар тяжело вздохнул, разве что глаза не подкатил под лоб.
– Мы нашли путь, – послышался голос Райдона, от которого всё моё естество, как всегда, встало на дыбы. Спесивый Райдон взглянул на меня, как на дерьмо, которое рвёт сорняки, пока он делает взрослую работу: – Мы прошли по каныге тоннелями до коллектора под Институтом. Оттуда можно войти в здание. И мы были внутри.
Он вытащил из кармана цилиндрик размером с сигару, бросил мне. Такие же полетели в руки Гая и Карвела. Рисс, почуяв новизну, любопытно засопел мне в плечо.
Халлар заметил укоряюще:
– Дарайн, неужели ты думаешь, что я отправил бы туда группу без подготовки и чёткого плана?
Так вот где пропадала группа Райдона в последние дни. В подземельях Саарда.
Цилиндрическая хрень оказалась сделана из тёмного пластика, посередине блестела прозрачная стеклянная вставка. Внутри проглядывалась мутноватая жижа, похожая на смачный плевок. Я перевернул цилиндрик: сзади мелким шрифтом было выдавлено в пластике:
«собственность РИС
образец №458916
Бернард Холлен, 28 лет
стандарт северный, в15г9
**67.06.15»
Райдон объяснял, чуть не лопаясь от собственной важности:
– Ход из тоннеля ведёт в складское помещение под Институтом. Там всё заставлено холодильными шкафами. На них пыли в палец высотой, а пол чистый. Получается, заходят туда часто. Шкафы не заперты, внутри во всех – одно и то же: иней и это… – Он достал из внутреннего кармана куртки ещё горсть таких же пластиковых «сигар», высыпал в центр бокса. – Там таких тыщ сто хранится.
– Тьфу, кхарнэ! – Гай брезгливо отшвырнул свой цилиндрик, вытер ладонь о штаны, и до меня тоже дошло, что за жижа внутри.
– Решётка между складом и коллектором даже не закреплена, – продолжал Райдон. – Кому нахрен сдалась замороженная конча восьмилетней давности?
Я отбросил свой цилиндрик в общую кучу, глянул на Халлара:
– Если туда так легко попасть, зачем впутывать в это моего омегу?
Ответил Райдон, с поганым удовольствием:
– Затем, что между складом и Институтом дебёлая бронированная дверь с кодовым замком. Открывается только с той стороны.
Рисс негромко рыкнул, заражённый моим гневом. Я сжал его дрожащую ладонь: тс-с-с, тихо, тихо. Медленно вдохнул и выдохнул, пытаясь успокоить нас. Безумно хотелось вмазать с правой, чтоб одноглазый кошкодав стёк по стене красными потёками. Мало мне дерьма, Халлар устроил ещё и пытку Райдоном до кучи?
– Ещё скажи, что узнал код, – предположил я.
– Лом и болгарка – наш код, – отозвался Халлар. – Но если начнём прорываться из спермохранилища, сработает сигнализация. Пока будем резать дверь, поднимется хай. Наш «врасплох» накроется тазом. И уйти потом через тоннели станет проблематично, шакалы туда весь личный состав спустят. А когда ворвёмся с главного входа, то вырубим сигналку, взломаем дверь и спокойно выведем пленных из города через каныгу.
– Спокойно? – Я завёлся. – Спокойно?! Мы должны охранять детей в дороге, а не лезть на рожон впятером против всего Саарда! Нет, Халлар! Я на это не подписываюсь! И группу туда не поведу!
– Не поведёшь, – согласился Халлар, встал из-за стола и вышел в центр бокса. – Вас поведу я.
Он вышел. Сам.
У нас челюсти отвисли: костыли остались стоять, прислонённые к стене. Хромота старейшины исчезла. Я глянул на Абира: лекарь улыбался краем губ, похоже, его распирало от гордости.
Халлар кивнул на свои ноги:
– Кажется, я должен сказать Тару спасибо.
Так вот кто постарался. Ну и ну! Выходит, Тар, когда напал на старейшину и сломал ему ногу, оказал тому бесценную услугу? На этот раз кости срослись правильно?
Шокированный Льен схватился за лохмы. Ещё бы: теперь Халлар не инвалид с ногой в шине, а вполне себе равный соперник лучшему снайперу Федерации. Зажигалку в кармане Халлар вряд ли Льену показывал.
Гай присвистнул, потирая колено:
– Надо спросить, может, Тар и растяжения связок лечит?
Этот дотрахался, ненасытный. Какой организм столько секса выдержит? Мой разве что.
Нет, ходящий Халлар, это, конечно, круть, но заставлять мою группу ворошить коммунское логово…
– Дарайн, ты прав, – сказал старейшина. – Детям нужна защита во время переезда. Но сейчас уникальный момент, мы не должны его упустить. Из тех, кто отправится на штурм, никто, кроме меня, не будет знать, где клан.
Кровь прилила к ушам, от обиды я дар речи потерял. Значит, верны были мои подозрения. По мнению старейшины, вся наша группа доверия не достойна.
– Ты на что намекаешь? – оскорбился Карвел. Гай уязвлённо фыркнул.
Халлар поспешил оправдаться:
– Нет-нет, Карвел, Гай, в вас я уверен. Я сомневаюсь в Риссе. – Он взглянул на него. – Прости, омега, но я не знаю, как ты поведёшь себя там. Ты… всё ещё загадка для нас… Тёмная лошадка.
– Я конь? – растерялся Рисс.
Абир помог Халлару объяснить:
– Ты непредсказуем, а это будет очень стрессовая для тебя ситуация. Никто из нас не способен тебя контролировать. Для Льена ты слишком силён, для альф – неприкосновенный, для Дарайна – божество. Более того, ты влияешь на Дарайна, и твоё влияние сильнее и его любви к детям, и его моральных правил. – Лекарь посмотрел на меня, будто извиняясь. – В этом главная опасность вылазки, а не в охране и полиции. Если что-то пойдёт не так, и кого-то схватят… лучше схваченному не знать, куда переехал клан.
Ну всё, довольно!
– Никто никого не схватит, – отрезал я, – потому что мы едем с кланом. Я не дам рисковать Риссом. Что, если его ранят или… – Такое я и произнести не смог.
Халлар скривился:
– Кто-кто, но Рисс там в большей безопасности, чем в Гриарде. Представь, сколько стоит омега суперкатегории? Коммуны над ним трястись будут, как над святыней, ни один на него оружие не направит. Уверен, даже если вас с Риссом схватят, тебя не станут убивать, когда обнаружат метку. Оставят в живых и не разлучат с Риссом – всё ради того, чтоб драгоценный подопытный не зачах без своего альфы.
– Попадись – будешь до старости на полном пансионе, – издевательски добавил Райдон. – Нехило ты пометил.
Льен хмыкнул:
– Вот привезём ещё риссов, ты себе тоже пометь.
– Верняк, пометь, пометь, – обрадовался Гай, который размечтался, как будет трахать остальных новеньких.
Кхарнэ, они уже делили омег, даже не спрашивая согласия главных действующих лиц. Когда стоит вопрос о мокрых задницах, мнение координатора их уже не интересует? Я осадил фантазёра:
– Гай, ты в своём уме? Это центр Саарда! У тебя только одна шкура, забыл?
Он проникновенно вытаращился на меня:
– Четырнадцать омег, Дарайн!
– Их там далеко не четырнадцать, – возразил Халлар. – Но больше мы не потянем. В нашей ситуации нельзя поддаваться чувствам, поэтому будем искать и выводить только омег суперкатегории. Мы не можем позволить себе кормить… эм-м… – он замялся, покосившись на Абира, – омег, которые пробыли там слишком долго. У них наверняка сбои в психике и нет способностей Рисса, чтобы быстро вернуть их к нормальной жизни.
И, главное, неизвестно, забеременеют ли они когда-нибудь, догадался я. Это Риссу провели девятнадцать операций, а что с теми омегами, которых там с пятьдесят восьмого года мурыжат? Что бывает с репродуктивной системой после пары сотен извлечений яйцеклеток? Халлар не хотел говорить это при Абире, но лекарь, судя по сцепленным побелевшим пальцам, понял, о чём не было сказано вслух.
– Постойте! – заинтересовался Гай. – То есть там ещё больше омег? Сколько? – Он прикинул поражённым шёпотом: – Сотня?
– Сложно сказать точно, – заговорил Абир. – В Саарде и Предгорном округе три миллиона населения, если верить СМИ. Для простого замещения умерших от старости местный инкубатор должен выпускать тысяч тридцать пять – сорок детей в год. Один омега – это в год всего двенадцать яйцеклеток, редко больше. С альфами проще, конечно, их много не надо. Думаю, в РИС содержат где-то с десяток альф и около трёх тысяч омег.
– Ск… сколько? – пискнул Гай.
Халлар покачал головой:
– Мы не можем взять на себя ответственность за них. У нас мало альф, мы не сумеем удовлетворить все их потребности. Кто будет охотиться? Кто будет вязаться, когда потечёт сорок омег сразу?
Гай облизнулся, Карвел без малого руку не поднял, как в школе. Чёртов Халлар знал, куда надавить, чтобы альфы растеряли мозги и выступили против своего координатора. Льен болтал чётками и криво улыбался, глядя на них – и он туда же. Ему-то зачем это надо? Где его логика? Там же, где беготня от Тара?
– Зара-а-аза! – протянул Карвел. – А я хотел предложить снести Институт динамитом при отходе...
Я гаркнул:
– При каком отходе? Ты не слышал? Я туда не еду! Рисс. Туда. Не. Едет.
– Я ж говорил, зассыт, – вякнул Райдон, и у меня сорвало чеку.
Алая ярость заволокла взор. Я метнулся вперёд через бокс. Райдон успел увернуться, мой кулак чесанул о камень. Сбитые костяшки резануло болью. Другой рукой я схватил мразоту за горло. Клацнули его зубы, череп звонко хряснул о стену. Размах – и кулак привычно обрушился Райдону в купол моим коронным.
Я отпустил горло, поднялся. Пластиковые «сигары» захрустели под подошвами. Одноглазый лежал в отрубе, из-под головы расползалось кровавое пятно. Ярость бухала у меня в висках, клокотала в глотке. Тело мелко трясло; вокруг – табачный смрад вместо воздуха. Где-то сзади судорожно вздохнул Рисс.
Абир бросился к Райдону, приложил пальцы к его горлу. Ещё ничего не поняв, заорал на меня:
– Сто раз же просил так не бить! Ты его когда-нибудь убьёшь!
Я не сразу справился с голосом – недопустимо рявкать на Абира – ответил:
– Буду бить так, как считаю нужным.
Лекарь взглянул мне в глаза и наконец-то понял, что возражать сейчас нельзя. Медленно отвернулся и, стащив с себя майку, принялся вытирать с Райдона кровь. Я оглядел бокс, сказал всем, стараясь укротить голос и не дать ему перейти в злобный рык:
– Повторяю ещё раз для тех, кто не понял. Рисс не едет в Саард! Точка. Есть желающие поспорить?
Стало так тихо, что слышалось, как колотится моё сердце. Карвел опасливо подобрал под себя раскинутые на полбокса ноги, Гай вжался в стену. Предусмотрительный Льен отполз на ложе подальше в угол. Халлар замер в нескольких шагах от меня, готовый отразить атаку; я чувствовал, как напряжена каждая его мышца. Никто не смотрел мне в глаза.
– Да, есть, – тихо пропело у меня за спиной, я неверяще обернулся.
Только не ты, малыш!
Рисс шагнул ко мне. Один взгляд в бездонные глаза – и я залип в них, не видя больше никого вокруг. Сотрясавшая тело ярость рассосалась в секунды, будто во мне открылся здоровенный клапан, который сбавляет давление. Рисс зазвенел нежной песней:
– Я хочу поехать туда, Дар. Помочь моим братьям.
Тёплая ладонь легла мне на плечо. В облаке его аромата даже надоевшего табака не чувствовалось.
– Не надо… – прохрипел я.
– Как мне теперь жить и помнить, что они там? – возразил Рисс. – Они не узнают, что бывает ветер. И солнце. И что слова состоят из букв, а двигатели бывают карбюраторные и инжекторные. И что еду можно жевать, а резинка трусов давит на живот… Они никогда не узнают, что бывают такие альфы, как мой Дар…
Ладонь прикоснулась к моей щеке, я перестал дышать. В этом его взгляде Рисс будто вернул мне всю нежность, что я дарил ему, каждый поцелуй, каждую ласку, завалил, затопил меня нежностью. Не было ни сил выныривать, ни малейшего желания. Кхарнэ, что он делал со мной?
Кажется, сегодня, задавшись новой целью, Рисс одним махом вышел на следующий уровень. И вместо того, чтобы провалиться в ярость вместе со мной, как раньше, он погасил её, загипнотизировал меня и заставил чувствовать то, что захотел он. Самое странное – подчиняться омежьему гипнозу оказалось нереально кайфово.
С колоссальным усилием я отвёл взгляд, сел на ложе, пытаясь продышаться и стряхнуть наваждение. Неуместное умиротворение на душе было кричаще не моё, внушённое, потому что мозгами я понимал: саардская авантюра – замороченный способ самоубийства. Но этого отчаянно хотел Рисс.
Я взглянул на Халлара, который всё ещё напряжённо ждал, стану ли я бушевать дальше, и кивнул ему:
– Лады. Веди.
полдень 15 июля **75 года, пока ещё Гриард
Добыча тридцати двух мешков парника заняла у моей группы всего три дня. Этого я ожидал: охота за травой так осточертела Карвелу, Льену и Риссу, что они готовы были натаптывать ядовитый бурьян в мешки без сна и отдыха, лишь бы отделаться поскорей. Везучий Гай травяную вылазку просачковал, заперевшись в боксе с течным Линасом.
Вот чего я точно не ожидал, так это, помывшись после вылазки, прийти с полотенцем на бёдрах в свой бокс за чистым бельём и наткнуться на зрелище альфы на моём ложе.
Мускулистый живот был залит белыми потёками. Картина маслом. Чуть бы раньше зашёл — попал бы аккурат на фейерверк. А над всем этим красовалась донельзя растерянная мордаха Арона. Он вытирал руки о моё собственное дрочильное полотенце, которое я прятал под матрасом. Нашёл ведь, ушлый.
Я поначалу онемел. Потом думаю: Дарайн, не пристало тебе тушеваться, как невинному омежке. Прошёл к сундуку, открыл, завозился там.
– Чего узел не гладишь, балда? – говорю. – Это ж самый смак.
Сзади зашебуршало, вжикнула молния. Оделся, значит. Я влез в первую попавшуюся в сундуке безрукавку, сел на край ложа, натягивая носки.
Полтора месяца назад Арон поймал мою пулю, и я не мог, как раньше, по-свойски поглумиться над его выходкой. Да и вообще, не тот это случай, когда уместны подколки. Скорее, его жаль. А я, дубина, всё гадал, почему альфёнок – хотя нет, Арон уже не альфёнок, а взрослый альфа – сторонится меня со времён бойни в Ласау. А тут вот оно что оказалось. Обычная ревность.
Вся его неприязнь к Риссу, выходит, просто маскировка. У Арона, как и у меня, рвёт башню от аромата моего солнышка, которым пропиталось всё в этом боксе: стены, пол, простыни. Несмотря на метку… Конечно, жаль его, у малька против меня никаких шансов. Каково ему?
– Ну, давай, колись. Давно он тебе нравится? – спросил я спокойно.
И вспомнил, как растерялся Арон в тот день, когда мы привезли Рисса в Гриард. Ставки делал и веселился, наблюдая битву за Зейна между Райдоном и Гаем, а когда увидел Рисса у меня на руках, застыл, как громом пришибленный. Он до-о-олго после этого со мной не разговаривал... Да, точно, до того момента, как узнал, что Керис слегка сбавил моё сексуальное напряжение. Арон тогда аж колесом на руках закружился на радостях. Видимо, решил, что я оставлю Рисса хоть ненадолго, займусь другими омегами… А когда он узнал, что мы с Риссом связаны меткой, моя лестница, которую Арон должен был держать, волшебным образом рухнула. Случайно ли рухнула? Или этот тихушник нарочно меня...
Мои умозаключения прервал беззвучный смех за спиной. Серьёзно, бессовестный малёк, только что обкончавший моё ложе, теперь сидел на нём, уперевшись локтями в колени, и ржал, держась за голову.
– Ну да, – сказал он, наконец, с горечью. – Я ж говорю, ты, кроме омег, ничо кругом не видишь.
Ишь, языкатый. Я не обязан следить за душевными терзаниями всех подряд. Хватит мне Тара с Льеном. И вообще, с тех пор, как Рисс появился в клане, я был слишком…
– Мне твой расписной побоку, – вдруг заявил Арон. – Я не из-за него сюда пришёл.
Оп! А зачем тогда?
Озадаченный, я развернулся к нему: малёк возил пальцем по узору на покрывале, а сам отворачивался и прятал взгляд, будто сожалел уже, что слова вырвались. Заляпанное спермой, моё полотенце бесстыже лежало комком у его ног. Луч светоуказки, что валялась рядом, высвечивал наливающиеся краской уши.
А мне неожиданно вспомнилось, как я прятался в дальнем тоннеле, чтобы без свидетелей вздрочнуть, да застукал малька за подслушиванием. Он стоял передо мной тогда, вот такой же краснючий, блымал синими фарами и так и не объяснил, откуда это неестественное любопытство, и какого хрена он попёрся за мной в тоннель, ведь догадывался, куда и зачем я шёл.
– Чо, слишком сложный ребус? – хмыкнул Арон. – Я в твой омего-ориентированный мирок не вписываюсь?
– Чего?
Прямо как Керис заговорил. Или как Халлар. У него оба родителя любят словцо ввернуть.
Я задумался: там, в Ласау, малёк рвался прикрывать меня, умолял взять его с собой уничтожать подъезжающий отряд. Его голос ныл громче всех в наушнике, когда меня завалило обломками коттеджа.
«Дарайн, миленький, пожалуйста. Ответь, я прошу!» Почти истерика.
«На солнце ты совсем другой. У тебя веснушки!» Он разглядывал меня с улыбкой, которую я тогда погасил подзатыльником.
«Ты в чём это весь? Куда ранило?» Всполошённое кудахтанье. Его беспокойство обо мне было искренним.
«Тебе в сердце могло».
Альфы не ведут себя так с соперником, даже если он лучший друг. Альфы ведут себя так с…
Ребус действительно не складывался, потому что выходило, что Арон вломился без спроса в мой бокс, потому что это место, пропитанное моим запахом.
Но так не бывает. Не бывает же?
– Ну, дошло? – Арон обречённо вздохнул. – Ты мне все жилы уже вытянул… Засел в башке – ни думать ни о чём не могу, ни делать... Вы вроде парник собирать уехали. – Он виновато кивнул на полотенце и отвернулся к стене. – Хотел попробовать, как это… Здесь ты как будто рядом.
Неужели так бывает? Кхарнэ, ну почему я обязан ему жизнью, и нельзя просто рявкнуть и вытрясти все ответы?
Мне никогда не признавались… в чувствах. Омеги в вязке не в счёт, это неосознанно. И что теперь нужно делать?
– Не-е, Арон… Ты ж понимаешь… я… не могу…
…ответить.
Он вспыхнул злобой:
– Я разве что-то предлагал или просил? – и нахмуренно затеребил стриженные машинкой волосы на затылке.
Запутался вконец, ему нужна была помощь… Зейн сможет помочь. Или Наиль, Крил, Эргил, Кайси, Линас, да любой омега. Их жаркие ласки должны завернуть ему мозги обратно… Но малёк присутствовал почти на каждой битве за течных омег, и никто никогда не видел его возбуждённым ароматом приманки.
– У тебя когда началось такое? – Я кивнул на полотенце.
Он опустил голову ещё ниже:
– Месяца два уже.
Мне не сказал до сих пор. Как я был так невнимателен, что не заметил? Хотя, что замечать? За это время в клане прошло немало течек, ни на одну из которых Арон и ухом не повёл.
– Думал, когда стану… ну… взрослым, – продолжил он, – пройдёт это всё. Но только хуже стало. Раньше ты мне просто снился… а теперь – не просто.
Кхарнэ. Я герой эротических снов альфы. Дожил.
Как такое вообще возможно – другого альфу хотеть? О чём он тут грезил на моём ложе? Что я его трахну? Или он меня? Я, конечно, не магистр анатомии, но подозреваю, что получилась бы хрень: кишки узлом разорвало бы, как у тех пастушков.
– Арон, но как же… омеги?
Он криво улыбнулся, впервые взглянув в глаза:
– Омеги никак. Все, кроме тебя – никак.
– Чушь! Ты ещё не пробовал. Вот если…
– Не хочу я ваших «если»! – Снова горькая улыбка. – И не захочу. Думаешь, я не пытался измениться? Надеялся, вырасту, пройдёт. Ага, хрен. Мне запах приманки даже не нравится. Омеги вообще все вонючие… На днях с Зейном минет был – и ничего…
– Минет – и ничего?! – Мне стало жутко.
– Что, сложно поверить? – Он махнул рукой. – Да ладно, забей…
– Забить? Ты как жить с этим собрался?
Арон виновато пожал плечами:
– Не хотел я тебя грузить, извини… Мне не поможешь, я всё равно пропащий. Отец так и сказал.
– Халлар знает?!
Он вздохнул:
– Угу… Меня когда ранило… Жар поднялся, я в бреду нёс, чо попало. Папа с Абиром и узнали.
Значит, и Керис знал. Вот почему он не пустил меня к Арону в лазарет. Вот что за тараканы лошадиных размеров перепугали его так, что он просил меня не приближаться к его сыну. Арон спас мне жизнь, потому что… кхарнэ, слово-то какое керисовское…
любил.
А я никогда его всерьёз не воспринимал. Ну скачет вокруг меня альфёнок, и пусть скачет. Как он нёсся мне навстречу, когда я возвращался с вылазок, как в рот заглядывал, каждое слово ловил, как потухал в ответ на мою грубость… Я считал его обиды детскими капризами.
– И давно я тебе…
– Нравишься? Не помню уже… Всегда нравился…
Нелепейшая нелепость. Да, с раннего аронова детства я без лишней мысли ловил на себе вот такой же беззаветно преданный его взгляд, ведь я был его старшим другом, великим охотником, сильнейшим бойцом и наставником. Мне и в голову не приходило заподозрить в этом взгляде что-то ещё.
Стало неуютно рядом с ним. Я помнил свои первые «взрослые» недели. Живёшь-живёшь себе спокойно, а в одну прекрасную ночь приснится тебе какой-нибудь Льен, оближет во сне, и прощай, спокойствие. С этой ночи ежеминутно выворачивает нутро от желания, а кругом полно раздражителей: омежьи ягодицы под лёгкими штанами, омежьи ароматы, омежьи прикосновения. И рвётся из тебя альфья сущность с её злобой, это когда бесконечное напряжение доконает, и ты готов рвать и метать. Я лез на стену и косячил на вылазках, грызся со всеми подряд и бил несогласных не до первой крови, а пока меня не оттащат. Да, какое-то время каждый из нас, альф, жил в красном тумане страсти и агрессии, пока не привык обуздывать себя и не научился с этим жить. Керис рассказывал, что именно поэтому до войны в школах альфы с тринадцати лет учились в спецклассах, отдельно от омег и бет.
А Арона вбросило в этот красный туман аж два месяца назад, и он умудрялся справляться с этим незаметно. Настолько молча, что даже родной отец узнал об этом из-за случайной оговорки в бреду. Всей проницательности Кериса не хватило, чтобы распознать что-то необычное в том детском обожании, с которым Арон относился ко мне.
– Почему раньше молчал-то?
– Думал, на смех поднимешь. – Он нервно сцепил пальцы. – Может, зря очковал. Ты и сам такой: душу ему даёшь без надежды на ответку.
Кхарнэ, он из своего болота безысходности ещё умудрялся жалеть меня! Значит, и со стороны очевидно, что у нас с Риссом напряги со взаимностью. Я потянулся благодарно потрепать его, как раньше, по стриженой макушке, но Арон отодвинулся:
– Не надо, ладно? – шепнул.
Моя рука зависла на полпути. Всё не верилось, что в его красном тумане вожделения я единственный объект. Я вспомнил, как он отказывался садиться в «Челдон» рядом со мной, когда мы собрались на вылазку. А когда всё-таки сел, всё отползал подальше к дверце, лишь бы меня не касаться. То наоборот, тёрся об меня, как кот, когда мы лежали в полыни, поджидая дальнобоя. Это было как раз два месяца назад.
Кхарнэ, мы теперь всю оставшуюся жизнь будем напрягаться в присутствии друг друга?
– Значит, когда тебя ранили, ты об этом мне сказать хотел? – понял я.
Он кивнул угрюмо:
– Ага. Испугался, что щас мне кирдык, и в ямку… – Синие фары снова упёрлись в меня. – А ты и не узнаешь, что ни один омега не будет любить тебя сильнее, чем я.
– Арон…
Ну нахрена? Куда мне засунуть твою совершенно не нужную мне душевную щедрость?
Кажется, я стал понимать Льена. Я тоже не просил таких даров. Хотя нет, просил, но не от альфы же.
Он закусил дрожащую губу. Я успел скатиться в ужас, что сейчас придётся трусливо сбежать, потому что я не выдержу соплей, но Арон взял себя в руки.
– Да ты не парься, Дарайн, – сказал глухо. – Не заморачивайся, живи, как жил… Прости, что я тут… Я полотенце постираю.
В своём безнадёжном положении он проявлял недетское достоинство. Меня же охватило одно желание: развидеть всё и стереть из памяти этот разговор. Я был бессилен помочь, а это кабздец какое тяжкое чувство.
Дверь бокса распахнулась, и луч светоуказки осветил Рисса в совершенно разобранном состоянии: вспухший нос, дорожки слёз на щеках, брови домиком.
– Что c тобой? – Он всхлипнул. – Что случилось, Дар?
Ну вот, я ещё и Рисса расстроил. Второй раз заставил его плакать, и снова из-за Арона.
Я подскочил с ложа, схватил солнышка в охапку и спрятал его заплаканное лицо у себя на груди. Чмокнул кудрявую макушку с облегчением, потому что теперь можно было прекратить этот тягостный разговор. Несчастный Арон, затолкав в карман испачканное полотенце, спрыгнул с ложа и бочком-бочком протиснулся мимо нас. Его лёгкие шаги затихли в тоннеле.
– Почему тебе так плохо? – Рисс шмыгнул носом. – Что-то снова с этим… Таром Леннартом?
– С ним, надеюсь, ничего. Просто грустно, не волнуйся… Сейчас успокоюсь.
Да, к Тару я испытывал что-то похожее: сочувствие к альфе, которому не повезло с сердечными делами ещё больше, чем мне. Но там хоть какая-то надежда брезжила, а с Ароном – полнейший глушак.
Теперь-то до меня дошло, откуда ноги росли у его странного поведения. Малёк ведь раньше тоже надеялся на что-то. Простодушно желал мне счастья и вечно подсовывал инфу про течных омег. Но когда я привёз в клан Рисса и отказался от битвы за Зейна, он сразу почуял, что в моей жизни появился единственный. Тут его и накрыл депрессняк, избегать меня начал.
Потом Керис мне помог с минетом, и Арон обрадовался, решил, что с единственным ошибся, и у него ещё есть шанс хоть как-то обратить на себя моё внимание… в будущем. После нашей первой вязки с Риссом малёк ещё интересовался: «Дарайн, вот ты пометил его. А что, если тебя кто-то другой полюбит. Прогонишь?» Он хотел снова получить хоть крохотную надежду… Но в тот же день я растолковал ему, что у меченого альфы ни на кого другого не встанет. Малёк был так шокирован, что упустил лестницу и чуть меня не угробил.
Я столько лет, не глядя, принимал его обожание, и в голову не пришло, что в клане ни один ребёнок не относится так ко взрослому. Почему я тупил? Потому что ничего кругом не замечаю, кроме омег. А у Кериса ещё десяток детей и кухня, а у Халлара ответственность за весь клан. Вот и вырос у нас под носом альфа, которому теперь разве что в петлю башкой, ведь альфе жить без пары такая маета, что лучше сдохнуть.
– Ты обещал, что успокоишься, – обвиняюще шепнул Рисс.
Успокоишься тут.
Я только один способ смог придумать: наклонился к его пухлым губам, раздвинув их языком, ворвался в рот. Жадно потянул носом пряный аромат омежьей кожи, почти смытый недавним купанием; пальцы смяли на спине его маечку. Рисс обмяк в моих объятьях, и я принялся вылизывать его зубы, щёки, висок, шею, ощущая, как наплыв похоти сметает все мои мысли, до последней.
Когда я проснулся, Рисс, на удивление, сидел рядом, складывая в стопку постиранные вещи для вылазок. Светоуказка с подставки на стене подсвечивала смуглоту его безукоризненной кожи. С минуту я просто любовался по-омежьи плавными движениями, изгибами ключиц, выставленных напоказ из расстёгнутой на три пуговки рубашки. Шрам метки розовел чуть ниже завитков волос, там, где начиналось плечо. На бронзовой шее светлым пятнышком. Целовал бы это место часами. Мой омега, воздух мой, жизнь моя...
А потом память вывалила на меня самосвал реальности: отчуждённость Рисса, признание Арона, грядущий переезд и коммунские войска, что вот-вот заявятся в Гриард… Рисс встрепенулся, поморщил нос, привычно скривившись от напора моих горьких чувств.
– Вечер уже.
Вроде и нейтрально сказал, но с упрёком, что долго морду свою плющу. Я потянулся, разминая затёкшие во сне мышцы. В паху после вязки таилась сладкая пустота и покой.
Как обычно, собственные чувства Рисса балансировали между предвкушением новых открытий и раздражением от моих бесконечных тревог. Предвкушение ему нравилось; насколько я ощущал, малыш вовсе не скучал по безмятежному состоянию овоща, в котором он пребывал в институте. Что касается моих тревог, Рисс был единственным, кто мог бы решить эту проблему.
Ох, если бы я снова хотя бы раз отзеркалил его обожание, как тогда, в тёмном тоннеле у карцера, когда почудилось, что я вдруг стал для него истинным. Меня бы в такой улёт унесло, что даже будущий переезд отошёл бы на двадцатый план. Но в реале наоборот выходило: с каждым днём оставалось всё меньше веры, что Рисс когда-нибудь ко мне оживёт.
Даже стало закрадываться подозрение, что его восторг во время вязки – всего лишь отражение моего. Просто у меня он настолько сильный, что его на десять пар хватит, и в процессе мне не до того, чтобы разбираться, где там моё чувство, а где не моё. Получалось, что изучение работы на токарном станке и замена масла в движке доставляли солнышку больше удовольствия, чем мои ласки. А я-то всю жизнь со времени первой вязки с Керисом верил, что уж где-где, но в боксе я точно непревзойдён и совершенен. Для Рисса это оказалось не так уж и важно.
Он хотел пробовать, познавать, учиться, впитывать новое бездонным мозгом суперкатегории и не тащить на своей шее моё разочарование и тоску. Я тянул его вниз.
– Халлар ждёт нас у себя, – сообщил Рисс, сворачивая голубые джинсики. – Сказал, будет серьёзный разговор.
Я насторожился: в наших обстоятельствах серьёзный разговор означал новости об отъезде. Со дня на день мы ждали команды прощаться с Гриардом навсегда.
– Кого ещё позвали? – Я сел на ложе, потирая заросшие щетиной щёки.
– Карвела, Гая, Льена и Райдона.
Значит, ещё не финальное оповещение, понял я. О переезде Халлар сообщит сразу всем. Хоть бы не парник снова... А Райдона-то позвали зачем?
– Третья группа вернулась с добычей?
– Нет, на джипе.
Снова без добычи. Уже и Сайдарчику ясно: всё это время Халлар гонял группу Райдона на разведку. Мы же должны быть уверены, что место, куда перевезём омег и детей, действительно безопасное. Получается, Райдону и третьей группе Халлар это место открыл. Типа, если вдруг их поймают коммуны, наше убежище они и под пытками не выдадут. А во мне Халлар не был так уверен, вот и не сообщал мне ничего. Зашибенно.
– Кто такой Мио? – спросил вдруг Рисс.
Я удивился:
– Кто тебе сказал о нём?
В клане это имя под негласным запретом: его уже столько лет никто вслух не произносил.
Рисс аккуратно добавил в стопку сложенный синий шарфик из шёлка, который старейшина подарил ему перед первой вылазкой.
– Керис, – ответил он. – Сегодня Керис увидел на мне этот шарф и… кажется, он испугался. – Рисс недоумевающе пожал плечами. – Начал выпытывать, где я взял его, как будто я украл. Я ответил, что его дал мне Халлар. По моему, Керис испугался ещё больше. Сказал, что этот шарф принадлежал Мио. Потом ушёл и даже ничего объяснять не стал…
Жгучие глаза требовали ответа. А мне почему-то тоже стало страшно. Я вспомнил, что у Абира была такая же реакция, когда он увидел этот шарф на Риссе: лекарь был в шоке. Выходит, Керис с Абиром знали этот шарф. Он не просто яркая тряпка, он очень многое значил для Халлара. Но почему старейшина отдал его Риссу?
Я не знал, почему, но чуйка подсказывала, что это не хорошо. Это совсем хреново.
– Мио погиб семнадцать лет назад в зачистке, – объяснил я Риссу. – Он был мужем Халлара. Его истинным омегой.
VIP-логово старейшины, вечер того же дня
Было душно: окно закрыли ставней на ночь, а набилось нас в тесном помещении – толпа. Нос раздражала табачная вонь: здесь недавно курили. Халлар сидел за столом перед грудой свёрнутых в рулоны карт, старых газет и дорожных атласов и задумчиво вертел карандаш, ожидая, пока все рассядутся. Костыли стояли за его спиной, у книжного шкафа.
Абир ползал перед столом, собирая в пакет обрывки тряпок и куски деревянных плашек. Я узнал остатки шины, которая фиксировала сломанную ногу Халлара. Значит, перелом наконец-то сросся, и шину Абир снял. М-да, дорого Халлару обошлись тапки Льена, оставленные в этом боксе.
Кстати, тапки снова стояли там же: Льен влез на ложе Халлара с ногами и хмуро поигрывал зелёными пластиковыми чётками. Он недавно снял их со скелета погибшего священника в заброшенном поселении, когда мы искали парник. Сказал, мол, оставлю, бусинки цокают прикольно. Лучше бы с Таром поцокался, ей-богу.
Усталый Райдон, заросший чёрной бородой по уши, расселся под окном на подстилке, подпирая спиной стену. Судя по отсутствию его обычно мощного запаха, он недавно вымылся до скрипа и сменил камок на чистый. И даже успел перехватить омежьих нежностей, потому что видок имел измотанный – глаз в красных прожилках сам закрывался, вот-вот заснёт сидя. А может, ещё не вышло отдохнуть после вылазки.
Мои примостились на полу у стены напротив Райдона. Гай тоже выглядел дохловато и дремал с открытыми глазами, на его шее алел свежий засос. Ох, ухайдакают его омеги в хлам. Куда так топить? Снова две вязки подряд выхватил, пока третья группа на вылазке, а вторая – с утра до ночи в техзале с фурами и ящиками возится. До сих пор такая насыщенная половая жизнь была доступна только мне и Райдону, а Гай уже побил наши рекорды, забрюхатив троих омег за одну неделю. Бог в помощь, конечно, но всё же…
Мы с Риссом прошли мимо, переступив через ноги Карвела, и устроились на ложе рядом с Льеном. Подобрав всё до последней тряпочки, Абир выставил пакет с мусором из бокса и, захлопнув дверь, опустился на стул возле Халлара. Будто дал сигнал к началу разговора.
Старейшина положил карандаш и обвёл нас хмурым взглядом.
– Мы готовы к переезду, – заявил. – Завтра я объявлю об этом клану. Третья группа, – он кивнул на Райдона, – сообщает, что шакалы присмирели. Опровцы по-прежнему ищут нас по норам, но на дорогах спокойно. Может, потому что мы второй месяц не охотимся… Считаю, сейчас лучшее время.
Халлар притих на случай возможных замечаний, но все молчали. Хватит тянуть: клан устал от напряжённого ожидания. Едем так едем.
– За перевозку будут отвечать вторая и третья группа, – продолжил старейшина. – Инструкции они получат завтра. Абир едет с ними. Все остальные, здесь присутствующие, пока останутся в Гриарде.
Я поднял брови: что за ересь? Какой запредельной важности должно быть дело, чтобы в архирискованный момент переезда сократить охрану клана? Оглядел бокс: недоумевающими выглядели только Карвел с Гаем. Пофигист Рисс теребил пуговицу своей рубашки, пробовал её на зуб: в словах Халлара изучать было нечего. Сосредоточенные Абир с Райдоном ждали продолжения.
Льен, скрестив ноги на ложе, всё так же отстранённо поигрывал чётками. Он что – тоже знал, в чём дело? После того, как Тар сломал Халлару ногу, Льен перестал ночевать у старейшины и тереться о него целыми днями, но тот всё равно мог выдать ему все секреты. Льен морда любопытная, а Халлар, может, и мудрее нас, но такой же живой альфа. Никто не отменял альфьей слабости к омегам, которые нам симпатичны.
Не дождавшись возражений, Халлар продолжил:
– Через неделю после отъезда клан будет в безопасности. В убежище мы перевезём достаточно запасов, чтобы продержаться три месяца без вылазок. Выезжать в это время будет слишком опасно. Потому что через неделю мы устроим коммунам такой переполох, что проделки Тара в Сите и Биншаарде им шалостями покажутся. Это и будет задание для первой группы.
Халлар повернулся ко мне. Тревога, что угнездилась в душе после разговора о шарфе, куснула за живое со всей дури. Я подавил взволнованный вздох и кивнул:
– Слушаю.
Магазины я грабил, фуры грабил, мирные дома и путников тоже, поезда и армейские БТРы приходилось. Что такое Халлар придумал, что похлеще взорванной колонны бензовозов? Тормознуть президентский кортеж, как Керис говорил?
Халлар начал совсем не оттуда:
– Вы все знаете, что может Рисс.
Взгляды присутствующих обратились к нам, малыш наивно раскрыл рот. Моё чувство собственника выставило шипы: не троньте моего Рисса!
Старейшина смотрел восхищённо:
– Память – феноменальная, обучаемость и реакция – мгновенные. При должной подготовке это идеальный боец. А теперь представьте, что у нас будет несколько десятков таких риссов. Представьте, что у нас будут такие альфы!
Ишь, размечтался. Это когда ещё будет. Рисс уже которую течку не беременел. Абир осмотрел его и заявил, что виной тому девятнадцать перенесённых операций по извлечению яйцеклеток. Организму Рисса нужно время, чтобы прийти в норму и вернуть способность к естественному зачатию. Сколько времени – Абир судить не брался. Может, месяцы, может, годы.
– Ты придумал, как это ускорить? – обрадовался я.
– Именно. – Халлар обратился к малышу: – Рисс, будь добр, покажи нам твою татуировку. Ту, что на шее.
Удивлённый Рисс отодвинул воротник рубашки, под которым пряталась синяя корявая надпись: №015-РИС-С/4. Каждый раз при взгляде на неё я ненавидел коммун за то, что они изуродовали совершенство омежьего тела и жалел Рисса.
Старейшина поднял палец:
– Дарайн, ты когда-нибудь задумывался, что означают эти цифры? С четвёркой ясно, это уровень суперкатегории. А что означает «пятнадцать»?
С нехорошей догадкой я вгляделся в татуировку:
– Порядковый номер…
Палец Халлара ткнул в мою сторону:
– Это значит, что в Репродуктивном Институте Саарда держат в клетках ещё минимум четырнадцать омег суперкатегории. Таких же, как Рисс.
Малыш ахнул, схватил меня за руку:
– Дар?
У меня вырвался нервный смешок.
– Ну, допустим. Вы что – добыли информацию, когда и как их будут перевозить?
– Их не будут перевозить, – с превосходством ответил Халлар. – Мы сами поедем в Институт и выведем оттуда всех суперомег и суперальф.
Не, ну ваще.
Я присмотрелся: Халлар вроде вменяемым выглядел. И Абир рядом с ним производил впечатление нормального. Льен всё так же спокойно трепал чётки, Райдон сидел невозмутимо, закинув ногу на ногу. Они всё знали, и у них был план, как моей группе провернуть небывалое похищение и не врезать дуба. Почему не знал я?
– Дар, это правда? – шепнул потрясённый Рисс. – Мы можем их освободить?
Сомневаюсь.
Я погладил солнышка по руке и повернулся к Халлару:
– И как вы собрались пробраться в Саард без досмотра на КПП? На воздушном шаре?
Халлар порылся на столе и вытащил какую-то газету из кучи.
– Коммуны сами с радостью впустят нас, – сказал, – несмотря на то, что собаки на досмотре учуют феромоны в фургоне. И ворота Репродуктивного Института для нас сами раскроют. Товарищ Венион, – он кивнул на Льена, – возвратит им драгоценную потерю.
Со страницы развёрнутой газеты уставился на нас чёрно-белый портрет лысого Рисса:
«…за любую информацию о местонахождении омеги РИС объявляет вознаграждение в размере 12.000 солдо».
Я ужаснулся:
– Ну нет. Нет!
Рука сама сгребла Рисса за спину: не дам! Он забарахтался там, пытаясь сесть обратно: «Пусти, Дар!»
Вот почему мне не говорили о плане. Халлар предвидел моё невиданных размеров «против».
– В Институте не ждут нападения, – сказал старейшина, будто не замечая мой протест. – Они помыслить не могут, что повстанцы способны пробраться в центр города. Третья группа разузнала обстановку. – Он снова глянул на Райдона, тот кивнул. – Полиция в Саарде ленива, жители расслаблены. Репродуктивный Институт охраняется частным предприятием. Они даже не профи, а бывшие бойцы добровольческих дивизий. ПЛ из кобуры достают раз в полгода на нормативных стрельбах.
– Да вы рехнулись! – крикнул я. Халлар проигнорировал:
– Товарищ Венион доставит Рисса в Институт на фургоне и запросит вознаграждение. Мы переоборудуем фургон так, чтобы спрятать в нём всех остальных. Когда окажемся во дворе Института, мы нападём на охрану, забаррикадируем ворота, перебьём персонал и захватим здание.
– Мы там все поляжем!
– Застигнем их врасплох. Сотрудники вообще не вооружены. Пока шакальи соплежуи стянутся к воротам и согласуют, как им штурмовать нас, мы найдём и освободим пленников, кого сможем. С крыши нас будет прикрывать лучший снайпер Федерации. Он займёт шакалов и даст нам время на поиски.
– Это я просил его сюда не звать, – отозвался Льен и угрюмо уставился в пол.
– Нереально, Халлар, – воззвал я к рассудку. – К Институту стянется вся полиция округа. А опровцы? А вертушки? Придётся перебить весь Саард, чтобы оттуда выбраться! Мы те чо – отряд бессмертных?
– Не придётся. – Халлар оборвал меня. – Есть другой вариант. Помнишь рассказ Кериса, как он выбрался из Саарда, когда началась зачистка?
– Ты сам говорил: за семнадцать лет канализационные тоннели тыщу раз перестроили.
Халлар тяжело вздохнул, разве что глаза не подкатил под лоб.
– Мы нашли путь, – послышался голос Райдона, от которого всё моё естество, как всегда, встало на дыбы. Спесивый Райдон взглянул на меня, как на дерьмо, которое рвёт сорняки, пока он делает взрослую работу: – Мы прошли по каныге тоннелями до коллектора под Институтом. Оттуда можно войти в здание. И мы были внутри.
Он вытащил из кармана цилиндрик размером с сигару, бросил мне. Такие же полетели в руки Гая и Карвела. Рисс, почуяв новизну, любопытно засопел мне в плечо.
Халлар заметил укоряюще:
– Дарайн, неужели ты думаешь, что я отправил бы туда группу без подготовки и чёткого плана?
Так вот где пропадала группа Райдона в последние дни. В подземельях Саарда.
Цилиндрическая хрень оказалась сделана из тёмного пластика, посередине блестела прозрачная стеклянная вставка. Внутри проглядывалась мутноватая жижа, похожая на смачный плевок. Я перевернул цилиндрик: сзади мелким шрифтом было выдавлено в пластике:
«собственность РИС
образец №458916
Бернард Холлен, 28 лет
стандарт северный, в15г9
**67.06.15»
Райдон объяснял, чуть не лопаясь от собственной важности:
– Ход из тоннеля ведёт в складское помещение под Институтом. Там всё заставлено холодильными шкафами. На них пыли в палец высотой, а пол чистый. Получается, заходят туда часто. Шкафы не заперты, внутри во всех – одно и то же: иней и это… – Он достал из внутреннего кармана куртки ещё горсть таких же пластиковых «сигар», высыпал в центр бокса. – Там таких тыщ сто хранится.
– Тьфу, кхарнэ! – Гай брезгливо отшвырнул свой цилиндрик, вытер ладонь о штаны, и до меня тоже дошло, что за жижа внутри.
– Решётка между складом и коллектором даже не закреплена, – продолжал Райдон. – Кому нахрен сдалась замороженная конча восьмилетней давности?
Я отбросил свой цилиндрик в общую кучу, глянул на Халлара:
– Если туда так легко попасть, зачем впутывать в это моего омегу?
Ответил Райдон, с поганым удовольствием:
– Затем, что между складом и Институтом дебёлая бронированная дверь с кодовым замком. Открывается только с той стороны.
Рисс негромко рыкнул, заражённый моим гневом. Я сжал его дрожащую ладонь: тс-с-с, тихо, тихо. Медленно вдохнул и выдохнул, пытаясь успокоить нас. Безумно хотелось вмазать с правой, чтоб одноглазый кошкодав стёк по стене красными потёками. Мало мне дерьма, Халлар устроил ещё и пытку Райдоном до кучи?
– Ещё скажи, что узнал код, – предположил я.
– Лом и болгарка – наш код, – отозвался Халлар. – Но если начнём прорываться из спермохранилища, сработает сигнализация. Пока будем резать дверь, поднимется хай. Наш «врасплох» накроется тазом. И уйти потом через тоннели станет проблематично, шакалы туда весь личный состав спустят. А когда ворвёмся с главного входа, то вырубим сигналку, взломаем дверь и спокойно выведем пленных из города через каныгу.
– Спокойно? – Я завёлся. – Спокойно?! Мы должны охранять детей в дороге, а не лезть на рожон впятером против всего Саарда! Нет, Халлар! Я на это не подписываюсь! И группу туда не поведу!
– Не поведёшь, – согласился Халлар, встал из-за стола и вышел в центр бокса. – Вас поведу я.
Он вышел. Сам.
У нас челюсти отвисли: костыли остались стоять, прислонённые к стене. Хромота старейшины исчезла. Я глянул на Абира: лекарь улыбался краем губ, похоже, его распирало от гордости.
Халлар кивнул на свои ноги:
– Кажется, я должен сказать Тару спасибо.
Так вот кто постарался. Ну и ну! Выходит, Тар, когда напал на старейшину и сломал ему ногу, оказал тому бесценную услугу? На этот раз кости срослись правильно?
Шокированный Льен схватился за лохмы. Ещё бы: теперь Халлар не инвалид с ногой в шине, а вполне себе равный соперник лучшему снайперу Федерации. Зажигалку в кармане Халлар вряд ли Льену показывал.
Гай присвистнул, потирая колено:
– Надо спросить, может, Тар и растяжения связок лечит?
Этот дотрахался, ненасытный. Какой организм столько секса выдержит? Мой разве что.
Нет, ходящий Халлар, это, конечно, круть, но заставлять мою группу ворошить коммунское логово…
– Дарайн, ты прав, – сказал старейшина. – Детям нужна защита во время переезда. Но сейчас уникальный момент, мы не должны его упустить. Из тех, кто отправится на штурм, никто, кроме меня, не будет знать, где клан.
Кровь прилила к ушам, от обиды я дар речи потерял. Значит, верны были мои подозрения. По мнению старейшины, вся наша группа доверия не достойна.
– Ты на что намекаешь? – оскорбился Карвел. Гай уязвлённо фыркнул.
Халлар поспешил оправдаться:
– Нет-нет, Карвел, Гай, в вас я уверен. Я сомневаюсь в Риссе. – Он взглянул на него. – Прости, омега, но я не знаю, как ты поведёшь себя там. Ты… всё ещё загадка для нас… Тёмная лошадка.
– Я конь? – растерялся Рисс.
Абир помог Халлару объяснить:
– Ты непредсказуем, а это будет очень стрессовая для тебя ситуация. Никто из нас не способен тебя контролировать. Для Льена ты слишком силён, для альф – неприкосновенный, для Дарайна – божество. Более того, ты влияешь на Дарайна, и твоё влияние сильнее и его любви к детям, и его моральных правил. – Лекарь посмотрел на меня, будто извиняясь. – В этом главная опасность вылазки, а не в охране и полиции. Если что-то пойдёт не так, и кого-то схватят… лучше схваченному не знать, куда переехал клан.
Ну всё, довольно!
– Никто никого не схватит, – отрезал я, – потому что мы едем с кланом. Я не дам рисковать Риссом. Что, если его ранят или… – Такое я и произнести не смог.
Халлар скривился:
– Кто-кто, но Рисс там в большей безопасности, чем в Гриарде. Представь, сколько стоит омега суперкатегории? Коммуны над ним трястись будут, как над святыней, ни один на него оружие не направит. Уверен, даже если вас с Риссом схватят, тебя не станут убивать, когда обнаружат метку. Оставят в живых и не разлучат с Риссом – всё ради того, чтоб драгоценный подопытный не зачах без своего альфы.
– Попадись – будешь до старости на полном пансионе, – издевательски добавил Райдон. – Нехило ты пометил.
Льен хмыкнул:
– Вот привезём ещё риссов, ты себе тоже пометь.
– Верняк, пометь, пометь, – обрадовался Гай, который размечтался, как будет трахать остальных новеньких.
Кхарнэ, они уже делили омег, даже не спрашивая согласия главных действующих лиц. Когда стоит вопрос о мокрых задницах, мнение координатора их уже не интересует? Я осадил фантазёра:
– Гай, ты в своём уме? Это центр Саарда! У тебя только одна шкура, забыл?
Он проникновенно вытаращился на меня:
– Четырнадцать омег, Дарайн!
– Их там далеко не четырнадцать, – возразил Халлар. – Но больше мы не потянем. В нашей ситуации нельзя поддаваться чувствам, поэтому будем искать и выводить только омег суперкатегории. Мы не можем позволить себе кормить… эм-м… – он замялся, покосившись на Абира, – омег, которые пробыли там слишком долго. У них наверняка сбои в психике и нет способностей Рисса, чтобы быстро вернуть их к нормальной жизни.
И, главное, неизвестно, забеременеют ли они когда-нибудь, догадался я. Это Риссу провели девятнадцать операций, а что с теми омегами, которых там с пятьдесят восьмого года мурыжат? Что бывает с репродуктивной системой после пары сотен извлечений яйцеклеток? Халлар не хотел говорить это при Абире, но лекарь, судя по сцепленным побелевшим пальцам, понял, о чём не было сказано вслух.
– Постойте! – заинтересовался Гай. – То есть там ещё больше омег? Сколько? – Он прикинул поражённым шёпотом: – Сотня?
– Сложно сказать точно, – заговорил Абир. – В Саарде и Предгорном округе три миллиона населения, если верить СМИ. Для простого замещения умерших от старости местный инкубатор должен выпускать тысяч тридцать пять – сорок детей в год. Один омега – это в год всего двенадцать яйцеклеток, редко больше. С альфами проще, конечно, их много не надо. Думаю, в РИС содержат где-то с десяток альф и около трёх тысяч омег.
– Ск… сколько? – пискнул Гай.
Халлар покачал головой:
– Мы не можем взять на себя ответственность за них. У нас мало альф, мы не сумеем удовлетворить все их потребности. Кто будет охотиться? Кто будет вязаться, когда потечёт сорок омег сразу?
Гай облизнулся, Карвел без малого руку не поднял, как в школе. Чёртов Халлар знал, куда надавить, чтобы альфы растеряли мозги и выступили против своего координатора. Льен болтал чётками и криво улыбался, глядя на них – и он туда же. Ему-то зачем это надо? Где его логика? Там же, где беготня от Тара?
– Зара-а-аза! – протянул Карвел. – А я хотел предложить снести Институт динамитом при отходе...
Я гаркнул:
– При каком отходе? Ты не слышал? Я туда не еду! Рисс. Туда. Не. Едет.
– Я ж говорил, зассыт, – вякнул Райдон, и у меня сорвало чеку.
Алая ярость заволокла взор. Я метнулся вперёд через бокс. Райдон успел увернуться, мой кулак чесанул о камень. Сбитые костяшки резануло болью. Другой рукой я схватил мразоту за горло. Клацнули его зубы, череп звонко хряснул о стену. Размах – и кулак привычно обрушился Райдону в купол моим коронным.
Я отпустил горло, поднялся. Пластиковые «сигары» захрустели под подошвами. Одноглазый лежал в отрубе, из-под головы расползалось кровавое пятно. Ярость бухала у меня в висках, клокотала в глотке. Тело мелко трясло; вокруг – табачный смрад вместо воздуха. Где-то сзади судорожно вздохнул Рисс.
Абир бросился к Райдону, приложил пальцы к его горлу. Ещё ничего не поняв, заорал на меня:
– Сто раз же просил так не бить! Ты его когда-нибудь убьёшь!
Я не сразу справился с голосом – недопустимо рявкать на Абира – ответил:
– Буду бить так, как считаю нужным.
Лекарь взглянул мне в глаза и наконец-то понял, что возражать сейчас нельзя. Медленно отвернулся и, стащив с себя майку, принялся вытирать с Райдона кровь. Я оглядел бокс, сказал всем, стараясь укротить голос и не дать ему перейти в злобный рык:
– Повторяю ещё раз для тех, кто не понял. Рисс не едет в Саард! Точка. Есть желающие поспорить?
Стало так тихо, что слышалось, как колотится моё сердце. Карвел опасливо подобрал под себя раскинутые на полбокса ноги, Гай вжался в стену. Предусмотрительный Льен отполз на ложе подальше в угол. Халлар замер в нескольких шагах от меня, готовый отразить атаку; я чувствовал, как напряжена каждая его мышца. Никто не смотрел мне в глаза.
– Да, есть, – тихо пропело у меня за спиной, я неверяще обернулся.
Только не ты, малыш!
Рисс шагнул ко мне. Один взгляд в бездонные глаза – и я залип в них, не видя больше никого вокруг. Сотрясавшая тело ярость рассосалась в секунды, будто во мне открылся здоровенный клапан, который сбавляет давление. Рисс зазвенел нежной песней:
– Я хочу поехать туда, Дар. Помочь моим братьям.
Тёплая ладонь легла мне на плечо. В облаке его аромата даже надоевшего табака не чувствовалось.
– Не надо… – прохрипел я.
– Как мне теперь жить и помнить, что они там? – возразил Рисс. – Они не узнают, что бывает ветер. И солнце. И что слова состоят из букв, а двигатели бывают карбюраторные и инжекторные. И что еду можно жевать, а резинка трусов давит на живот… Они никогда не узнают, что бывают такие альфы, как мой Дар…
Ладонь прикоснулась к моей щеке, я перестал дышать. В этом его взгляде Рисс будто вернул мне всю нежность, что я дарил ему, каждый поцелуй, каждую ласку, завалил, затопил меня нежностью. Не было ни сил выныривать, ни малейшего желания. Кхарнэ, что он делал со мной?
Кажется, сегодня, задавшись новой целью, Рисс одним махом вышел на следующий уровень. И вместо того, чтобы провалиться в ярость вместе со мной, как раньше, он погасил её, загипнотизировал меня и заставил чувствовать то, что захотел он. Самое странное – подчиняться омежьему гипнозу оказалось нереально кайфово.
С колоссальным усилием я отвёл взгляд, сел на ложе, пытаясь продышаться и стряхнуть наваждение. Неуместное умиротворение на душе было кричаще не моё, внушённое, потому что мозгами я понимал: саардская авантюра – замороченный способ самоубийства. Но этого отчаянно хотел Рисс.
Я взглянул на Халлара, который всё ещё напряжённо ждал, стану ли я бушевать дальше, и кивнул ему:
– Лады. Веди.
пятница, 10 августа 2018
Глава 20Подслушивать я не собирался. Само вышло: сырая лестница в бокс Халлара как специально не скрипнула ни разу, пока я поднимался, а дверь наверху оказалась открыта. Вот я и застыл перед брезентовой шторой, услышав, что беседа обо мне.
— …при чём тут ты, Рисс? — уговаривал Халлар. — Дарайн решил за тебя. Он сам не знал толком, что из этого получится, у нас нет меченых. А пометил, чтоб за тобой другие альфы не ухлёстывали. Вот тебе главная причина. В этом весь Дарайн: он, если чует опасность, из кожи вон вылезет, лишь бы себе соломки настелить. Только способы не всегда достойные выбирает.
— Соломки? — не понял Рисс.
— Перестраховывается. Риск он не любит.
Мои уши запылали, ногти больно впились в кулаки. Так вот какие мы совещания тут проводим? Обсерать меня за глаза перед моим омегой, значит, достойно?
Злость злостью, но больше всего накалило то, что за все годы Халлар изучил меня слишком хорошо. И видел насквозь.
— Брось ты, Халлар! — Это Льен за меня заступился. Не Рисс. Льен. — Допустим, с меткой он дурканул. Но кто скажет, что Дарайн ссыкло, тому я плюну в рот! Тебе напомнить, кто нас из Ласау выта…
— Могу тебе напомнить, кем он от опровца закрывался. — Халлар перебил мягко, разве что зайкой не назвал. — Помолчи, Льен. Думаю, Рисс уже успел почувствовать, что из себя представляет его альфа: эмпатия пары у них сильная. Я не говорю, что лишняя перестраховка — это всегда плохо. Наоборот, с его чувством ответственности — очень удачное сочетание. Из Дарайна вышел идеальный координатор, он за все годы не потерял ни-ко-го. И с ролью старейшины он бы справился, несмотря на все свои недостатки. Его… э-э… осторожность помогла бы сберечь клан. Да что говорить, Дарайн был лучшим вариантом.
— А теперь нет? — спросил Рисс таким ровным тоном, будто тут обсуждают засолку огурцов, а не поливают дерьмом его альфу.
Я стоял статуей, забыв дышать. Что значит «был лучшим»?! А кого ещё Халлар мог назвать преемником?! Райдона, у которого нелады с тормозами? Кто за ним пойдёт, кроме сыновей? Вегард тем более не годится, его даже в координаторы не группой выбрали, а Халлар назначил после гибели Арби. Халлар это серьёзно? Интересно, мне сказали бы об этом, если бы я случайно не подслушал? Или потом, через много лет, поставили бы перед фактом? С сегодняшнего дня, типа, подчиняешься Райдону? Ага, хрен. Одноглазый где сядет, там и слезет.
Совещание ушло в перемывание моих костей, а мой омега, мой милый Рисс, который час назад растекался под моими ласками, ни словечком не заикнулся в мою защиту. Вся эта клевета на меня не вызывала в нём возмущения: я не чувствовал ничего, кроме собственной горечи. Что же я сделал такое, что всем неугоден стал?
— Какой из него теперь старейшина? — ответил Риссу Халлар. — Как я доверю клан привлечённому альфе? У него на первом месте ты, Рисс. Метка — лучшее тебе доказательство. Если прижмёт, и ему придётся выбирать между тобой и выживанием клана, то я сильно сомневаюсь, что он выберет клан. Дарайну вообще не свойственно жертвовать.
Пришлось закусить кулак. Нехорошо бить старшего, более слабого, да ещё с ногой в шине. К тому же… четыре ночи мне снился бег через развалины Ласау, четыре ночи я пытался заставить себя выстрелить себе в голову, а так и не смог. Неужели это имел в виду Халлар? Ну, что жертвовать мне не свойственно? Неужели он настолько хорошо меня знал?
— Нам предстоят хреновые времена, — продолжал Халлар, — и полагаться я могу только на тех альф, кому доверяю на сто процентов. Дарайн не подходит, он потерян. Понимаешь, почему, Рисс?
— Понимаю. А если как-то убрать метку, ты станешь снова ему доверять?
Что?!
На меня навалилось стотонное небо. В глазах засверкали звёзды; я прислонился спиной к мокрой стене.
Мне же не показалось, да? Он действительно сказал это. Сказал, что хочет… кхарнэ…
убрать мою метку
— Эй, Рисс, ты чо? — встревожился Льен. — Сердце болит?
— Это не Рисс, — догадался Халлар. — Это отражение. Дарайн, заходи, раз пришёл. А ты, Рисс… Больше никогда не говори так. Даже не думай так.
Я откинул брезентовую штору и шагнул в бокс, как в тумане. Омеги сидели в плетёных креслах у ложа: лохмы Льена торчали из-за спинки, Халлар — на ложе — тёмным пятном. Я видел всё как через вату. Только Рисса — чётко: каждый мелкий смоляной локон на лбу, веера ресниц над сияющими белками глаз и шарф Халлара на шее — ярко-синим пятном. Страдальчески изогнутые брови, смуглая ладонь на груди. Сердце, говорите? Моё это сердце. Молотком со всей дури.
Что же ты так, глазки чёрные? Плох я тебе, да?
Я протянул руку:
— Рисс, мы уходим.
Голос дрогнул, дрогнула рука. Задушу всех, загрызу. Мой.
Халлар начал примиряюще:
— Дарайн, ты ошибаешься. Не путай любопытство и намерение. Он просто спросил…
— От балды ляпнул! — подгавкнул Льен.
Я сейчас тут всем метки уберу.
Рисс скривился, сминая на груди серую маечку:
— Мы ещё не договорили, — заспорил со мной.
Кровь, крики, битое стекло… Из кресла Рисса выдернуть и в бокс на цепь, под замок. Чтоб никто…
Стотонное небо давило на плечи. В логове смердело табаком, Халларом и враждебностью. Я был на волосок от чего-то непоправимого.
— Мы уходим, Рисс. — Рука дрожала.
У Льена чуйка работала что надо. Вскочил, Рисса по плечу — хлоп:
— И правда, чувак, двинули.
— Иди, иди, Рисс, — поддакнул Халлар. Тоже почуял летящие из меня искры.
Посопев от возмущения, малыш встал; я тут же схватил его за запястье, дёрнул к выходу. Льен пристроился за нами.
— Дарайн, Рисс предан тебе, — сказал Халлар вслед. — Не сомневайся.
Луч светоуказки плясал на сырой лестнице. Рисс не поспевал за мной, спотыкался, упираясь ладонью мне в лопатки:
— Дар, куда мы бежим?
— Вломить бы тебе, ГМО, — шикнул на него Льен.
Я рявкнул:
— Умолкни! — и остановился; по инерции Рисс ударился о меня с размаху. Льен наткнулся на него в потёмках, присвистнул мне:
— Эу, стопэ, буян! Я из твоей группы поддержки, сечёшь?
Я понизил тон:
— Не смей его оскорблять.
— Базару ноль, — буркнул Льен. — Привлечённый кхарнэ альфа. Раз, два, три, логика, умри.
Внизу, в мрачном техзале, воняло дизелем, лампа еле светила. Камень стен кривой, замызганный; пол исшаркан ногами; облупленная краска на деревянных гниющих мостках… Всюду серость, уныние — это наша жизнь.
Белел раскрытыми дверями фургон «Корпорации Питания». Пустой — добычу уже растащили по складам. Сколько нервов мне стоило сюда его доставить, и ни одна тварь не сказала «спасибо». Кайси и Эргил даже головы в нашу сторону не повернули, гады неблагодарные. Стояли там, пустые коробки на хранение складывали. Фартуки в каком-то красном дерьме, оба чумазые, бледные — беременность ни того, ни другого не красила. А их старшие, Халларов приплод, у пап под ногами путались и, как всегда, ржали без причины.
— Альфа, тормози! — призвал Льен. — Не будь дитём!
Я потянул Рисса в огороженный верстаками закуток мастерской, толкнул его на продавленный диван. Жалобно взвизгнули пружины, из-под Рисса взвилась рыжая пыль. Я поднял палец:
— Ты… ты больше не будешь разговаривать с Халларом без моего присутствия!.. И шарф его этот — сними!
Я дёрнул за кончик синего шарфа, стянул его с шеи Рисса и непочтительно затолкал подарок Халлара в карман штанов. Рисс сидел, растерянно открыв рот. Льен — этот в каждую бочку затычка — заладил своё:
— Охолонь, альфа! Учит он всё подряд, и про метку твою тоже! Даже если захочет от метки освободиться, куда он от тебя заныкается? У нас тут чо — Саард? Тыща гектар площади и два мильёна населения?
Любопытные вороны Кайси с Эргилом вытянули шеи в нашу сторону. Дети перестали нарезать круги вокруг фургона.
— А-а-а! — воскликнул Рисс. — Кажется, я понял! — Он посмотрел на меня снизу вверх, но таким взглядом, будто сверху вниз смотрел, с четвёртого уровня своей суперкатегории снизошёл до меня, стандартного. — Дар, — сказал, — я хочу, чтобы ты оставался вторым альфой в клане. Тебе от этого хорошо, значит, и мне хорошо. Поэтому я хочу, чтобы Халлар не злился на тебя из-за метки. Я вовсе не хочу от неё избавиться.
Стотонное небо скатилось с моих плеч и со звоном разбилось о пол.
— Не хочешь?
— Не-а. Мне и так нравится… многое. — Рисс смотрел — глазами чистейшими, наивными и не умеющими врать. Сомнений не осталось: он действительно был предан мне.
Льен, забравшийся с ногами на верстак, развёл руками:
— Ну, а я те о чём талдычу?
Кайси с Эргилом сделали вид, что не прислушивались. Ни капельки. Как у всех беременных, черты их лиц в последнее время начали округляться, приобретая ласковый, домашний вид. Их холщовые фартуки, перепачканные ягодами, напомнили детство, когда мы помогали вечно пузатому Керису с заготовками на зиму, обнеся коммунские сады… Что ни говори, ожидающие ребёнка омеги прекрасны.
Не знающая забот малышня резвилась рядом; эхом разлетался смех. Поднятые детскими ногами пылинки искрились в уютном свете ламп. Приветливо заскрипели пружины дивана: я опустился рядом с Риссом, чтобы бедром касаться его бедра и быть самым счастливым альфой в мире.
— Лады, — вздохнул я. — Выкладывай.
Льен взъерошил — хотя куда ещё сильнее? — белобрысую гриву и начал выкладывать.
Семнадцать лет Гриард был моим домом. Сырая продуваемая пещера берегла нас и наших детей. Каждый вкладывал все силы, чтобы сделать Гриард пригодным для жизни. Были времена, когда мы спали прямо здесь, в техническом зале, вповалку на подстилках из соломы, стучали зубами и грелись друг о друга.
Я помнил, как мы с одним на всех дохлым фонариком исследовали запутанные переходы и за каждым поворотом бздели наткнуться на пещерное чудовище или ещё хуже — на вооружённых бет. Помнил, сколько было натаскано сюда досок, как мы детьми пилили их ржавыми пилами и забивали гвозди камнями за неимением молотков. Как ладили мостки, чтобы не ходить по лужам, и обустраивали сначала кухню и лазарет, потом боксы для Кериса и Абира, позже — для остальных. Каждый из тех строителей помнил, как ныли по ночам стёртые в кровь ладони и гудели натруженные мышцы.
Гриард вырастил нас, сберёг. Возвращение домой было заветной мечтой на любой вылазке. Домой, к ласковым омегам, к тёплым постелям, ко вкусной горячей еде, к безопасности. Вечерние посиделки всем кланом в Большом зале, первые стычки из-за омег и первые поцелуи, первый крик родных сыновей… Я знал наизусть все трещинки в стенах, каждый камень полнился воспоминаниями.
А теперь из-за того, что Льен родил бету и не смог принять этого, из-за того, что инстинкт привлечённого альфы заставлял Тара идти на любую дурь, чтобы вернуть истинного омегу… Короче, из-за этого мы потеряли Гриард.
Дело решённое. Изучив документы, которые я спёр из опровского транспортёра, Халлар, Абир и Керис сделали вывод: оставаться в пещере больше не безопасно.
Одиннадцать лет назад, установив по следам крови внешность бандитов, опровцы нашли и загнали семью Тара. Полковник Каберо, который возглавлял на них охоту, был уверен, что подожжённый повстанческий сопляк сгинул в реке. Но Тар умудрился и в огне не сгореть, и в воде не утопнуть. А сейчас, когда начались одно за другим массовые побоища: в грузовом поезде Саард-Кальбор, потом в Биншаарде, в Сите, коммуны кинулись искать виновника. Нашли, фигли.
Следаки провели анализы и выяснили, что недобиток полковника Каберо, младший Леннарт, очень даже жив. Притом не одичал, а наоборот: читать-считать выучился, иначе как бы узнал о ярмарке в Сите и зачем бы грабил инкассатора? Деньги, значит, для него не фантики. К тому же владел снайперской винтовкой не хуже папаши-маньяка. Да ещё спёр из поезда экспериментального омегу суперкатегории, и теперь начнёт плодить суперповстанцев.
В Ласау коммуны по следам установят, что у Леннарта минимум трое сообщников-альф: один — двухметровый громила стандартного северного фенотипа, второй — недорослик, насилующий пастушков, и третий — четырнадцатилетний балбес. Балбес, родившийся уже после зачистки, а значит, и его омега-папаша может быть вполне живёхонек. И орудует эта банда на всей территории от Лиосского моря до Гаральских болот, а может, и дальше.
Операция «грабли», о которой шла речь в документах опровцев, означала «вычёсывание» всей территории, где могли скрываться повстанцы. Развалина за развалиной, овраг за оврагом. Мы встретили опровцев, когда они прочёсывали очередной пустой посёлок.
Шакалы и дальше будут рыскать по лесам, не пропуская ни единой коряги, под которой можно залечь. Дело, конечно, не быстрое, и с коммунской волокитой неизвестно, сколько времени им придётся «чесать» до Гриарда. Ласау от нас в шести часах быстрой езды — это десятки заброшенных поселений и густые леса в предгорьях. Но что рано или поздно шакалы сюда явятся, уже можно не сомневаться. И нашим временным укрытиям, разбросанным по всем «охотничьим» землям, тоже наверняка каюк. Найдут их, как пить дать. Жесточайший жесткач.
— Халлар говорит, месяц-два у нас есть, не больше. — Льен задумчиво отколупал ногтями очередной шип на подошве истоптанного берца, швырнул его под верстак и принялся за следующий.
Только на миг он посмотрел мне в глаза, тут же отвернулся, но я увидел его глубоко запрятанное отчаяние. Для нас всё опять рушилось, как в детстве, когда мы потеряли основу, а вокруг скалился злобный мир, и впереди ждала ужасающая неизвестность. И несчастный Льен, возможно, считал себя виноватым, хотя ни он, ни Тар сильно виноваты не были. Тар, конечно, сволочь, но если бы не он, так кто-нибудь другой выдал бы клан.
Такова наша природа. Где есть альфы и омеги, там есть соперничество, а оно порождает агрессию. Защищаясь от агрессии альф, коммуны перебили и докторов философских наук, и священников, и учителей рисования. Какими бы мирными и культурными они ни были, но тот, кто рождён альфой, от природы склонен захватывать и подавлять. И уничтожать любые преграды на пути к желанному омеге. Разве что методы разные у священника и у лесоруба, а суть-то одна.
Среди нас священников и учителей рисования не было. А какие методы у охотника, который живёт грабежами? Тар просто оказался первым, кто был вынужден вынести свою борьбу за омегу за пределы Гриарда, а там следы этой борьбы стали заметны. Вот и всё. Это любому понятно. На предложение Райдона выдать коммунам трупешник повстанского снайпера и получить двести тыщ вознаграждения Халлар ответил жёстким отказом.
Выложив суть совещания, которое я проспал, Льен нахмуренно умолк. Что тут добавить? Добегались мы.
В мастерской повисла тишина, только слышно было, как делились сплетнями у фургона спокойные и всем довольные Кайси с Эргилом. Они ещё не знали, что на этот раз рожать будут не в уютном лазарете Абира, а… неизвестно где. И что у нас всех остаётся каких-то два месяца.
Также угрюмо Льен молчал и по пути в лазарет. Но повидать Арона не удалось. Мы только в дверь — а там Керис у его койки дежурит. Даже войти не дал: вытолкнул меня в грудь, сам тоже вышел и дверь за собой — хлоп.
— Плохо ему, — говорит. — Жар сильный, бредит.
Видно, дело действительно было швах: обычно Керис следил за собой в любой ситуации. Он не позволял себе такой кудлатой причёски из затянутых наверху волос, и такую майку с незашитой дырой на рукаве не надел бы. Наш уверенный и строгий Керис смотрел так растерянно, словно только что услышал ужасную весть и не знал, что с этим делать. Навалилось сразу: и предстоящее бегство из Гриарда, и тяжёлое ранение сына. Растеряешься тут.
Из меня все слова вышибло. Любое дитё в клане понимало, что вина за случившееся с Ароном была определённо на мне. Нелепое «мне жаль» мало чем могло помочь.
— Так мы зайдём? — спросил Льен.
Керис только увереннее загородил собой вход:
— Уйдите лучше. Не надо сюда приходить. Особенно тебе, Дарайн. Я прошу…
— Ладно тебе! — примиряюще затянул Льен. — Арон рад будет, он Дарайна любит.
— Любит? — Растерянный вид Кериса мигом сменился на гневный. — Как ты можешь говорить о любви? — зашипел он. — Что ты о ней знаешь? Тебе достался великий дар, во все времена омеги мечтали о таком! А ты вытираешь о него ноги! Не знаю, что там у тебя вместо души…
Льен взъелся:
— Я не просил никаких даров!
Фыркнув, он развернулся и шустро зашагал прочь по тоннелю.
Не прав Керис, подумал я. Если по-справедливости, Льен действительно не просил себе пожизненный «хвост» из влюблённого альфы. И Рисс не просил. Да и мы с Таром разве просили истинных омег? Все мы отхватили великие дары, а на поверку они оказались с подвохом…
Кхарнэ, как же сложно просить прощения у омеги. Казалось бы: открой рот и скажи. Ан нет, столбняк какой-то нападает, и простейшие слова застревают в горле. Не умею я, и всё тут.
— Керис, я должен с ним поговорить. Потом можешь злиться на меня, сколько хочешь.
— Не в злости дело, Дарайн… — Керис замялся, отводя глаза. — Я бы просто так не стал просить, ты же знаешь. Арон, он… Я думал, что знаю своего сына, а оказалось, у него тараканы в голове размером с лошадь… Поэтому прошу: если правда хочешь ему добра, лучше гони его от себя подальше, как бы он ни навязывался. Поверь, ему так лучше будет. Пожалуйста, Дарайн…
Так дело не в моём недосмотре на вылазке?
Я вспылил:
— Что за… Почему? Ты объяснить можешь?
— Сейчас не могу, извини, — вздохнул Керис и захлопнул дверь лазарета у меня перед носом.
Я вопросительно взглянул на Рисса, типа, малыш, ты вообще чо-нить понял? Но Рисс, сосредоточенно шевеля губами, изучал висящий на стене план тоннельных развилок. Малышу было насрать, что там за тараканы лошадиных размеров так напугали Кериса, что он не дал ещё раз поблагодарить Арона за мою спасённую жизнь.
11 июля **75 года, полтора месяца спустя
Гриард, технический зал
Толпа мелкотни ждала нас у самой штольни, несмотря на семь утра. Прыснули в стороны чуть не из-под колёс внедорожника. Уже в шестой раз мы привозили в Гриард «материал», но им всё ещё шоу. Сейчас я хотя бы не заметил в руках пакетиков с грязью из Бура, а то в первый раз и меня забросали с головы до ног. Видимо, Халлар провёл воспитательную работу.
Подогнав внедорожник на место стоянки, Гай вытащил из багажника сумки с гостинцами для своей беременной троицы и полез к Эргилу на наблюдательный пункт. Его шофёрская миссия была выполнена.
Льен тоже поспешил свалить: типа оружие на склад отнесёт. Но даже мелкотня понимала, в чём дело. В огороженной верстаками мастерской группа Вегарда сколачивала ящики для перевозки вещей в новое убежище. Точнее, они не столько сколачивали, сколько таращились с открытыми ртами, как Тар, ставший похожим на тощую тень, безо всяких разметок, «на глаз», нарезает безупречно ровные и одинаковые квадраты из фанеры.
Льен пулей пролетел мимо мастерской, не оглядываясь.
Тар бросил попытки к нему приблизиться; это не приводило ни к чему, кроме унизительного «пшол!» Вот и сейчас он проводил Льена своим обычным, равнодушным с виду взглядом, вдохнул глубоко, пытаясь уловить его аромат, и отвернулся к фанерным заготовкам.
Альфы группы Вегарда прикинулись шлангами. Омега? Какой омега? Не-а, никого не пробегало.
Состояние Тара вызывало сочувствие у каждого в клане, кроме, похоже, самого Льена. Чуяли мы, что выльется всё это во что-то нехорошее. Напряжение росло с каждым днём. Шёл третий месяц после родов, и Льену уже давно пора было потечь, но он всё не тёк, а на робкие намёки Абира осмотреть его огрызался зверем.
— Ага-а-а-а! Вот и брак! — обрадовался в мастерской Сарос. — Я уж думал, ты робот! Нереально же так!
Последний выпиленный Таром квадрат фанеры оказался кривым.
Балда этот Сарос. Остальные альфы тактично промолчали о том, что — вернее, кто — вызвал у робота сбой.
Несмотря на обычную домашнюю обстановку и хаханьки в мастерской, в Гриарде чувствовалась обречённость, поселившаяся здесь с того момента, как Халлар объявил клану о будущем переезде. Встала вся работа — не до новой одежды сейчас и не до постройки свежих боксов. Никто не заикался о заготовке припасов на зиму. Абир и Керис по-прежнему вели занятия в школе и всячески пытались делать вид, что ничего не изменилось, но без толку.
Клан завис в неопределённости. Беты наверху казались ещё более страшными, а наше будущее как никогда туманным. Даже малыши бесились не так громко, как раньше.
Меня особенно злило, что старейшина никому ничего не рассказывал. План переселения разрабатывали они втроём с Керисом и Абиром; все остальные только выполняли указания Халлара.
Под особенным секретом было место будущего переселения. В нашем мире не так много безопасных мест, где можно на долгое время скрыть три десятка взрослых и больше сотни детей. На общем собрании решили, что место нашего нового убежища станет известно всем, только когда мы туда прибудем. Ну, как решили — Халлар сообщил своё требование, привёл доводы «за», и все согласно замахали гривами.
Доводы-то резонные. Сейчас снаружи действительно стало слишком опасно. И риск нарваться на опровцев и попасть в плен действительно велик. Велик и для нас, охотников, вынужденных по-прежнему ездить на вылазки, когда наверху вовсю идёт операция «грабли», и для омег, которым придётся в таких условиях перебираться на новое место. В дороге что угодно может случиться, и если кто-то из нас попадёт в лапы бетам, они не должны ничего выведать у пленного. Поэтому знали о новом месте только Абир, Керис и сам Халлар.
Пока растерянные омеги толкались по пещере, не зная, за что взяться, альфы занимались подготовкой к переезду.
Группе Вегарда поручили добыть транспорт и готовиться перевозить нас и наше имущество. Четыре трёхосных трейлера с самодельными номерами уже занимали половину техзала; рядом росла пирамида фанерных ящиков для вещей.
Третья группа пропадала снаружи. Я всё никак не мог пересечься с ними, чтобы узнать, какое задание дал Райдону Халлар. Одноглазый ещё такой фрукт, хрен от него добьёшься внятного ответа. Поделиться информацией — это оказать мне услугу, а этот офигевший селезень скорее удавится, чем мне услугу окажет.
В другое время разведку для меня провёл бы Арон, но после того, как он оправился от огнестрела, альфёнок меня снова избегал. Как тогда, после того, как я привёз Рисса в клан. То ли Керис повлиял на него неизвестно почему, то ли сам Арон затаил обиду неизвестно на что… Нет, я бы разобрался. Но выяснение отношений тема сложная, из тех, которые хочется отложить на самое дальнее «потом». Что я и сделал. Куда Арон денется? А сейчас не до него было.
И ладно бы моей группе поручили что серьёзное, так нет же. В тот момент, когда перед кланом стояла грандиозная задача перебраться со всем барахлом в новый дом, Халлар решил, что сейчас самое время помочь Абиру с его опытами. И задание это досталось именно моей группе. Абиру помогать. С опытами. Кхарнэ.
После подслушанного разговора в боксе Халлара я этому не удивлялся. Меченый ссыкливый альфа, которому не свойственно жертвовать собой ради других… Как там Халлар ещё выразился? «Потерянный для клана», точно. Стоило ли ожидать, что такому альфе доверят что-нибудь важное? Вот похищать подопытных бет для Абира — это по мне.
С детства Халлар оставлял меня следить за остальными, когда сам уходил из пещеры, советовался со мной, где охотиться и чей ремонтировать бокс. А теперь старейшина даже не потрудился придумать для меня менее унизительное задание на фоне суеты с переездом, которой был занят весь клан.
Что я мог сделать? Против правоты Халлара — ничего.
Я так долго заталкивал обиду внутрь себя, что иногда даже забывал о ней. Только Рисс — моё зеркало, устав от моей запрятанной тоски, нет-нет просил с укором: «Перестань, Дар, пожалуйста». Мне безумно хотелось, чтобы он хоть раз сказал, что Халлар ошибается, что, даже меченый, я по-прежнему достоин доверия, но Рисс всего лишь просил не травить моей кислотой его самого. Кхарнэ, неужели я никогда не дождусь от своего омеги понимания?
Вот и сейчас малыш посмотрел косо: мол, опять ты за своё, альфа? Да, опять, солнце. Как думаешь, приятно мне заниматься хернёй на виду у группы Вегарда?
Недовольно нахмурившись, Рисс зашагал в тоннель, ведущий к кухне — он вчера ещё обещал помочь Керису упаковать детские вещи. По крайней мере, после Ласау Рисс перестал жалеть коммун. Осознал, наконец, что ничего хорошего нам от них ждать не приходится.
Меня обступила нетерпеливая малышня. Ясен пень — не каждый день они вживую бет видали. Я открыл багажник; новая жертва для Абира ёрзала там, скрючившись в три погибели. Не жертва — жертвище: такие жиробасы среди бет редкость. Нестарый ещё, лет тридцать по виду. Волосёнки короткие, кудрявые, во рту кляп, руки с пальцами-сардельками смотаны проводом за спиной. Красная от солнца голая спина с мою шириной заплыла жиром, на ней продавились полосы — бета все бока отлежал в багажнике.
Из одежды на бете были лишь зелёные купальные трусы — мы с Гаем сграбастали его загорающим на бережку озера. Нефиг было толстому дурню в одиночку загорать в глухих камышах. Ишь, расслабились.
Напрягая все силы, я вытащил толстяка из багажника и взвалил на плечо. Бета хныкал и мычал что-то сквозь кляп, подрагивая жирными ляхами. Малышня заскакала кругом, тыкая пальцами:
— Фу-у-у! Этот ещё уродливей.
— Коммунское мясо!
— Гляньте, как зырит! Смехота!
— Что, зассал?
— На колбасу харю коммунскую! Мням-ням.
Меня порадовало, что Вайлин молча стоял поодаль, скрестив руки на груди, как взрослый, и презрительно поглядывал на коммуна и на младших дикарят. Мол, подумаешь, бета, чего я там не видывал.
В первых рядах лез мне под ноги четырёхлетний сынок Сокола, вечная ему память. Патлатый, чумазый, как все, в руках самодельный ножичек с ажурной рукояткой — Карвел научил его мастерить поделки из коммунских костей.
— Далайн, сегодня жлебий на меня упал! — радостно сообщил соколёнок, вертя ножичком. — А мозно я его полезу? Немноско…
Взрослея, он становился всё более злым. Мы не обделяли его ни подарками, ни вниманием, наоборот, больше других перепадало. Но ему, единственному из младшего поколения, приходилось расти без отца-альфы. Есть с чего обозлиться.
— Нельзя, — отрезал я. — Ты что — бета? Может, рёбра ему переломаешь для забавы? Или подожжёшь?
Соколёнок потупился, ковыряя носком камень и поглаживая лезвие ножа. Смущение было разыграно из рук вон плохо: безо всяких сомнений, альфёнок охотно и рёбра бы толстяку перебил, и поджёг бы, и на ремни порезал. Палач малолетний. Но ничего, перерастёт, поймёт. И врага научится уважать, и додумается до бессмысленности пыток ради пыток. Мы не позволим нашим детям превратиться в сайренов леннартов, обезумевших от ненависти.
Эскорт малышни сопровождал нас с коммуном до самого лазарета. У входа Абир в бессменном белом халате уже нервно притопывал ногой. Рукава закатаны, белые волосы собраны в высокий хвост — ему, похоже, не терпелось начать. Оценивающе оглядев коммуна, лекарь похвалил меня:
— Другое дело! Это уже на что-то похоже! — Он придержал дверь, чтобы я занёс добычу внутрь. — А вы — брысь отсюда!
Недовольный детский гомон остался за закрытой дверью. Я ввалился в знакомую смесь ароматов: спирта, лекарств, а ярче всего — мятной омежьей свежести Абира, которой пропиталось тут всё до последнего ватного тампона.
В лазарете поджидал начала эксперимента Халлар — устроился полулёжа на койке, сложив руки на груди. Сломанная нога покоилась на стопке одеял. Всякий раз старейшина присутствовал на опытах. У меня закралось подозрение, что делал он это ради меня, чтобы придать значимость моему заданию. Ну, чтобы я не слишком грузился из-за того, что впал в немилость. Спасибо, что уж. Земной кхарнэ поклон.
Я пронёс бету в угол лазарета, где с раскрытыми дверцами ожидали жертву весы для скота. Металлическая платформа весов была огорожена решётками, чтобы фермерские хряки не вырвались, пока их взвешивать будут. Наш коммунский хряк слинять не пытался — как уложил я его на бок, так он и мычал заткнутым ртом, пока Абир колдовал с грузиками весов.
— Девяносто восемь! — объявил лекарь. — Даже три кило лишних. Наконец-то, Дарайн!
Больше меня весил коммунище. Я девяносто пять.
Абир думал, так легко найти бету под центнер весом? Они дрыщи большинство. И вес на них крупными цифрами не написан. Возможно, Тар с этой его сверхъестественной чуйкой мог бы на глазок определить. Но Тар теперь из пещеры ни ногой, всё течку Льена караулит.
Я вздохнул с облегчением. С шестого раза мы всё-таки привезли то, что надо. Теперь-то наше тягомотное задание закончится?
— Ничего, что у поделки жир сплошной, — спросил Халлар, — а у нас мышцы?
Я на удачу скрестил пальцы: а ну как сейчас Абир забракует жирдяя и погонит мою группу искать бету-культуриста с фигурой, как у альфы? Таких в природе нет. Но лекарь успокоил:
— Важно количество вещества на килограмм веса. По крайней мере, в справочнике пишут так. А уж какого именно веса… Дарайн, давай его…
На столе Абира, засыпанном трухой от сушёного парника, стояло треснутое блюдце с крохотным кусочком чёрного вещества. По виду — обычный пластилин. Но эта крупинка ядовитого дерьма стоила нам полутора месяцев работы, многих десятков мешков парника и пятерых похищенных бет. Уже шестерых.
Абир торжественно поднял дозу яда, зажав её длинным пинцетом:
— Попробуем…
Перескочив через решётку, я забрался на платформу, перевернул бету на спину и вытащил обслюнявленный кляп. Бета захаркал, закашлялся, давясь воздухом. Я разжал руками два ряда его идеальных зубов, не давая закрыть рот. Абир склонился с пинцетом; чёрный концентрат парника полетел в раскрытый зёв.
Бета задёргался, мыча, запрыгал на связанных за спиной руках. Складки жира заколыхались на лоснящихся боках, затряслись, как студень, побагровевшие щёки. Я сжал ногами кудрявую башку, не давая вырваться. Острые зубы давили на мои пальцы с лютой силой. Абир сунул руку в перчатке прямо в коммунскую пасть, чтобы затолкнуть кусок яда в глотку.
Халлар вытянул шею, чтобы лучше видеть нас с койки.
— Водой не проще залить? — предложил.
Абир возразил, сражаясь во рту хрипящего жирдяя:
— Ради чистоты эксперимента — нельзя. Вдруг у вас не будет возможности запить водой?.. Уф-ф-ф… Ну, всё. — Он довольно вытащил руку из коммунского рта, стянул перчатку и взглянул на настенные часы: — Семь сорок восемь. Теперь ждём.
Я отпустил зубы коммуна; передавленные пальцы отчаянно ныли. Хватка у него крокодилья, чудом до крови не прокусил.
Перепуганный до усёру коммун хныкал, обводя лазарет выпученными глазами:
— Что вы… Зачем? Вы меня отравили?!
Я устало потёр шею.
— Думаешь, мы целые сутки тащили тебя через три округа, чтобы отравить?
Меньше чем через минуту глаза пленного подкатились под лоб, обнажив белки. Скулёж затих. Грузное тело обессиленно обмякло, распласталось по платформе.
— Подох? — разочарованно приподнялся Халлар.
Абир сунул пальцы между подбородками беты:
— Сердце бьётся. Всё нормально, он без сознания.
Убойная доза парника действовала мгновенно. Доза, рассчитанная ровно на мои девяносто пять килограммов. Проглоти я тот кусок яда — сам лежал бы сейчас на поросячьих весах между жизнью и смертью. Остальные альфы весом поменьше, их моя доза сразу убила бы. Но даже если эксперимент удастся, в следующий раз Абир вполне может ошибиться. Да ещё эти три килограмма разницы между мной и жирдяем… Вдруг для меня точно такая же доза окажется фатальной?
Было не по себе, но под взглядом Халлара я заставлял себя выглядеть предельно невозмутимым и помалкивать о своих сомнениях. Меня и так в ссыкуны записали…
— Видишь? — Абир победно повернулся к старейшине. — Опять совершенно безболезненно.
— Это он тебе сказал? — буркнул я и пнул коммуна, наблюдая, как дрожит желе его брюха.
Лекарь с Халларом переглянулись и синхронно вздохнули. Я достал их, пытаясь доказать, что они затеяли нелепое занятие в неподходящее время. Но кто бы меня слушал. Нет, вещь, конечно, нужная. Вот поймали одного из нас, связали и везут пытать. Довезут, глянут — а ты лежишь вот такой же распластанный. Пытайте, чо.
Абир ещё и придумал способ крепить яд в специальной оболочке во рту, на задний зуб. Сказал, что вычитал такое в какой-то книжонке, ещё когда в школе учился. Даже если руки тебе свяжут, всё равно сможешь самовырубиться — только оболочку раскуси.
И вот уже полтора месяца я наблюдал, как должен буду умереть, если меня поймают. Почему Халлар заставлял меня смотреть на это? Словно знал о моём малодушном поступке в Ласау, когда я наплевал на судьбу клана и выбрал спасать свою сраку. Но об этом могли знать лишь шестеро опровцев, а их ошмётки уже никому ничего не расскажут.
Шестеро опровцев и я. В душе корчусь от стыда и злости на себя, но понимаю, что верни меня в те же руины Ласау с ядовитой конфетой на заднем зубе, я снова не смогу найти в себе силы, чтобы раскусить оболочку. И пофиг, что это быстро и безболезненно, пофиг даже, что обратимо. Не смогу. Слишком ценно то, что у меня есть на этом свете.
На этот раз Абир продержал коммуна в отключке целых три часа. Его заумные справочники утверждали, что это потолок: если парник будет воздействовать на организм дольше, повреждения станут необратимыми. Загнёшься окончательно, короче. Выходило, что если кто из нас попадёт в плен, у остальных будет всего три часа на спасение.
От нечего делать я вконец затеребил найденный в вещах коммуна паспорт на имя Эвора №2615638-РИС-В/1. Жирдяю присвоили при рождении высшую категорию, первый уровень. Учителем стал, наверно, или научным сотрудником каким-нибудь. А от необразованных повстанцев уберечься мозгов не хватило. И таких недоумников в Репродуктивном Институте Саарда наделали уже больше двух с половиной миллионов, судя по порядковому номеру… Замусоленные края страниц документа почернели: я руки ещё не вымыл с дороги.
Отсчитав последние секунды, лекарь воткнул иглу шприца в загорелое предплечье беты:
— Не подведи, поделка.
Мы затаили дыхание, только слышалось, как Халлар скребёт ногтями по шине на ноге: раны когда заживают, чешутся — жуть. Пару минут казалось, что противоядие не действует, но, наконец, толстяк задрыгал ляжкой и открыл глаза, уставившись на нас в панике:
— Что?.. Что… вы тут…
— Бинго! — Абир расплылся в улыбке.
Халлар, как всегда, засомневался:
— Имя своё помнишь, бета? Сегодняшнюю дату? Говори, не то…
— Я Эвор! Эвор! — подопытный уселся на весах, заёрзал смотанными за спиной руками. — Шестая коммуна, Сита! У нас есть деньги, за меня отдадут! Заплатят, сколько скажете! — затараторил. — Любую сум…
— Что последнее помнишь? — перебил Абир.
Коммун всхлипнул в надежде:
— Вы меня… не отравили?
Удовлетворённый лекарь махнул рукой; я поднялся, и кляп с подсохшими за три часа слюнями прервал щедрые предложения Эвора.
— По интеллекту не бьёт. — Абир повернулся к старейшине. — Максимум — головная боль или рвота, как у второго с четвёртым. Все следы яда выводятся из организма за трое суток.
— Значит, готово? — Халлар пристально глянул на лекаря.
— Готово, — подтвердил тот.
Я не знал, то ли очкануть от их «готово», то ли в ладоши захлопать. Неужели с опытами покончено? Моя группа свободна?
— Соберите парника, — обрадовал меня Абир. — На шестнадцать доз для начала.
Я буду одним из шестнадцати, тут и гадать нечего. Кто остальные счастливчики? Конечно же, среди них и Рисс, моё сокровище.
— Соберём, — вздохнул я. — Вечером выедем.
Пусть Льен с Гаем выспятся, они всю ночь за рулём провели, сменяя друг друга. Мы-то с Риссом подремали чуть.
Соколёнок ждал меня под дверью лазарета с компашкой братьев. Несдающийся коммун продолжал сопротивляться и дрыгаться на моём плече. На что надеялся? Весёлые детские визги сопровождали нас до самого водопада, где их заглушил ревущий поток.
Собранные со всей пещеры ручейки Бура неслись по выгрызенному руслу, ныряли под деревянный мост над обрывом — я недавно заменил доски на новые — и пропадали в далёкой тьме озера. Там, на дне, рядом с истлевшими останками наших предков, недавно нашли покой и пять свежих, коммунских.
Сквозь шелест Бура мычание беты еле слышалось. Я сбросил его на мостках, недалеко от места, где любил умываться по утрам, поставил на колени. Погрозил малышне пальцем — те послушно отступили пару шагов назад, только соколёнок подошёл ко мне ближе. Увидел, что я хмурюсь, и неохотно сунул в карман свой костяной ножичек. Нет уж, никаких пыток.
Хныкающий бета таращился на нас, обречённо застыв, кляп промок насквозь. Ожидающе раскрыв рты, малышня расселась на мостках, прекратив пинаться. Игрушечные мечи, щиты и автоматы, брошенные в стороне, покрывались брызгами от Бура.
Соколёнок нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Я присел рядом с ним на корточках, достал из куртки ПЛ. Четыре года стукнуло мальцу, пора и заряженный в руки давать.
— Далайн, я сам, я сам! — запрыгал соколёнок. — Я умею!
— Конечно, сам. — Я проверил патрон — всего один, больше не надо, защёлкнул магазин и передёрнул затвор. — Вот, держи. Нет, сначала повернись туда. Первое правило помнишь?
— Никогда на своих не наплавлять.
— Точно… Эй-эй, я тоже свой! Ствол только туда. Вот так. С какой стороны у беты сердце? Покажи пальчиком. Верно, умница. Стреляй в сердце.
— …при чём тут ты, Рисс? — уговаривал Халлар. — Дарайн решил за тебя. Он сам не знал толком, что из этого получится, у нас нет меченых. А пометил, чтоб за тобой другие альфы не ухлёстывали. Вот тебе главная причина. В этом весь Дарайн: он, если чует опасность, из кожи вон вылезет, лишь бы себе соломки настелить. Только способы не всегда достойные выбирает.
— Соломки? — не понял Рисс.
— Перестраховывается. Риск он не любит.
Мои уши запылали, ногти больно впились в кулаки. Так вот какие мы совещания тут проводим? Обсерать меня за глаза перед моим омегой, значит, достойно?
Злость злостью, но больше всего накалило то, что за все годы Халлар изучил меня слишком хорошо. И видел насквозь.
— Брось ты, Халлар! — Это Льен за меня заступился. Не Рисс. Льен. — Допустим, с меткой он дурканул. Но кто скажет, что Дарайн ссыкло, тому я плюну в рот! Тебе напомнить, кто нас из Ласау выта…
— Могу тебе напомнить, кем он от опровца закрывался. — Халлар перебил мягко, разве что зайкой не назвал. — Помолчи, Льен. Думаю, Рисс уже успел почувствовать, что из себя представляет его альфа: эмпатия пары у них сильная. Я не говорю, что лишняя перестраховка — это всегда плохо. Наоборот, с его чувством ответственности — очень удачное сочетание. Из Дарайна вышел идеальный координатор, он за все годы не потерял ни-ко-го. И с ролью старейшины он бы справился, несмотря на все свои недостатки. Его… э-э… осторожность помогла бы сберечь клан. Да что говорить, Дарайн был лучшим вариантом.
— А теперь нет? — спросил Рисс таким ровным тоном, будто тут обсуждают засолку огурцов, а не поливают дерьмом его альфу.
Я стоял статуей, забыв дышать. Что значит «был лучшим»?! А кого ещё Халлар мог назвать преемником?! Райдона, у которого нелады с тормозами? Кто за ним пойдёт, кроме сыновей? Вегард тем более не годится, его даже в координаторы не группой выбрали, а Халлар назначил после гибели Арби. Халлар это серьёзно? Интересно, мне сказали бы об этом, если бы я случайно не подслушал? Или потом, через много лет, поставили бы перед фактом? С сегодняшнего дня, типа, подчиняешься Райдону? Ага, хрен. Одноглазый где сядет, там и слезет.
Совещание ушло в перемывание моих костей, а мой омега, мой милый Рисс, который час назад растекался под моими ласками, ни словечком не заикнулся в мою защиту. Вся эта клевета на меня не вызывала в нём возмущения: я не чувствовал ничего, кроме собственной горечи. Что же я сделал такое, что всем неугоден стал?
— Какой из него теперь старейшина? — ответил Риссу Халлар. — Как я доверю клан привлечённому альфе? У него на первом месте ты, Рисс. Метка — лучшее тебе доказательство. Если прижмёт, и ему придётся выбирать между тобой и выживанием клана, то я сильно сомневаюсь, что он выберет клан. Дарайну вообще не свойственно жертвовать.
Пришлось закусить кулак. Нехорошо бить старшего, более слабого, да ещё с ногой в шине. К тому же… четыре ночи мне снился бег через развалины Ласау, четыре ночи я пытался заставить себя выстрелить себе в голову, а так и не смог. Неужели это имел в виду Халлар? Ну, что жертвовать мне не свойственно? Неужели он настолько хорошо меня знал?
— Нам предстоят хреновые времена, — продолжал Халлар, — и полагаться я могу только на тех альф, кому доверяю на сто процентов. Дарайн не подходит, он потерян. Понимаешь, почему, Рисс?
— Понимаю. А если как-то убрать метку, ты станешь снова ему доверять?
Что?!
На меня навалилось стотонное небо. В глазах засверкали звёзды; я прислонился спиной к мокрой стене.
Мне же не показалось, да? Он действительно сказал это. Сказал, что хочет… кхарнэ…
убрать мою метку
— Эй, Рисс, ты чо? — встревожился Льен. — Сердце болит?
— Это не Рисс, — догадался Халлар. — Это отражение. Дарайн, заходи, раз пришёл. А ты, Рисс… Больше никогда не говори так. Даже не думай так.
Я откинул брезентовую штору и шагнул в бокс, как в тумане. Омеги сидели в плетёных креслах у ложа: лохмы Льена торчали из-за спинки, Халлар — на ложе — тёмным пятном. Я видел всё как через вату. Только Рисса — чётко: каждый мелкий смоляной локон на лбу, веера ресниц над сияющими белками глаз и шарф Халлара на шее — ярко-синим пятном. Страдальчески изогнутые брови, смуглая ладонь на груди. Сердце, говорите? Моё это сердце. Молотком со всей дури.
Что же ты так, глазки чёрные? Плох я тебе, да?
Я протянул руку:
— Рисс, мы уходим.
Голос дрогнул, дрогнула рука. Задушу всех, загрызу. Мой.
Халлар начал примиряюще:
— Дарайн, ты ошибаешься. Не путай любопытство и намерение. Он просто спросил…
— От балды ляпнул! — подгавкнул Льен.
Я сейчас тут всем метки уберу.
Рисс скривился, сминая на груди серую маечку:
— Мы ещё не договорили, — заспорил со мной.
Кровь, крики, битое стекло… Из кресла Рисса выдернуть и в бокс на цепь, под замок. Чтоб никто…
Стотонное небо давило на плечи. В логове смердело табаком, Халларом и враждебностью. Я был на волосок от чего-то непоправимого.
— Мы уходим, Рисс. — Рука дрожала.
У Льена чуйка работала что надо. Вскочил, Рисса по плечу — хлоп:
— И правда, чувак, двинули.
— Иди, иди, Рисс, — поддакнул Халлар. Тоже почуял летящие из меня искры.
Посопев от возмущения, малыш встал; я тут же схватил его за запястье, дёрнул к выходу. Льен пристроился за нами.
— Дарайн, Рисс предан тебе, — сказал Халлар вслед. — Не сомневайся.
Луч светоуказки плясал на сырой лестнице. Рисс не поспевал за мной, спотыкался, упираясь ладонью мне в лопатки:
— Дар, куда мы бежим?
— Вломить бы тебе, ГМО, — шикнул на него Льен.
Я рявкнул:
— Умолкни! — и остановился; по инерции Рисс ударился о меня с размаху. Льен наткнулся на него в потёмках, присвистнул мне:
— Эу, стопэ, буян! Я из твоей группы поддержки, сечёшь?
Я понизил тон:
— Не смей его оскорблять.
— Базару ноль, — буркнул Льен. — Привлечённый кхарнэ альфа. Раз, два, три, логика, умри.
Внизу, в мрачном техзале, воняло дизелем, лампа еле светила. Камень стен кривой, замызганный; пол исшаркан ногами; облупленная краска на деревянных гниющих мостках… Всюду серость, уныние — это наша жизнь.
Белел раскрытыми дверями фургон «Корпорации Питания». Пустой — добычу уже растащили по складам. Сколько нервов мне стоило сюда его доставить, и ни одна тварь не сказала «спасибо». Кайси и Эргил даже головы в нашу сторону не повернули, гады неблагодарные. Стояли там, пустые коробки на хранение складывали. Фартуки в каком-то красном дерьме, оба чумазые, бледные — беременность ни того, ни другого не красила. А их старшие, Халларов приплод, у пап под ногами путались и, как всегда, ржали без причины.
— Альфа, тормози! — призвал Льен. — Не будь дитём!
Я потянул Рисса в огороженный верстаками закуток мастерской, толкнул его на продавленный диван. Жалобно взвизгнули пружины, из-под Рисса взвилась рыжая пыль. Я поднял палец:
— Ты… ты больше не будешь разговаривать с Халларом без моего присутствия!.. И шарф его этот — сними!
Я дёрнул за кончик синего шарфа, стянул его с шеи Рисса и непочтительно затолкал подарок Халлара в карман штанов. Рисс сидел, растерянно открыв рот. Льен — этот в каждую бочку затычка — заладил своё:
— Охолонь, альфа! Учит он всё подряд, и про метку твою тоже! Даже если захочет от метки освободиться, куда он от тебя заныкается? У нас тут чо — Саард? Тыща гектар площади и два мильёна населения?
Любопытные вороны Кайси с Эргилом вытянули шеи в нашу сторону. Дети перестали нарезать круги вокруг фургона.
— А-а-а! — воскликнул Рисс. — Кажется, я понял! — Он посмотрел на меня снизу вверх, но таким взглядом, будто сверху вниз смотрел, с четвёртого уровня своей суперкатегории снизошёл до меня, стандартного. — Дар, — сказал, — я хочу, чтобы ты оставался вторым альфой в клане. Тебе от этого хорошо, значит, и мне хорошо. Поэтому я хочу, чтобы Халлар не злился на тебя из-за метки. Я вовсе не хочу от неё избавиться.
Стотонное небо скатилось с моих плеч и со звоном разбилось о пол.
— Не хочешь?
— Не-а. Мне и так нравится… многое. — Рисс смотрел — глазами чистейшими, наивными и не умеющими врать. Сомнений не осталось: он действительно был предан мне.
Льен, забравшийся с ногами на верстак, развёл руками:
— Ну, а я те о чём талдычу?
Кайси с Эргилом сделали вид, что не прислушивались. Ни капельки. Как у всех беременных, черты их лиц в последнее время начали округляться, приобретая ласковый, домашний вид. Их холщовые фартуки, перепачканные ягодами, напомнили детство, когда мы помогали вечно пузатому Керису с заготовками на зиму, обнеся коммунские сады… Что ни говори, ожидающие ребёнка омеги прекрасны.
Не знающая забот малышня резвилась рядом; эхом разлетался смех. Поднятые детскими ногами пылинки искрились в уютном свете ламп. Приветливо заскрипели пружины дивана: я опустился рядом с Риссом, чтобы бедром касаться его бедра и быть самым счастливым альфой в мире.
— Лады, — вздохнул я. — Выкладывай.
Льен взъерошил — хотя куда ещё сильнее? — белобрысую гриву и начал выкладывать.
Семнадцать лет Гриард был моим домом. Сырая продуваемая пещера берегла нас и наших детей. Каждый вкладывал все силы, чтобы сделать Гриард пригодным для жизни. Были времена, когда мы спали прямо здесь, в техническом зале, вповалку на подстилках из соломы, стучали зубами и грелись друг о друга.
Я помнил, как мы с одним на всех дохлым фонариком исследовали запутанные переходы и за каждым поворотом бздели наткнуться на пещерное чудовище или ещё хуже — на вооружённых бет. Помнил, сколько было натаскано сюда досок, как мы детьми пилили их ржавыми пилами и забивали гвозди камнями за неимением молотков. Как ладили мостки, чтобы не ходить по лужам, и обустраивали сначала кухню и лазарет, потом боксы для Кериса и Абира, позже — для остальных. Каждый из тех строителей помнил, как ныли по ночам стёртые в кровь ладони и гудели натруженные мышцы.
Гриард вырастил нас, сберёг. Возвращение домой было заветной мечтой на любой вылазке. Домой, к ласковым омегам, к тёплым постелям, ко вкусной горячей еде, к безопасности. Вечерние посиделки всем кланом в Большом зале, первые стычки из-за омег и первые поцелуи, первый крик родных сыновей… Я знал наизусть все трещинки в стенах, каждый камень полнился воспоминаниями.
А теперь из-за того, что Льен родил бету и не смог принять этого, из-за того, что инстинкт привлечённого альфы заставлял Тара идти на любую дурь, чтобы вернуть истинного омегу… Короче, из-за этого мы потеряли Гриард.
Дело решённое. Изучив документы, которые я спёр из опровского транспортёра, Халлар, Абир и Керис сделали вывод: оставаться в пещере больше не безопасно.
Одиннадцать лет назад, установив по следам крови внешность бандитов, опровцы нашли и загнали семью Тара. Полковник Каберо, который возглавлял на них охоту, был уверен, что подожжённый повстанческий сопляк сгинул в реке. Но Тар умудрился и в огне не сгореть, и в воде не утопнуть. А сейчас, когда начались одно за другим массовые побоища: в грузовом поезде Саард-Кальбор, потом в Биншаарде, в Сите, коммуны кинулись искать виновника. Нашли, фигли.
Следаки провели анализы и выяснили, что недобиток полковника Каберо, младший Леннарт, очень даже жив. Притом не одичал, а наоборот: читать-считать выучился, иначе как бы узнал о ярмарке в Сите и зачем бы грабил инкассатора? Деньги, значит, для него не фантики. К тому же владел снайперской винтовкой не хуже папаши-маньяка. Да ещё спёр из поезда экспериментального омегу суперкатегории, и теперь начнёт плодить суперповстанцев.
В Ласау коммуны по следам установят, что у Леннарта минимум трое сообщников-альф: один — двухметровый громила стандартного северного фенотипа, второй — недорослик, насилующий пастушков, и третий — четырнадцатилетний балбес. Балбес, родившийся уже после зачистки, а значит, и его омега-папаша может быть вполне живёхонек. И орудует эта банда на всей территории от Лиосского моря до Гаральских болот, а может, и дальше.
Операция «грабли», о которой шла речь в документах опровцев, означала «вычёсывание» всей территории, где могли скрываться повстанцы. Развалина за развалиной, овраг за оврагом. Мы встретили опровцев, когда они прочёсывали очередной пустой посёлок.
Шакалы и дальше будут рыскать по лесам, не пропуская ни единой коряги, под которой можно залечь. Дело, конечно, не быстрое, и с коммунской волокитой неизвестно, сколько времени им придётся «чесать» до Гриарда. Ласау от нас в шести часах быстрой езды — это десятки заброшенных поселений и густые леса в предгорьях. Но что рано или поздно шакалы сюда явятся, уже можно не сомневаться. И нашим временным укрытиям, разбросанным по всем «охотничьим» землям, тоже наверняка каюк. Найдут их, как пить дать. Жесточайший жесткач.
— Халлар говорит, месяц-два у нас есть, не больше. — Льен задумчиво отколупал ногтями очередной шип на подошве истоптанного берца, швырнул его под верстак и принялся за следующий.
Только на миг он посмотрел мне в глаза, тут же отвернулся, но я увидел его глубоко запрятанное отчаяние. Для нас всё опять рушилось, как в детстве, когда мы потеряли основу, а вокруг скалился злобный мир, и впереди ждала ужасающая неизвестность. И несчастный Льен, возможно, считал себя виноватым, хотя ни он, ни Тар сильно виноваты не были. Тар, конечно, сволочь, но если бы не он, так кто-нибудь другой выдал бы клан.
Такова наша природа. Где есть альфы и омеги, там есть соперничество, а оно порождает агрессию. Защищаясь от агрессии альф, коммуны перебили и докторов философских наук, и священников, и учителей рисования. Какими бы мирными и культурными они ни были, но тот, кто рождён альфой, от природы склонен захватывать и подавлять. И уничтожать любые преграды на пути к желанному омеге. Разве что методы разные у священника и у лесоруба, а суть-то одна.
Среди нас священников и учителей рисования не было. А какие методы у охотника, который живёт грабежами? Тар просто оказался первым, кто был вынужден вынести свою борьбу за омегу за пределы Гриарда, а там следы этой борьбы стали заметны. Вот и всё. Это любому понятно. На предложение Райдона выдать коммунам трупешник повстанского снайпера и получить двести тыщ вознаграждения Халлар ответил жёстким отказом.
Выложив суть совещания, которое я проспал, Льен нахмуренно умолк. Что тут добавить? Добегались мы.
В мастерской повисла тишина, только слышно было, как делились сплетнями у фургона спокойные и всем довольные Кайси с Эргилом. Они ещё не знали, что на этот раз рожать будут не в уютном лазарете Абира, а… неизвестно где. И что у нас всех остаётся каких-то два месяца.
Также угрюмо Льен молчал и по пути в лазарет. Но повидать Арона не удалось. Мы только в дверь — а там Керис у его койки дежурит. Даже войти не дал: вытолкнул меня в грудь, сам тоже вышел и дверь за собой — хлоп.
— Плохо ему, — говорит. — Жар сильный, бредит.
Видно, дело действительно было швах: обычно Керис следил за собой в любой ситуации. Он не позволял себе такой кудлатой причёски из затянутых наверху волос, и такую майку с незашитой дырой на рукаве не надел бы. Наш уверенный и строгий Керис смотрел так растерянно, словно только что услышал ужасную весть и не знал, что с этим делать. Навалилось сразу: и предстоящее бегство из Гриарда, и тяжёлое ранение сына. Растеряешься тут.
Из меня все слова вышибло. Любое дитё в клане понимало, что вина за случившееся с Ароном была определённо на мне. Нелепое «мне жаль» мало чем могло помочь.
— Так мы зайдём? — спросил Льен.
Керис только увереннее загородил собой вход:
— Уйдите лучше. Не надо сюда приходить. Особенно тебе, Дарайн. Я прошу…
— Ладно тебе! — примиряюще затянул Льен. — Арон рад будет, он Дарайна любит.
— Любит? — Растерянный вид Кериса мигом сменился на гневный. — Как ты можешь говорить о любви? — зашипел он. — Что ты о ней знаешь? Тебе достался великий дар, во все времена омеги мечтали о таком! А ты вытираешь о него ноги! Не знаю, что там у тебя вместо души…
Льен взъелся:
— Я не просил никаких даров!
Фыркнув, он развернулся и шустро зашагал прочь по тоннелю.
Не прав Керис, подумал я. Если по-справедливости, Льен действительно не просил себе пожизненный «хвост» из влюблённого альфы. И Рисс не просил. Да и мы с Таром разве просили истинных омег? Все мы отхватили великие дары, а на поверку они оказались с подвохом…
Кхарнэ, как же сложно просить прощения у омеги. Казалось бы: открой рот и скажи. Ан нет, столбняк какой-то нападает, и простейшие слова застревают в горле. Не умею я, и всё тут.
— Керис, я должен с ним поговорить. Потом можешь злиться на меня, сколько хочешь.
— Не в злости дело, Дарайн… — Керис замялся, отводя глаза. — Я бы просто так не стал просить, ты же знаешь. Арон, он… Я думал, что знаю своего сына, а оказалось, у него тараканы в голове размером с лошадь… Поэтому прошу: если правда хочешь ему добра, лучше гони его от себя подальше, как бы он ни навязывался. Поверь, ему так лучше будет. Пожалуйста, Дарайн…
Так дело не в моём недосмотре на вылазке?
Я вспылил:
— Что за… Почему? Ты объяснить можешь?
— Сейчас не могу, извини, — вздохнул Керис и захлопнул дверь лазарета у меня перед носом.
Я вопросительно взглянул на Рисса, типа, малыш, ты вообще чо-нить понял? Но Рисс, сосредоточенно шевеля губами, изучал висящий на стене план тоннельных развилок. Малышу было насрать, что там за тараканы лошадиных размеров так напугали Кериса, что он не дал ещё раз поблагодарить Арона за мою спасённую жизнь.
11 июля **75 года, полтора месяца спустя
Гриард, технический зал
Толпа мелкотни ждала нас у самой штольни, несмотря на семь утра. Прыснули в стороны чуть не из-под колёс внедорожника. Уже в шестой раз мы привозили в Гриард «материал», но им всё ещё шоу. Сейчас я хотя бы не заметил в руках пакетиков с грязью из Бура, а то в первый раз и меня забросали с головы до ног. Видимо, Халлар провёл воспитательную работу.
Подогнав внедорожник на место стоянки, Гай вытащил из багажника сумки с гостинцами для своей беременной троицы и полез к Эргилу на наблюдательный пункт. Его шофёрская миссия была выполнена.
Льен тоже поспешил свалить: типа оружие на склад отнесёт. Но даже мелкотня понимала, в чём дело. В огороженной верстаками мастерской группа Вегарда сколачивала ящики для перевозки вещей в новое убежище. Точнее, они не столько сколачивали, сколько таращились с открытыми ртами, как Тар, ставший похожим на тощую тень, безо всяких разметок, «на глаз», нарезает безупречно ровные и одинаковые квадраты из фанеры.
Льен пулей пролетел мимо мастерской, не оглядываясь.
Тар бросил попытки к нему приблизиться; это не приводило ни к чему, кроме унизительного «пшол!» Вот и сейчас он проводил Льена своим обычным, равнодушным с виду взглядом, вдохнул глубоко, пытаясь уловить его аромат, и отвернулся к фанерным заготовкам.
Альфы группы Вегарда прикинулись шлангами. Омега? Какой омега? Не-а, никого не пробегало.
Состояние Тара вызывало сочувствие у каждого в клане, кроме, похоже, самого Льена. Чуяли мы, что выльется всё это во что-то нехорошее. Напряжение росло с каждым днём. Шёл третий месяц после родов, и Льену уже давно пора было потечь, но он всё не тёк, а на робкие намёки Абира осмотреть его огрызался зверем.
— Ага-а-а-а! Вот и брак! — обрадовался в мастерской Сарос. — Я уж думал, ты робот! Нереально же так!
Последний выпиленный Таром квадрат фанеры оказался кривым.
Балда этот Сарос. Остальные альфы тактично промолчали о том, что — вернее, кто — вызвал у робота сбой.
Несмотря на обычную домашнюю обстановку и хаханьки в мастерской, в Гриарде чувствовалась обречённость, поселившаяся здесь с того момента, как Халлар объявил клану о будущем переезде. Встала вся работа — не до новой одежды сейчас и не до постройки свежих боксов. Никто не заикался о заготовке припасов на зиму. Абир и Керис по-прежнему вели занятия в школе и всячески пытались делать вид, что ничего не изменилось, но без толку.
Клан завис в неопределённости. Беты наверху казались ещё более страшными, а наше будущее как никогда туманным. Даже малыши бесились не так громко, как раньше.
Меня особенно злило, что старейшина никому ничего не рассказывал. План переселения разрабатывали они втроём с Керисом и Абиром; все остальные только выполняли указания Халлара.
Под особенным секретом было место будущего переселения. В нашем мире не так много безопасных мест, где можно на долгое время скрыть три десятка взрослых и больше сотни детей. На общем собрании решили, что место нашего нового убежища станет известно всем, только когда мы туда прибудем. Ну, как решили — Халлар сообщил своё требование, привёл доводы «за», и все согласно замахали гривами.
Доводы-то резонные. Сейчас снаружи действительно стало слишком опасно. И риск нарваться на опровцев и попасть в плен действительно велик. Велик и для нас, охотников, вынужденных по-прежнему ездить на вылазки, когда наверху вовсю идёт операция «грабли», и для омег, которым придётся в таких условиях перебираться на новое место. В дороге что угодно может случиться, и если кто-то из нас попадёт в лапы бетам, они не должны ничего выведать у пленного. Поэтому знали о новом месте только Абир, Керис и сам Халлар.
Пока растерянные омеги толкались по пещере, не зная, за что взяться, альфы занимались подготовкой к переезду.
Группе Вегарда поручили добыть транспорт и готовиться перевозить нас и наше имущество. Четыре трёхосных трейлера с самодельными номерами уже занимали половину техзала; рядом росла пирамида фанерных ящиков для вещей.
Третья группа пропадала снаружи. Я всё никак не мог пересечься с ними, чтобы узнать, какое задание дал Райдону Халлар. Одноглазый ещё такой фрукт, хрен от него добьёшься внятного ответа. Поделиться информацией — это оказать мне услугу, а этот офигевший селезень скорее удавится, чем мне услугу окажет.
В другое время разведку для меня провёл бы Арон, но после того, как он оправился от огнестрела, альфёнок меня снова избегал. Как тогда, после того, как я привёз Рисса в клан. То ли Керис повлиял на него неизвестно почему, то ли сам Арон затаил обиду неизвестно на что… Нет, я бы разобрался. Но выяснение отношений тема сложная, из тех, которые хочется отложить на самое дальнее «потом». Что я и сделал. Куда Арон денется? А сейчас не до него было.
И ладно бы моей группе поручили что серьёзное, так нет же. В тот момент, когда перед кланом стояла грандиозная задача перебраться со всем барахлом в новый дом, Халлар решил, что сейчас самое время помочь Абиру с его опытами. И задание это досталось именно моей группе. Абиру помогать. С опытами. Кхарнэ.
После подслушанного разговора в боксе Халлара я этому не удивлялся. Меченый ссыкливый альфа, которому не свойственно жертвовать собой ради других… Как там Халлар ещё выразился? «Потерянный для клана», точно. Стоило ли ожидать, что такому альфе доверят что-нибудь важное? Вот похищать подопытных бет для Абира — это по мне.
С детства Халлар оставлял меня следить за остальными, когда сам уходил из пещеры, советовался со мной, где охотиться и чей ремонтировать бокс. А теперь старейшина даже не потрудился придумать для меня менее унизительное задание на фоне суеты с переездом, которой был занят весь клан.
Что я мог сделать? Против правоты Халлара — ничего.
Я так долго заталкивал обиду внутрь себя, что иногда даже забывал о ней. Только Рисс — моё зеркало, устав от моей запрятанной тоски, нет-нет просил с укором: «Перестань, Дар, пожалуйста». Мне безумно хотелось, чтобы он хоть раз сказал, что Халлар ошибается, что, даже меченый, я по-прежнему достоин доверия, но Рисс всего лишь просил не травить моей кислотой его самого. Кхарнэ, неужели я никогда не дождусь от своего омеги понимания?
Вот и сейчас малыш посмотрел косо: мол, опять ты за своё, альфа? Да, опять, солнце. Как думаешь, приятно мне заниматься хернёй на виду у группы Вегарда?
Недовольно нахмурившись, Рисс зашагал в тоннель, ведущий к кухне — он вчера ещё обещал помочь Керису упаковать детские вещи. По крайней мере, после Ласау Рисс перестал жалеть коммун. Осознал, наконец, что ничего хорошего нам от них ждать не приходится.
Меня обступила нетерпеливая малышня. Ясен пень — не каждый день они вживую бет видали. Я открыл багажник; новая жертва для Абира ёрзала там, скрючившись в три погибели. Не жертва — жертвище: такие жиробасы среди бет редкость. Нестарый ещё, лет тридцать по виду. Волосёнки короткие, кудрявые, во рту кляп, руки с пальцами-сардельками смотаны проводом за спиной. Красная от солнца голая спина с мою шириной заплыла жиром, на ней продавились полосы — бета все бока отлежал в багажнике.
Из одежды на бете были лишь зелёные купальные трусы — мы с Гаем сграбастали его загорающим на бережку озера. Нефиг было толстому дурню в одиночку загорать в глухих камышах. Ишь, расслабились.
Напрягая все силы, я вытащил толстяка из багажника и взвалил на плечо. Бета хныкал и мычал что-то сквозь кляп, подрагивая жирными ляхами. Малышня заскакала кругом, тыкая пальцами:
— Фу-у-у! Этот ещё уродливей.
— Коммунское мясо!
— Гляньте, как зырит! Смехота!
— Что, зассал?
— На колбасу харю коммунскую! Мням-ням.
Меня порадовало, что Вайлин молча стоял поодаль, скрестив руки на груди, как взрослый, и презрительно поглядывал на коммуна и на младших дикарят. Мол, подумаешь, бета, чего я там не видывал.
В первых рядах лез мне под ноги четырёхлетний сынок Сокола, вечная ему память. Патлатый, чумазый, как все, в руках самодельный ножичек с ажурной рукояткой — Карвел научил его мастерить поделки из коммунских костей.
— Далайн, сегодня жлебий на меня упал! — радостно сообщил соколёнок, вертя ножичком. — А мозно я его полезу? Немноско…
Взрослея, он становился всё более злым. Мы не обделяли его ни подарками, ни вниманием, наоборот, больше других перепадало. Но ему, единственному из младшего поколения, приходилось расти без отца-альфы. Есть с чего обозлиться.
— Нельзя, — отрезал я. — Ты что — бета? Может, рёбра ему переломаешь для забавы? Или подожжёшь?
Соколёнок потупился, ковыряя носком камень и поглаживая лезвие ножа. Смущение было разыграно из рук вон плохо: безо всяких сомнений, альфёнок охотно и рёбра бы толстяку перебил, и поджёг бы, и на ремни порезал. Палач малолетний. Но ничего, перерастёт, поймёт. И врага научится уважать, и додумается до бессмысленности пыток ради пыток. Мы не позволим нашим детям превратиться в сайренов леннартов, обезумевших от ненависти.
Эскорт малышни сопровождал нас с коммуном до самого лазарета. У входа Абир в бессменном белом халате уже нервно притопывал ногой. Рукава закатаны, белые волосы собраны в высокий хвост — ему, похоже, не терпелось начать. Оценивающе оглядев коммуна, лекарь похвалил меня:
— Другое дело! Это уже на что-то похоже! — Он придержал дверь, чтобы я занёс добычу внутрь. — А вы — брысь отсюда!
Недовольный детский гомон остался за закрытой дверью. Я ввалился в знакомую смесь ароматов: спирта, лекарств, а ярче всего — мятной омежьей свежести Абира, которой пропиталось тут всё до последнего ватного тампона.
В лазарете поджидал начала эксперимента Халлар — устроился полулёжа на койке, сложив руки на груди. Сломанная нога покоилась на стопке одеял. Всякий раз старейшина присутствовал на опытах. У меня закралось подозрение, что делал он это ради меня, чтобы придать значимость моему заданию. Ну, чтобы я не слишком грузился из-за того, что впал в немилость. Спасибо, что уж. Земной кхарнэ поклон.
Я пронёс бету в угол лазарета, где с раскрытыми дверцами ожидали жертву весы для скота. Металлическая платформа весов была огорожена решётками, чтобы фермерские хряки не вырвались, пока их взвешивать будут. Наш коммунский хряк слинять не пытался — как уложил я его на бок, так он и мычал заткнутым ртом, пока Абир колдовал с грузиками весов.
— Девяносто восемь! — объявил лекарь. — Даже три кило лишних. Наконец-то, Дарайн!
Больше меня весил коммунище. Я девяносто пять.
Абир думал, так легко найти бету под центнер весом? Они дрыщи большинство. И вес на них крупными цифрами не написан. Возможно, Тар с этой его сверхъестественной чуйкой мог бы на глазок определить. Но Тар теперь из пещеры ни ногой, всё течку Льена караулит.
Я вздохнул с облегчением. С шестого раза мы всё-таки привезли то, что надо. Теперь-то наше тягомотное задание закончится?
— Ничего, что у поделки жир сплошной, — спросил Халлар, — а у нас мышцы?
Я на удачу скрестил пальцы: а ну как сейчас Абир забракует жирдяя и погонит мою группу искать бету-культуриста с фигурой, как у альфы? Таких в природе нет. Но лекарь успокоил:
— Важно количество вещества на килограмм веса. По крайней мере, в справочнике пишут так. А уж какого именно веса… Дарайн, давай его…
На столе Абира, засыпанном трухой от сушёного парника, стояло треснутое блюдце с крохотным кусочком чёрного вещества. По виду — обычный пластилин. Но эта крупинка ядовитого дерьма стоила нам полутора месяцев работы, многих десятков мешков парника и пятерых похищенных бет. Уже шестерых.
Абир торжественно поднял дозу яда, зажав её длинным пинцетом:
— Попробуем…
Перескочив через решётку, я забрался на платформу, перевернул бету на спину и вытащил обслюнявленный кляп. Бета захаркал, закашлялся, давясь воздухом. Я разжал руками два ряда его идеальных зубов, не давая закрыть рот. Абир склонился с пинцетом; чёрный концентрат парника полетел в раскрытый зёв.
Бета задёргался, мыча, запрыгал на связанных за спиной руках. Складки жира заколыхались на лоснящихся боках, затряслись, как студень, побагровевшие щёки. Я сжал ногами кудрявую башку, не давая вырваться. Острые зубы давили на мои пальцы с лютой силой. Абир сунул руку в перчатке прямо в коммунскую пасть, чтобы затолкнуть кусок яда в глотку.
Халлар вытянул шею, чтобы лучше видеть нас с койки.
— Водой не проще залить? — предложил.
Абир возразил, сражаясь во рту хрипящего жирдяя:
— Ради чистоты эксперимента — нельзя. Вдруг у вас не будет возможности запить водой?.. Уф-ф-ф… Ну, всё. — Он довольно вытащил руку из коммунского рта, стянул перчатку и взглянул на настенные часы: — Семь сорок восемь. Теперь ждём.
Я отпустил зубы коммуна; передавленные пальцы отчаянно ныли. Хватка у него крокодилья, чудом до крови не прокусил.
Перепуганный до усёру коммун хныкал, обводя лазарет выпученными глазами:
— Что вы… Зачем? Вы меня отравили?!
Я устало потёр шею.
— Думаешь, мы целые сутки тащили тебя через три округа, чтобы отравить?
Меньше чем через минуту глаза пленного подкатились под лоб, обнажив белки. Скулёж затих. Грузное тело обессиленно обмякло, распласталось по платформе.
— Подох? — разочарованно приподнялся Халлар.
Абир сунул пальцы между подбородками беты:
— Сердце бьётся. Всё нормально, он без сознания.
Убойная доза парника действовала мгновенно. Доза, рассчитанная ровно на мои девяносто пять килограммов. Проглоти я тот кусок яда — сам лежал бы сейчас на поросячьих весах между жизнью и смертью. Остальные альфы весом поменьше, их моя доза сразу убила бы. Но даже если эксперимент удастся, в следующий раз Абир вполне может ошибиться. Да ещё эти три килограмма разницы между мной и жирдяем… Вдруг для меня точно такая же доза окажется фатальной?
Было не по себе, но под взглядом Халлара я заставлял себя выглядеть предельно невозмутимым и помалкивать о своих сомнениях. Меня и так в ссыкуны записали…
— Видишь? — Абир победно повернулся к старейшине. — Опять совершенно безболезненно.
— Это он тебе сказал? — буркнул я и пнул коммуна, наблюдая, как дрожит желе его брюха.
Лекарь с Халларом переглянулись и синхронно вздохнули. Я достал их, пытаясь доказать, что они затеяли нелепое занятие в неподходящее время. Но кто бы меня слушал. Нет, вещь, конечно, нужная. Вот поймали одного из нас, связали и везут пытать. Довезут, глянут — а ты лежишь вот такой же распластанный. Пытайте, чо.
Абир ещё и придумал способ крепить яд в специальной оболочке во рту, на задний зуб. Сказал, что вычитал такое в какой-то книжонке, ещё когда в школе учился. Даже если руки тебе свяжут, всё равно сможешь самовырубиться — только оболочку раскуси.
И вот уже полтора месяца я наблюдал, как должен буду умереть, если меня поймают. Почему Халлар заставлял меня смотреть на это? Словно знал о моём малодушном поступке в Ласау, когда я наплевал на судьбу клана и выбрал спасать свою сраку. Но об этом могли знать лишь шестеро опровцев, а их ошмётки уже никому ничего не расскажут.
Шестеро опровцев и я. В душе корчусь от стыда и злости на себя, но понимаю, что верни меня в те же руины Ласау с ядовитой конфетой на заднем зубе, я снова не смогу найти в себе силы, чтобы раскусить оболочку. И пофиг, что это быстро и безболезненно, пофиг даже, что обратимо. Не смогу. Слишком ценно то, что у меня есть на этом свете.
На этот раз Абир продержал коммуна в отключке целых три часа. Его заумные справочники утверждали, что это потолок: если парник будет воздействовать на организм дольше, повреждения станут необратимыми. Загнёшься окончательно, короче. Выходило, что если кто из нас попадёт в плен, у остальных будет всего три часа на спасение.
От нечего делать я вконец затеребил найденный в вещах коммуна паспорт на имя Эвора №2615638-РИС-В/1. Жирдяю присвоили при рождении высшую категорию, первый уровень. Учителем стал, наверно, или научным сотрудником каким-нибудь. А от необразованных повстанцев уберечься мозгов не хватило. И таких недоумников в Репродуктивном Институте Саарда наделали уже больше двух с половиной миллионов, судя по порядковому номеру… Замусоленные края страниц документа почернели: я руки ещё не вымыл с дороги.
Отсчитав последние секунды, лекарь воткнул иглу шприца в загорелое предплечье беты:
— Не подведи, поделка.
Мы затаили дыхание, только слышалось, как Халлар скребёт ногтями по шине на ноге: раны когда заживают, чешутся — жуть. Пару минут казалось, что противоядие не действует, но, наконец, толстяк задрыгал ляжкой и открыл глаза, уставившись на нас в панике:
— Что?.. Что… вы тут…
— Бинго! — Абир расплылся в улыбке.
Халлар, как всегда, засомневался:
— Имя своё помнишь, бета? Сегодняшнюю дату? Говори, не то…
— Я Эвор! Эвор! — подопытный уселся на весах, заёрзал смотанными за спиной руками. — Шестая коммуна, Сита! У нас есть деньги, за меня отдадут! Заплатят, сколько скажете! — затараторил. — Любую сум…
— Что последнее помнишь? — перебил Абир.
Коммун всхлипнул в надежде:
— Вы меня… не отравили?
Удовлетворённый лекарь махнул рукой; я поднялся, и кляп с подсохшими за три часа слюнями прервал щедрые предложения Эвора.
— По интеллекту не бьёт. — Абир повернулся к старейшине. — Максимум — головная боль или рвота, как у второго с четвёртым. Все следы яда выводятся из организма за трое суток.
— Значит, готово? — Халлар пристально глянул на лекаря.
— Готово, — подтвердил тот.
Я не знал, то ли очкануть от их «готово», то ли в ладоши захлопать. Неужели с опытами покончено? Моя группа свободна?
— Соберите парника, — обрадовал меня Абир. — На шестнадцать доз для начала.
Я буду одним из шестнадцати, тут и гадать нечего. Кто остальные счастливчики? Конечно же, среди них и Рисс, моё сокровище.
— Соберём, — вздохнул я. — Вечером выедем.
Пусть Льен с Гаем выспятся, они всю ночь за рулём провели, сменяя друг друга. Мы-то с Риссом подремали чуть.
Соколёнок ждал меня под дверью лазарета с компашкой братьев. Несдающийся коммун продолжал сопротивляться и дрыгаться на моём плече. На что надеялся? Весёлые детские визги сопровождали нас до самого водопада, где их заглушил ревущий поток.
Собранные со всей пещеры ручейки Бура неслись по выгрызенному руслу, ныряли под деревянный мост над обрывом — я недавно заменил доски на новые — и пропадали в далёкой тьме озера. Там, на дне, рядом с истлевшими останками наших предков, недавно нашли покой и пять свежих, коммунских.
Сквозь шелест Бура мычание беты еле слышалось. Я сбросил его на мостках, недалеко от места, где любил умываться по утрам, поставил на колени. Погрозил малышне пальцем — те послушно отступили пару шагов назад, только соколёнок подошёл ко мне ближе. Увидел, что я хмурюсь, и неохотно сунул в карман свой костяной ножичек. Нет уж, никаких пыток.
Хныкающий бета таращился на нас, обречённо застыв, кляп промок насквозь. Ожидающе раскрыв рты, малышня расселась на мостках, прекратив пинаться. Игрушечные мечи, щиты и автоматы, брошенные в стороне, покрывались брызгами от Бура.
Соколёнок нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Я присел рядом с ним на корточках, достал из куртки ПЛ. Четыре года стукнуло мальцу, пора и заряженный в руки давать.
— Далайн, я сам, я сам! — запрыгал соколёнок. — Я умею!
— Конечно, сам. — Я проверил патрон — всего один, больше не надо, защёлкнул магазин и передёрнул затвор. — Вот, держи. Нет, сначала повернись туда. Первое правило помнишь?
— Никогда на своих не наплавлять.
— Точно… Эй-эй, я тоже свой! Ствол только туда. Вот так. С какой стороны у беты сердце? Покажи пальчиком. Верно, умница. Стреляй в сердце.
вторник, 22 ноября 2016
Глава 19Глава 19
Зашуршала под колёсами обочина, фургон остановился. Натянув улыбку, Льен высунул голову в окно и закосил под простачка:
— Я где-то нарушил, командир? Там знака вроде не было.
Сквозь щёлку между шторами я видел, как Льен медленно разворачивает свеженарисованную путёвку на имя Вениона №какой-то-РИС-О/2, подаёт её кому-то снаружи. В кабине стало жарко, как в аду, одежда промокла до трусов, липла к телу. Я должен был вонять альфой на весь округ.
Сейчас точно учуют…
Висок защекотала стекающая капля пота. Стараясь не дышать, я толкнул рацию глубже под толстое одеяло: если зашипит «Ласау, приём»…
Зажмуренный Рисс лежал, по-детски накрыв руками голову. Я догадывался, какую инструкцию дал Халлар Льену: в случае неминуемого плена в первую очередь убить Рисса, потом себя. Это понятно, ни один нормальный альфа не сможет убить омегу, только другой омега. И я верил, что Льен сумеет сделать это, он не такой слабый, как я.
В наушнике прохрипел Гай:
— Го… тов.
Проснулся всё-таки.
Полицейский молчал, видимо, изучая фальшивку. Секунды тянулись, я задыхался, цепенел палец на спуске. Горело в пересохшем горле. Совершенно чётко я представлял, как сначала коммунская пуля вопьётся в шею Льена, туда, где широкий шрам после давней драки с Сино. Я закрою собой Рисса, и несколько автоматных очередей прошьют сиденья фургона насквозь, давя и круша мой череп, сердце, лёгкие… Паника билась внутри, и не знаю, на каких остатках воли я продолжал сидеть, а не съёжился, зажмурившись, рядом с Риссом.
Отец-Альфа, умоляю тебя. Я больше не могу. Я так хочу домой.
— Здесь проезда нет, товарищ, — сказал полицейский Льену. — На руинах проходят учения.
Учения, как же.
Отодвинуть занавеску — нажать спуск. Чтобы убить шакала у фургона, мне понадобится меньше секунды. Скольких ещё успею уложить, пока самого не уложат? Немногих. Я не Тар с реакцией машины.
Льен радражённо цокнул языком:
— Ну ёлы-палы… Мне теперь круг давать?
Кхарнэ, как он так мог? Откуда в нём столько уверенности?
— Возвращайтесь, — скомандовал шакал. — Сержант Акина, сопроводите гражданского.
Счастью не верилось: Льен снова завёл движок, развернул фургон обратно в сторону трассы. Затёкшими пальцами я уложил «бесшумку» на одеяло, в глазах замелькали звёздочки. Пронесло. Если бы нас обнаружили выезжающими из Ласау, а не въезжающими, так легко бы не отделались.
— Красава, — похвалил я Льена. — Не моргнул даже, высший пилотаж.
Тот хмыкнул:
— Ты ж за спиной. После опровцев тебе эти на один зуб.
Хорошо ему. Надо же, в моей группе до сих пор верили, что у них бесстрашный координатор.
Я выглянул в щёлку между шторками: мы двигались вдоль лесополосы, впереди следовала шакалья легковушка. На её крыше радужно переливалась мигалка, как рекламная витрина. В боковом зеркале виднелась такая же «радуга» позади фургона. Коммунам, наверно, приказали исключить любой риск потерь среди гражданских в опасном районе. Нас охраняли от нас же.
У Льена остались силы ржать:
— Меня конвоируют шакалюги! Тар ни за что не поверит… Ну… то есть Халлар. Халлар не поверит.
Навстречу прокатил бронетранспортёр, следом военный грузовик и несколько карет «скорой помощи». В небе оглушающе протарахтел вертолёт. Вот это укрылись мы в пустом посёлке переждать, называется. В голове не укладывалось, что вся эта катавасия началась из-за упрямства одного-единственного омеги, который сейчас, насвистывая «весёлую карусель», крутил баранку.
— Хренасе, — сказал Льен, провожая взглядом вертолёт. — Тот альфа мегамудрец, раз ещё не поймали. Нам бы такого. Мож, вернёмся за ним?
Я обозлился, высунул из-за шторы фоторобот лохматого Тара:
— Вот твой мудрец! Понимаешь, до чего ты довёл? Тебя и Рисса чуть не убили, в меня стреляли, Арон ранен — всё из-за того, что Тар хочет тебя вернуть! Не обижайся, Льен, но больше я тебе выделываться не дам. Когда потечёшь, я тебя сам под него уложу.
Покосившись на рисунок, Льен мгновенно посерьёзнел:
— Спокуха, альфа. Не я бензовозы жёг. На него и влияй.
Ага, проще сказать. На влечение к истинному не повлияешь и ни на что его не переключишь. А Тар один целой группы стоит. В клане всего двенадцать боеспособных альф, зато детей с каждым годом всё больше, и каждому надо что-то в клювик класть. Тар нужен, но прежний, управляемый.
— Льен, лопухом не прикидывайся. Его или пристрелить или запереть. Будешь снайпером?
— Я буду сам распоряжаться своей жопой.
— Дорого твоя свобода обходится! Мало тебе Халлара? Мало сегодняшнего? Я не допущу, чтоб из-за тебя пострадали все!
Льен вздохнул, глядя на шакальи мигалки впереди.
— Я тоже не допущу. Поверь. Ты меня столько лет знаешь. Просто поверь мне. Не дави.
Моё доверие кончилось, когда я нашёл Халлара со сломанной ногой. Чёртов омега, осёл упрямый! Сам не меченый, истинного альфы нет. Кхарнэ, какая ему разница, с кем трахаться? Им в течке вообще всё пофиг. Три года Тар его устраивал и вдруг перестал? У этих двоих тёрки междусобойные, а я выжил чудом.
Шакалий эскорт провожал нас километров десять. Только у Длинного моста легковушки развернулись и чухнули обратно к Ласау. И чем дальше мы отъезжали, тем сильнее я чувствовал, как нервное напряжение отпускает, будто на мне лежала груда кирпичей, и кто-то убирал их по одному. Хотелось рыкнуть на Льена, чтобы гнал оттуда ещё быстрее.
Рисса отпустило тоже; он отодвинул штору в сторону и молча сидел на спальнике, обняв колени и пялясь на хлебные поля. А я пялился на него и ликовал, потому что справился, вытащил моё солнышко из этого дерьма без единого синячка на его идеальном теле. С нашими разногласиями мы разберёмся, это такой мизер по сравнению с тем, что было в Ласау…
Чувство относительной безопасности потихоньку накрывало; сначала руки затряслись, я спрятал их в мокрые подмышки, чтобы Рисс не видел. Стучащих зубов всё равно не слышно было за грохотом движка, но вскоре отходняк осилил окончательно. Затрусило всего, как зайца под кустом, прямо на глазах у омег, и это я уже не мог ни спрятать, ни контролировать. Реакция тела: слишком испугался. Как это ни унизительно, но Льен снова увидит меня таким. Теперь ещё и Рисс.
Осталось только сделать морду кирпичом, типа так и надо. А самому до писку хотелось, чтобы Рисс обнял меня, замученного в хлам, побитого и обожжённого, чтобы положил мою голову себе на колени и нежно гладил по щеке, по уху, пока меня не перетрясёт. И шепнул что-нибудь вроде: «Спасибо, что спас меня». Неужели я не заслужил немножко благодарности и ласки?
Но Рисс только полюбопытствовал:
— Ты чего?
Он просто заинтересовался новым явлением.
— Отстань, — вмешался Льен. — У него всегда так. В бою страх выключается — с топором на танк попрёт. Видел в посёлке, чо после него осталось? Головешки горелые. Зато после боя его колбасит. Щас пройдёт.
Рисс рот открыл… и закрыл. Он точно знал, что ни черта у меня страх в бою не выключается. Спасибо, хоть промолчал.
— А ты сам не боишься умереть? — спросил он Льена.
Тот, конечно, начал бахвалиться:
— Я уже умирал, чувак. Меня как-то раз повесили. Приятного мало, но после того случая были в жизни и похуже моменты. Я уже ничо не боюсь. Почти.
Понторез, как есть. Но… если вспомнить, что вытворяет Льен на глазах у коммун, когда притворяется бетой… Неужели правда не боится?
Отходняк начал стихать только близ поворота на Хасту. Всё ещё дрожащими руками я стянул сапоги. Ё-моё! Носки кровью насквозь пропитались, из сапогов густо потекли на одеяло багровые струи. Я пошевелил пальцами ног, и показалось, что слышу стеклянный хруст. Хорошо, хоть не больно — мощные уколы у опровцев.
Рисс подобрал ноги, чтоб не испачкаться:
— Почему твоя кровь такая тёмная?
Любознательный. Равнодушный. Аптечку мне подал Льен.
28 мая **75
Гриард, штрафной изолятор
Нам и фонаря завалящего не оставили — где справедливость? Бросили обоих в потёмках. Моя светоуказка поблымала и погасла; свою Тар выставил на экономный режим и придавил подошвой к полу: воткнуть тут некуда. Хилый лучик еле осиливал мрак.
Дебилоид в шапке сидел замёрзший и прижухший, больше драться не кидался. Устроился на голом камне у шелестящего Бура в другом конце карцера и возился во рту. Вытаскивал пальцы, внимательно разглядывал кровь на свет. Зуб я ему выбил, что ли? Так и надо мудиле. Разбаламутил коммун, а нам страдай.
Утро у меня началось дерьмово. Я ведь сделал в Ласау всё, что было в моих силах. Пусть бы кто-нибудь попробовал сделать больше. Я ждал хотя бы одобрения, но едва вернулся домой, только-только успел помыться после вылазки и перевязать раны, как Халлар меня — в карцер. И слушать не стал.
Из-за моей выходки с Льеном-заложником, не иначе. Ну, и из-за ранения Арона. Я бы тоже на месте Халлара за сына вызверился. Пока мы четверо суток в укрытии под Санебом прятались, мальцу хреново стало, затемпературил, рана покраснела. Вроде Гай всё спиртом дезинфицировал, когда пулю доставал… Нам по-хорошему стоило посидеть там ещё дня три, но я загибался от желания оказаться с Риссом наедине, поэтому сказал ехать: Арону, мол, помощь Абира нужна. Ничего, в лазарете его вы̀ходят, все омеги сюсюкать будут вокруг койки. Меня бы кто пожалел.
Я потёр ноющее плечо. Ох, и тяжёлый у Тара удар! Мне ещё от этой вылазки недели две отходить: ожог едва затягиваться начал, ступни в бинтах. С той сраной плитой спину сорвал, не так повернёшься — стреляет. Не в лучшей форме, в общем. Но Тара увидел, и зло взяло. Хотел огреть его разиков пять-шесть поверх шапки, ну заработал же, тварь. Да хрен. Сам попал под молот. С Таром мы всего раз бились, ещё во время первой течки Льена; забыл уже, какой он медведяра. Оказалось, у него тоже ко мне претензии.
Подробности наших злоключений в Ласау разнеслись по клану вмиг. Арон сдал, кто ж ещё? Язык у альфёнка длинный, в мозгах туман от анестетиков, а слушателей вокруг его койки хоть отбавляй. Арон, конечно, не хотел меня подонком выставлять, ляпнул не подумавши, но теперь весь клан шушукал, что координатор первой группы, сам Большой Дарайн, прятался от коммунских стволов за омежьей спиной.
Да, там, в ангаре, я сплоховал. Забздел, растерялся, поддался импульсу. Недостойно альфы, пятно на моей репутации наравне с отстреленными пальцами Льена. Повод осуждать меня для Вегарда, Райдона, других альф, которых в том ангаре не было. Это не им надо было принимать единственно верное, хоть и рискованное, решение.
Я не считал себя слишком уж неправым. Я единственный из координаторов, в чьей в группе никогда никто не погибал. Способ важнее или результат?
Но у Тара было другое мнение. Это вам не царапина на пузе Льена, из-за которой он Вегарду нос когда-то сломал. В Ласау я рисковал жизнью его омеги. Вот Тар и налетел на меня, как пикирующий сапсан. От неожиданности я пропустил пару замахов, да и раны отняли сил, так что влететь мне могло хорошо, если бы третья группа нас не растащила.
Халлар не придумал ничего лучше, чем спустить нас обоих с обрыва, «чтоб остыли». Мы уже больше, чем надо, остыли; тут, внизу, возле воды, жуткий дубак. Я хоть в куртке, а дурик в рубашке на футболку.
Я пытался объясниться. Всё-таки Тар, охотник опытный, должен был понять.
— …гляжу — у него гранатомёт на плече. Нас бы всех покрошили там…
И Рисса моего, понимаешь? Ты-то понимаешь?
Он молчал, как всегда, только спросил, Льен в дороге ел или нет. Запал нашей схватки погас, и в тусклом свете я разглядел то, что не заметил сразу: недавно подбитую скулу Тара (до меня кто-то постарался), тёмные круги под его глазами, впалые щёки. Жёлто-чёрные синяки спускались из-под его брови, пересекали щёку и шею и прятались под воротом футболки. Я заметил, как осторожно он двигается, усаживаясь удобнее, как бережно прижимает локоть к рёбрам, кутаясь в рубашку. Значит, чёрным он был везде.
Кто сейчас в Гриарде? Третья группа? Тар, помнится, рвался научить альф своим правилам и запретить совать член в его омегу. Что ж, Лэй, Ронник и Айсор ещё могли такое схавать, но у Райдона не тот характер, вряд ли даже договорить дал. Похоже, Тар попал под танк.
Лишняя причина до Райдона докопаться. Ишь, с каким довольством меня в карцер спускал, гад. Я этой сволочи одноглазой тоже пару пинков под дых задолжал. Не мог скидку сделать больному на голову?
Да я и сам хорош… Можно было сразу просечь, что на Таре старая футболка болтается, а раньше по швам трещала — он ест вообще? И красные глаза с полопанными прожилками можно было заметить, и изгрызенную ладонь, по-прежнему замотанную грязной тряпкой: так и не пошёл к Абиру. Тар заметно сдал, и с каждой секундой всё меньше получалось на него злиться.
— Что, зуб тебе выбил? — Я уже почти раскаялся.
— Яжык пжокусил… — Он вытащил пальцы изо рта и сплюнул кровью в Бур. — Хорошо, что Льен остался цел. Но не так надо было группу защищать.
— Да ну? А как же надо было?
— Стрелять из-под «Челдона» из АМ-300. Берцы без брони, им бы ступни оторвало. Болевой шок, деморализация. И добить.
Оп-па.
Так вот как постоянно чувствует себя Тар. Вот как чувствовать себя идиотом. Счастье, что больше никто его слов не слышал. А сам он не подозревал, что сейчас опустил меня ниже плинтуса. Сидел с той же гордо-невозмутимой мордой, будто не битый ни разу. Грёбаный король, его ничто не проймёт.
Только пальцы выдавали, вечная его привычка перебирать ими, когда рука ничем не занята: сожмёт кулак — разожмёт. По скорости этого процесса можно было понять степень его нервозности; сейчас пальцы сжимались где-то раз в секунду, почти максимум.
— Почему Арон сказал, что опровцы ищут именно меня? — спросил Тар. — Альфы Вегарда тоже грабили инкассатора и в Биншаарде были.
Значит, ему ещё не сказали. Я поднялся и вытащил из-за пазухи злосчастный фоторобот. В опровской папке таких было несколько, остальные сейчас, наверно, на столе у Халлара. А этот я прихватил, чтобы заставить Тара сожрать его, когда начищу ему морду. Да с мордой как-то не срослось.
Я развернул фоторобот и протянул Тару. Тот внезапно подскочил, рванул его у меня из рук:
— Откуда у тебя портрет отца?!
Грёбаный король исчез: раскрылся окровавленный рот, глаза — по пятаку — жадно уставились в бумажку. Тар зашипел, видно, больно стало от резкого движения, медленно уселся обратно на камень и выкрутил светоуказку на максимум, чтобы рассмотреть.
— Это твой портрет, — разочаровал я. — У коммун в документах был.
— Неправильно нарисовано. Отец усы носил.
— Оглох? Это ты.
Невозмутимая маска уже вернулась. Тар ласково погладил бумажку:
— Он был красивый. Настоящий сильный альфа. Омеги от одного его взгляда текли… Я не такой.
Что правда, то правда. Хотя мордой Тар, похоже, в батю уродился, с омегами у него не заладилось.
Кольнула забытая зависть: мне бы тоже хотелось заявить, что мой отец был настоящим сильным альфой. Конечно, я бы не стал сочинять про него басни о стадах течных омег. Самое грустное, что Тар не умел врать и действительно верил в своего идеального папашу, который в последние годы жизни был просто убийцей без цели. И сделал такими же мясниками мужа и ребёнка.
Я постарался утешить:
— Ты… это… себя недолюбливаешь.
— Я себя ненавижу, — спокойно сообщил Тар.
Возможно, он и правда ненавидел себя за то, что родился с мозгами инопланетянина. Но, видно, слабо ненавидел, потому что всё равно не переставал барахтаться.
Я присел рядом с ним на расстоянии руки, чтобы случайно не коснуться его и не нервировать лишний раз.
— Вон внизу надпись, видишь? «Леннарт младший, 20, 188». Коммуны по крови и внешность определяют, и возраст, и рост. Они сравнили твою кровь с образцами крови последних разыскиваемых альф, и поняли, чей ты сын. Знаешь, бро, как называют твои атаки с «танатосом»? Возвращением Ассасина.
А коммунского полковника, который уничтожил его родителей, теперь самого казнят за то, что баловался с горящими альфятами и одного особо шустрого просрал.
На Тара не подействовало. С благоговением поцеловав фоторобот, он аккуратно свернул его и сунул в карман рубашки, к сердцу. Замотанная тряпкой ладонь легла сверху. Он решил, что раз отец его, то и картинка принадлежит ему, и, похоже, возвращать не собирался. Ну, лады, отец так отец, хрен с ним, дурнем.
— Кто-то идёт… — Тар задрал голову к нависающему обрыву, прислушался и разочарованно вздохнул: — Это не Льен.
Я навострил уши, но ничего, кроме шелеста воды, не услышал. Однако мы охотились с Таром с детства: он, сидя в подземном укрытии, различал, когда по трассе за два километра через лес катят грузовики, а когда легковые. Сюда определённо кто-то шёл. И это был не Льен.
Тар дёрнулся:
— Он точно ел?
— Сказал же, весь серпантин орехами чавкал. Не потечёт он сегодня.
Льен ещё и все протеиновые батончики пожрал из опровских сухпайков. Ему что? У него с аппетитом порядок.
— Он, наверно, про меня плохое говорит?
Пальцы замелькали ещё быстрее.
Не по себе стало от его обречённости. Язык не поворачивался сказать, что Льен о нём вообще не говорит. После нашего спора в фургоне упёртый омега на меня зуб точил: я же грозился посягнуть на его неприкосновенную жопу. Все четыре дня, что мы провели в укрытии, Льен болтал со всеми, кроме меня, и сушил на полу нарванный в степи парник, чтобы не сгнил в рюкзаке. Имя Тара даже не звучало.
Я успокоил:
— Плевать, что он говорит. Просто жди и не делай ни-че-го, пожалуйста. Я прослежу, чтобы за стенами Гриарда ни один альфа его не тронул.
От этого зависело благополучие не просто моей группы, а всего клана.
— А… в Гриарде?.. — ляпнул Тар и отвернулся к воде.
Чего?! Нет, ну нормально? Может, мне ещё для него Льена на ложе придерживать, чтоб не ёрзал?
Под моим недоумевающим взглядом Тар стянул шапку и нервно зачесал бошку. Покрытый рубцами затылок поблёскивал на свету, как масляный; чужеродным наростом торчало сморщенное от шрамов ухо. Целая половина головы, где росли волосы, была обрита наспех, с царапинами. Наверняка сам брил. Раньше это делал Льен.
Начесавшись, Тар натянул шапку обратно на уши и объяснил убито:
— Если Льен захочет бой, погибнет Райдон… Я не справлюсь, он слишком сильный. Он повяжет Льена, и я его за это убью.
Точно Райдон его отметелил, понял я. Вера в свои силы на нуле, тут не только пальцами задёргаешь. И я не ослышался: Тар просил помочь. Бессовестно это. Бой на то и бой, чтобы омега достался лучшему.
— Не изводись, не будет боя, — уверил я. — Как только замечу, что Льен жрать не может, приволоку его в твой бокс.
Тару показалось недостаточно.
— Поклянись. Детьми.
Стукнуть его, что ли?
— Никогда не проси отца клясться детьми. Моего слова мало?
— Я… я не знаю. — Он опять схватился за голову.
Хоть и туповатый, но надёжный и талантливый альфа чах буквально на глазах. Самоуверенности там изначально было не густо, сейчас её и след простыл. А теперь и гордость полетела в топку. Слыханое ли дело, чтобы альфа так унижался: просить для себя омегу отбивать?
Мне уже самому пришлось почуять эту мощь, которая давит, ломает, заставляет терять себя самого. И сейчас не оставляло ощущение, что глядя на Тара, я вижу себя, просто он дальше ушёл на этом пути полной зависимости. Ты вроде такой весь из себя перец, но омега тебе нахмурился — и получи по душе плетью, омега просит —
…от голода умирают. Разве Гай умирает?
и куда девается вся твоя перечность и крутизна, ты в лепёшку для него разбиться готов. Выбирай: против себя идти или против него, так и так покоя лишишься. Но с собой ещё договоришься, а без омеги жить — никак не можно. И если бы я вдруг — Отец-Альфа, убереги меня — оказался на месте Тара, то и просил бы, и скулил, и унижался, и забил бы на гордость и чужое мнение. Потому что истинный только один бывает, и смысл вообще всему — в родном омежьем аромате и в имени его, четырёх священных буквах.
Да, терять контроль над самим собой… кисло это как-то.
Только сейчас я услышал шаги наверху. На далёком потолке пещеры, приближаясь, закачалось пятно света. Кто-то подошёл к краю обрыва, и оттуда, слепя глаза, засиял луч фонаря.
— Дар, ты там?
Всю кислоту последних размышлений как ветром сдуло. На душе защекотало, забилось, огонь потёк по телу от сердца, стало жарко даже на дне карцера. Я подскочил:
— Здесь!
Пришёл, мой лапушка. Ну и пусть два часа прошло, но он пришёл, а значит, я ему нужен. Занят, наверно, был, иначе нашёл бы меня раньше.
В радостное полыхание втёрлась колючая обидка: я вспомнил, что Рисс молча стоял на мосту и смотрел, как внизу третья группа нас с Таром разнимают. Меня скрутили двое, Райдон заломил мою руку и нарочно пнул, беспомощного, в солнышко. Рисс хоть и далеко стоял, но видел, как я задыхаюсь от боли, однако с его стороны я не уловил ни капли сочувствия ко мне и ничего, похожего на гнев к Райдону.
Обидка прошмыгнула и исчезла. Конечно, Рисс растерялся там, на мосту, он впервые увидел, как бьются друг с другом альфы.
— Халлар собирает совещание, — пропел он с обрыва. — Попросил тебя позвать. Льена попросил, но он не пошёл. — Луч переполз с меня на Тара, Рисс определил: — Новый альфа. Почему он на тебя напал?
Новый? Я только сейчас понял: со всеми этими происшествиями Рисс Тара ещё не видел ни разу. Из группы я Тара выставил, потом он с Вегардом на вылазках пропадал, потом нас понесло в Ласау на нашу беду…
Я улыбнулся:
— Мы с ним уже помирились. Познакомься, Рисс. Это тот самый Тар Леннарт.
Из-за которого Льен отказался сюда идти.
— А-а. Тот альфа, который идиот?
Кхарнэ. Надо с Риссом изучить тему оскорблений уместных и неуместных.
— Мой уровень интеллекта выше среднего, — привычно отозвался Тар, с детства задолбанный насмешками.
Он дул на руки, отогревая их, даже вверх не посмотрел. Неужели не интересно взглянуть на моего Рисса? Ну и пусть его не видно за светом фонаря, но хоть чердак поднять можно? С тобой омегу знакомят.
Да пошёл он к чертям!
— Верёвка справа висит, кидай, — крикнул я Риссу.
Брошенный моток зашуршал, расправляясь. Тар тоже поднялся, я тормознул его:
— Э-э, нет, ты сиди. Про тебя разговору не было. Какая тебе разница, где ждать? Только не пробуй сам вылезти, лады? Переломаешься.
По мне, так пусть бы он тут сидел до самой течки Льена.
Тар послушно уселся на камень и зябко запахнул рубашку.
— Без верёвки не вылезти, — вздохнул, — я в прошлый раз пробовал. Высота семь метров двадцать девять сантиметров.
— Прям ровно двадцать девять?
Он удивился вопросу:
— Где ты стоишь — там ровно. Левее — семь метров и двадцать три, пол же кривой… Ты правда не видишь?
Хвастает тут своими способностями.
— Рот вымой, в кровище весь, — сказал я снисходительно и взялся за верёвку.
Чем выше я поднимался к Риссу, тем сильнее чувствовал его волнение. То ли он так соскучился за те пару часов, что я просидел в карцере, то ли возвращение в Гриард перечеркнуло наше отчуждение. Фиг поймёшь, в чём дело. Рисс ждал меня на краю обрыва с прежним счастливым предвкушением, как было это раньше, до убийства пастуха. И когда я добрался до верха, он сам бросился мне на шею:
— Дар… ты… так пахнешь…
Самое драгоценное в мире сердце билось под моей ладонью. Я отражал всё, что чувствовал Рисс, а чувствовал он неожиданно сильно: сейчас я был для него единственным альфой на свете, самым любимым, нужным и желанным. Будто сбылась мечта, и он ответил на огонь привлечённого альфы, горящий во мне. Очень похоже было на тот удар, что я испытал, когда впервые держал его на руках в поезде и вдохнул запах истинного омеги. На миг показалось, что вот оно — чудо: я тоже почему-то стал для Рисса истинным альфой. И я впился в его блестящие в полутьме губы, почти уверенный, что вот-вот Рисс почувствует: я — то-что-надо. Именно сейчас удар и грянет… Вот сейчас…
Не грянул.
Всё испортил я сам, не надо было целовать. Мягкий омежий рот, язык, ласково встретивший мой, его зубки, гладенькие и сладкие от съеденного недавно яблока — мне после четырёхдневного воздержания много ли надо? Загудело в голове, фокус навёлся на Рисса, и я уже едва помнил, что куда-то собирался идти. Меня начало плавить; я рывком стащил куртку и швырнул вниз, Тару, — сам её мне порвал, вот пусть теперь донашивает. Я не уловил момент, когда волшебное чувство почти привлечённого омеги исчезло, ничем не закончившись — башка уже плохо работала на вход. Нас с Риссом обоих накрыло и подмяло одной и той же бурей, источник бури был определённо моим.
На руки его — хвать, и к боксу по длинным пустым переходам. С сочащихся стен натекли лужи — так прямо по ним, плевать на сапоги промокшие, на боль — подошвы ещё не зажили толком.
В боксе — Рисса на ложе бросил, фонарь — на сундук, светом к стене, чтоб не слепило. Развернулся — а полностью голый Рисс уже лежит на спине, согнув ноги, и размазывает блестящее масло под втянутыми яичками. А там призывно темнеет…
Разве так можно со мной? Я — к ложу, только штаны успел приспустить. Кожа Рисса — шёлк, бёдра прохладные, а внутри гладко, нежно и жар безумный. Я качнулся раз, вдавился в жар до упора и замер, запустив пальцы в его жёсткие кудри за ушками. Рисс молчал — лицом к лицу, глаза в глаза, ближе некуда; он, как и я, на грани. Сокровище моё, подарок небес непонятно за что. Его зрачки подкатились, ресницы дрогнули, я качнулся снова и тут же кончил, краем сознания ощущая, как дрожит подо мной кончающий Рисс и дышит мне в рот яблочной сладостью.
Он притянул меня за ягодицы, приглашая к сцепке, но я выскользнул из него, как только вернулся самоконтроль. Наспех сбросил сапоги, стянул штаны и безрукавку, путаясь в вороте, и снова прижался к расслабленному Риссу. Целовал, нежил его расписанную татушками шею, коричневые кругляшки сосков — сморщенные и торчащие от ласки, и доверчиво выставленные подмышки, где в волосках запутался острый аромат истинного омеги. От него всё плыло вокруг, я плыл, мозги размягчались.
Рисс подставлял под ласку смуглые рёбра и необычный пупок с вертикальным шрамом от щипцов инкубатора. Я вылизывал его пряную дырочку с солоноватым привкусом моей спермы, а набухший узел ныл, требуя ввернуть его внутрь или хотя бы просто погладить. Прикоснёшься им к шершавой простыне — как наждаком по живому. Ныли и переполненные затвердевшие яйца — и больновато, и сладко, потому что знаешь, что сейчас будет самый смак.
Обожжённый бок тоже отзывается болью; бинты, которыми Абир заботливо перемотал меня, сыреют от нашего пота. Не дождавшись прикосновений, узел понемногу спадает, и я больше не могу ждать: переворачиваю Рисса на живот, раздвигаю половинки и ввинчиваюсь в него с усилием. Входит трудно — узел расслабился не до конца, для Рисса наверняка болезненно, но он с нетерпеливым пыхтением сам насаживается на член. Всхлипывает, шепчет что-то неразборчиво, комкая простынь сильными пальцами, а потом — о, да, он стонет, и я чувствую, как он счастлив. И за эти стоны, за его сочную тугую норку и капельки пота на разрисованной спине не жаль мне ни альфьей свободы, ни гордости, да ничего не жаль, всё сейчас променял бы. Я просто хочу трахать его в душном полумраке бокса, исступлённо лизать его щёку и шею и двигаться вперёд-назад, чувствуя его толчки навстречу. Остальное — гори оно всё.
А когда мы снова кончаем, и узел наливается, сцепляя нас, нет уже ни боли, ни меня, ни Рисса. Только то, чему и слов не подберёшь. Рай…
— Слезь с меня, Дар. Ты тяжёлый.
Бок ритмично дёргало, хлюпало под отсыревшими бинтами: рана открылась. Неудивительно. Абир предупреждал: поаккуратнее с резкими движениями. Теперь опять к нему идти.
Я сполз с Рисса и решил: не-е-е, нахрен эту перевязку, бобик сдох. Глаза сами закрывались. Пригрёб малыша поудобнее, готовый уютно уснуть, но он вывернулся из рук:
— Вставай, ждут нас.
Расслабленности в нём — ни следа: деловито прыгнул в трусы и уселся на ложе, натягивая носок. Будто не он только что визжал тут от счастья.
— Подождут. Поспи со мной, солнышко.
В жопу Халлара. Ишь, додумался: меня — и в карцер.
— Дар, я не хочу спать. Поднимайся. Если не пойдёшь, один пойду.
От его нахмуренного взгляда раны ещё сильней заболели. Замечательно. Моя собственная группа будет совещаться с Риссом, но без меня. Правильно, зачем им в Гриарде координатор? Тут их не от кого спасать.
Не глядя на меня, Рисс натянул серую майку. Меньше получаса назад я почти поверил, что стал его истинным альфой. Ага, размечтался. Кхарнэ, на его месте любой омега, даже такой пофигист, как Эргил, хотя бы поинтересовался, почему у меня бинты в красном. Они же инстинктивно чуют, что после вязки альфа от таракана не отобьётся.
— Сил нет идти, — признался я. — Дай часок, лады? Ложись, побудь со мной.
— Мне скучно с тобой лежать. Днём только дети спят и ты. — Щёлкнул ремень на джинсах, полностью одетый Рисс прикрутил стоящий на сундуке фонарь на минимум. — И, Дар… если тебе так обидно, лучше засыпай скорей, потому что я твою обиду чувствовать не хочу.
Успокоил. Второй раз он напрямую сказал, что наша эмпатическая связь ему в тягость.
Если ещё оставалась во мне эйфория после вязки, теперь её и след простыл. Только усталость чугунная навалилась. За мою жизнь ни одному омеге не пришло в голову не то что упрекать, а даже иронизировать над тем, что после минета у меня сдыхает батарейка. Это же физиология. А тут не просто минет — полноценная сцепка была. Я не виноват, что нуждаюсь в отдыхе.
В другое время я бы выдал Риссу достойный ответ, но сейчас половиной сознания уже пребывал во сне. И даже там, во сне, чувствовал себя стрёмно. Мне вот никогда не было скучно на Рисса смотреть — ни днём, ни ночью.
А ему, значит, со мной скучно…
лапушке моему…
солныш…
Проспал я недолго, меньше часа. Открыв глаза, глянул на время и сразу привычно «поискал» Рисса. Малыш ощущал интерес, любопытство — положительные, хорошие чувства. На сраном совещании у Халлара скучно ему не было.
Кровь на боку засохла, слиплась коркой вместе с бинтами. Заживёт, фигли. Я натянул штаны, безрукавку и сапоги. Провёл по волосам — нечему там лохматиться, Керис постриг недавно машинкой под «двоечку». Выключив фонарь, я вышел из бокса.
Из тупичка пищали в телике мультяшные голоса и слышались шорох и чавканье: бензин там переводили целыми днями. Удобно омегам — не надо думать, чем малышню занять. Дверь я прикрывал как можно тише: я, конечно, обожал своих детей, но сейчас не готов был к их весёлой атаке. Всё, чего хотелось — это найти Рисса и вдохнуть его аромат. Остальное подождёт.
Да, полная зависимость. Прихвостень. Кхарнэ.
Из дыры в Большом зале виднелось лазурное небо раннего вечера. Под нижними мостками я услышал пыхтение. Внизу, в паре метров подо мной, райдоновский Гери мутузил моего Сайдара. Мелкий танчонок был заметно сильнее, ещё бы — старше на полгода. Сынок брыкался бодро, но хрипел: танчонок умудрился перетянуть ему горло цепочкой от светоуказки, что висела у Сайдара на шее. Вряд ли нарочно, какой там в три года злой умысел? Альфята только пробуют свои силы.
Я остановился, облокотился на перила. Меня драчуны не замечали, не до того. И что не поделили? У обоих — ни слезинки, зато безграничной ярости хватило бы на десяток взрослых.
Лицо Сайдара начало багроветь. Сынок задыхался; мне стоило усилий оставаться на месте. Казалось, самому дышать — кощунство, когда он там…
Давай же, борись, детка!
Увлечённый наблюдением, я не сразу услышал шаги. Сквозняк донёс знакомый альфий дух, от которого по спине прошёл предупреждающий холодок и напряглись мышцы. Откуда-то из глубины нутра поднялась первобытная злоба, которой я с детства не мог найти разумную причину.
В метре от меня облокотился на перила Райдон, тоже наблюдая за схваткой.
Сайдарчик исхитрился ткнуть противника в ухо светоуказкой. Гери отпустил цепочку, согнулся от удара в живот. Тут же, без передышки, бросился в атаку, неудержимый, маленький недомедведь. Затрещали лямки комбинезончика, Сайдар айкнул, проехав задом по камню, но продолжал сжимать кулаки.
Райдон криво ухмылялся детской потасовке, глаз довольно поблёскивал. Чёрная повязка на другом глазу, с которой он, можно сказать, сросся, за годы ношения продавила бороздку в коже. Под ней даже волосы не росли, особенно заметно было сейчас, когда по голове топорщился недавно стриженый ёжик. На здоровенной шее вздувались жилы: в отличие от Гери, это был взрослый могучий медведь, одетый в неизменный камок. И как всегда, меня бесил его самоуверенный вид, бесили ноты превосходства в голосе и тяжёлый альфий запах. Просто так, без причины, бесил весь Райдон. А он не смотрел на меня даже, стоял себе молча, и я видел, что его распирает от гордости за сына. Как и меня.
— Продрыхся? — обратился он ко мне. — Все разошлись уже.
Разумеется, на совещании у Халлара допёрли, почему я не явился. Мне до уссачки любопытно было, о чём Халлар им тёр, хотя бы в общих чертах. Но Райдон ждал моего вопроса, чтобы попрекнуть халатностью: типа, все дела решают, а я омеге за щёку даю. Не хотелось подыгрывать. К тому же, трескотня с одноглазым в итоге привела бы к драке — проверено. А мне пока рано было отвечать ему на пинок в солнышко, пусть сначала бочина заживёт. Вот только…
— Ты с Таром зачем же так?..
Райдон скривился:
— Кхарнэ. Давай не надо.
Ему тоже не хотелось сейчас заводиться, хотя какой-то безумный инстинкт настойчиво сталкивал нас лбами. Но мы же не Гери с Сайдарчиком, в самом деле.
Мы с Райдоном не выносили присутствия друг друга, хоть тресни. Началось ещё с тех времён, когда Халлар сваливал из пещеры на несколько дней, чтобы добыть нам, мелкопузым, хавчика, и оставлял меня за старшего. Райдон ни в какую меня старшим не признавал. При Халларе промолчит, но едва тот из штольни выйдет, на моё «старшинство» Райдон забивает болт, ещё и остальных против меня настраивает. Его я не мог по братски, как других альфят, попросить что-то сделать или прекратить делать. Только с боем. А Танком его не просто так прозвали. Да, каждый раз в итоге оставался на земле он, но стоило мне это дохренища сил и нервов. И, едва подтерев кровавые сопли, он находил новый повод лезть на рожон.
Халлар, конечно, просёк такое и понял, что толку не будет. Два медведя в одной берлоге не уживаются. Подозреваю, что разделение на группы старейшина придумал именно из-за нас, чтобы мне не приходилось ещё и на охоте выбивать из Райдона подчинение. Потому как с этой задачей я так и не справился.
Став постарше, мы с Райдоном научились уважать друг друга. И пришли к молчаливой договорённости не пересекаться вообще ни по какому вопросу. По большей части это удавалось: у каждого своя группа, свои дела. Но эти омеги… Их так просто не поделишь. Я знал, Райдон не может простить ни мне, ни себе беременность Сино. В том бою я, как всегда, уложил его. И в итоге уложил самого Сино, да.
Но теперь-то нам что делить?
Внизу вовсю клубила пыль. На подмогу Гери из тоннеля под нами выскочили двое танчиков постарше, четырёхлетних. У Сайдара не осталось ни шанса. Его светлый хохолок уже еле виднелся из-под кучи разноцветных штанишек. Теперь сынку не зазорно было и на помощь позвать, но, кроме сопения и треска оторванных пуговиц, снизу не раздавалось ни звука. Адреналин, ясен пень. Танчики могли и до серьёзной травмы запинать.
Я покосился на Райдона: мол, глаз протри, твои косячат. Воспитывать их собираешься? Он хмыкнул, прыжком перемахнул через перила и, приземлившись возле пыхтящего клубка, небрежно вытащил из него Сайдарчика за комбинезон.
Вот теперь сынок заревел. Задёргался негодующе, повиснув на лямках. По красной мордахе потекли слёзы. Как же так — додраться не дали! Райдон подал его мне:
— Похоже, это по наследству передаётся.
Может, и правда наши дети тоже бесят друг друга? Хотя я был уверен: его омежки, когда подрастут, будут с моими альфятами поприветливее. Гораздо.
— За Льена не ссы, — сказал неожиданно Райдон сквозь детский крик. — Не трону я его. И мои — никто не тронет. Что мы, совсем отморозки? Понимаем.
Такого я не ожидал. По хорошему, стоило по-братски сказать «спасибо», и, честно, я что-то такое сказать и собирался. Но вместо этого кивнул победно:
— Умница.
Язык не повернулся поблагодарить. Потому что Райдон.
Конечно, последнее слово за мной он не оставил:
— А Жареный Зад пусть мне на глаз не попадается. В следующий раз кости сломаю.
Этот «тяф» был не в мой адрес, так что его спокойно можно было проигнорировать. Тару и так незачем к нему приближаться. Я обнял Сайдарчика и направился на верхний уровень, отнести его Альвиру.
Теперь можно было не косить под суровейшую суровость, потому что отсюда видно было, как Райдон берёт ревущего Гери на руки и бережно зализывает ушко, поцарапанное в бою светоуказкой. К коленям Райдона льнули двое старших, его лапища гладила их по стриженым головам.
А за мою шею цеплялся Сайдарчик, мокро сопел мне в майку. Я успокаивающе целовал пахнущий молоком висок: мой боец, папина гордость.
— Проверяй, светоуказку не сломал? А то как ходить будешь?.. Ты молодца у меня, сына. Хорошо дрался.
Зашуршала под колёсами обочина, фургон остановился. Натянув улыбку, Льен высунул голову в окно и закосил под простачка:
— Я где-то нарушил, командир? Там знака вроде не было.
Сквозь щёлку между шторами я видел, как Льен медленно разворачивает свеженарисованную путёвку на имя Вениона №какой-то-РИС-О/2, подаёт её кому-то снаружи. В кабине стало жарко, как в аду, одежда промокла до трусов, липла к телу. Я должен был вонять альфой на весь округ.
Сейчас точно учуют…
Висок защекотала стекающая капля пота. Стараясь не дышать, я толкнул рацию глубже под толстое одеяло: если зашипит «Ласау, приём»…
Зажмуренный Рисс лежал, по-детски накрыв руками голову. Я догадывался, какую инструкцию дал Халлар Льену: в случае неминуемого плена в первую очередь убить Рисса, потом себя. Это понятно, ни один нормальный альфа не сможет убить омегу, только другой омега. И я верил, что Льен сумеет сделать это, он не такой слабый, как я.
В наушнике прохрипел Гай:
— Го… тов.
Проснулся всё-таки.
Полицейский молчал, видимо, изучая фальшивку. Секунды тянулись, я задыхался, цепенел палец на спуске. Горело в пересохшем горле. Совершенно чётко я представлял, как сначала коммунская пуля вопьётся в шею Льена, туда, где широкий шрам после давней драки с Сино. Я закрою собой Рисса, и несколько автоматных очередей прошьют сиденья фургона насквозь, давя и круша мой череп, сердце, лёгкие… Паника билась внутри, и не знаю, на каких остатках воли я продолжал сидеть, а не съёжился, зажмурившись, рядом с Риссом.
Отец-Альфа, умоляю тебя. Я больше не могу. Я так хочу домой.
— Здесь проезда нет, товарищ, — сказал полицейский Льену. — На руинах проходят учения.
Учения, как же.
Отодвинуть занавеску — нажать спуск. Чтобы убить шакала у фургона, мне понадобится меньше секунды. Скольких ещё успею уложить, пока самого не уложат? Немногих. Я не Тар с реакцией машины.
Льен радражённо цокнул языком:
— Ну ёлы-палы… Мне теперь круг давать?
Кхарнэ, как он так мог? Откуда в нём столько уверенности?
— Возвращайтесь, — скомандовал шакал. — Сержант Акина, сопроводите гражданского.
Счастью не верилось: Льен снова завёл движок, развернул фургон обратно в сторону трассы. Затёкшими пальцами я уложил «бесшумку» на одеяло, в глазах замелькали звёздочки. Пронесло. Если бы нас обнаружили выезжающими из Ласау, а не въезжающими, так легко бы не отделались.
— Красава, — похвалил я Льена. — Не моргнул даже, высший пилотаж.
Тот хмыкнул:
— Ты ж за спиной. После опровцев тебе эти на один зуб.
Хорошо ему. Надо же, в моей группе до сих пор верили, что у них бесстрашный координатор.
Я выглянул в щёлку между шторками: мы двигались вдоль лесополосы, впереди следовала шакалья легковушка. На её крыше радужно переливалась мигалка, как рекламная витрина. В боковом зеркале виднелась такая же «радуга» позади фургона. Коммунам, наверно, приказали исключить любой риск потерь среди гражданских в опасном районе. Нас охраняли от нас же.
У Льена остались силы ржать:
— Меня конвоируют шакалюги! Тар ни за что не поверит… Ну… то есть Халлар. Халлар не поверит.
Навстречу прокатил бронетранспортёр, следом военный грузовик и несколько карет «скорой помощи». В небе оглушающе протарахтел вертолёт. Вот это укрылись мы в пустом посёлке переждать, называется. В голове не укладывалось, что вся эта катавасия началась из-за упрямства одного-единственного омеги, который сейчас, насвистывая «весёлую карусель», крутил баранку.
— Хренасе, — сказал Льен, провожая взглядом вертолёт. — Тот альфа мегамудрец, раз ещё не поймали. Нам бы такого. Мож, вернёмся за ним?
Я обозлился, высунул из-за шторы фоторобот лохматого Тара:
— Вот твой мудрец! Понимаешь, до чего ты довёл? Тебя и Рисса чуть не убили, в меня стреляли, Арон ранен — всё из-за того, что Тар хочет тебя вернуть! Не обижайся, Льен, но больше я тебе выделываться не дам. Когда потечёшь, я тебя сам под него уложу.
Покосившись на рисунок, Льен мгновенно посерьёзнел:
— Спокуха, альфа. Не я бензовозы жёг. На него и влияй.
Ага, проще сказать. На влечение к истинному не повлияешь и ни на что его не переключишь. А Тар один целой группы стоит. В клане всего двенадцать боеспособных альф, зато детей с каждым годом всё больше, и каждому надо что-то в клювик класть. Тар нужен, но прежний, управляемый.
— Льен, лопухом не прикидывайся. Его или пристрелить или запереть. Будешь снайпером?
— Я буду сам распоряжаться своей жопой.
— Дорого твоя свобода обходится! Мало тебе Халлара? Мало сегодняшнего? Я не допущу, чтоб из-за тебя пострадали все!
Льен вздохнул, глядя на шакальи мигалки впереди.
— Я тоже не допущу. Поверь. Ты меня столько лет знаешь. Просто поверь мне. Не дави.
Моё доверие кончилось, когда я нашёл Халлара со сломанной ногой. Чёртов омега, осёл упрямый! Сам не меченый, истинного альфы нет. Кхарнэ, какая ему разница, с кем трахаться? Им в течке вообще всё пофиг. Три года Тар его устраивал и вдруг перестал? У этих двоих тёрки междусобойные, а я выжил чудом.
Шакалий эскорт провожал нас километров десять. Только у Длинного моста легковушки развернулись и чухнули обратно к Ласау. И чем дальше мы отъезжали, тем сильнее я чувствовал, как нервное напряжение отпускает, будто на мне лежала груда кирпичей, и кто-то убирал их по одному. Хотелось рыкнуть на Льена, чтобы гнал оттуда ещё быстрее.
Рисса отпустило тоже; он отодвинул штору в сторону и молча сидел на спальнике, обняв колени и пялясь на хлебные поля. А я пялился на него и ликовал, потому что справился, вытащил моё солнышко из этого дерьма без единого синячка на его идеальном теле. С нашими разногласиями мы разберёмся, это такой мизер по сравнению с тем, что было в Ласау…
Чувство относительной безопасности потихоньку накрывало; сначала руки затряслись, я спрятал их в мокрые подмышки, чтобы Рисс не видел. Стучащих зубов всё равно не слышно было за грохотом движка, но вскоре отходняк осилил окончательно. Затрусило всего, как зайца под кустом, прямо на глазах у омег, и это я уже не мог ни спрятать, ни контролировать. Реакция тела: слишком испугался. Как это ни унизительно, но Льен снова увидит меня таким. Теперь ещё и Рисс.
Осталось только сделать морду кирпичом, типа так и надо. А самому до писку хотелось, чтобы Рисс обнял меня, замученного в хлам, побитого и обожжённого, чтобы положил мою голову себе на колени и нежно гладил по щеке, по уху, пока меня не перетрясёт. И шепнул что-нибудь вроде: «Спасибо, что спас меня». Неужели я не заслужил немножко благодарности и ласки?
Но Рисс только полюбопытствовал:
— Ты чего?
Он просто заинтересовался новым явлением.
— Отстань, — вмешался Льен. — У него всегда так. В бою страх выключается — с топором на танк попрёт. Видел в посёлке, чо после него осталось? Головешки горелые. Зато после боя его колбасит. Щас пройдёт.
Рисс рот открыл… и закрыл. Он точно знал, что ни черта у меня страх в бою не выключается. Спасибо, хоть промолчал.
— А ты сам не боишься умереть? — спросил он Льена.
Тот, конечно, начал бахвалиться:
— Я уже умирал, чувак. Меня как-то раз повесили. Приятного мало, но после того случая были в жизни и похуже моменты. Я уже ничо не боюсь. Почти.
Понторез, как есть. Но… если вспомнить, что вытворяет Льен на глазах у коммун, когда притворяется бетой… Неужели правда не боится?
Отходняк начал стихать только близ поворота на Хасту. Всё ещё дрожащими руками я стянул сапоги. Ё-моё! Носки кровью насквозь пропитались, из сапогов густо потекли на одеяло багровые струи. Я пошевелил пальцами ног, и показалось, что слышу стеклянный хруст. Хорошо, хоть не больно — мощные уколы у опровцев.
Рисс подобрал ноги, чтоб не испачкаться:
— Почему твоя кровь такая тёмная?
Любознательный. Равнодушный. Аптечку мне подал Льен.
***
28 мая **75
Гриард, штрафной изолятор
Нам и фонаря завалящего не оставили — где справедливость? Бросили обоих в потёмках. Моя светоуказка поблымала и погасла; свою Тар выставил на экономный режим и придавил подошвой к полу: воткнуть тут некуда. Хилый лучик еле осиливал мрак.
Дебилоид в шапке сидел замёрзший и прижухший, больше драться не кидался. Устроился на голом камне у шелестящего Бура в другом конце карцера и возился во рту. Вытаскивал пальцы, внимательно разглядывал кровь на свет. Зуб я ему выбил, что ли? Так и надо мудиле. Разбаламутил коммун, а нам страдай.
Утро у меня началось дерьмово. Я ведь сделал в Ласау всё, что было в моих силах. Пусть бы кто-нибудь попробовал сделать больше. Я ждал хотя бы одобрения, но едва вернулся домой, только-только успел помыться после вылазки и перевязать раны, как Халлар меня — в карцер. И слушать не стал.
Из-за моей выходки с Льеном-заложником, не иначе. Ну, и из-за ранения Арона. Я бы тоже на месте Халлара за сына вызверился. Пока мы четверо суток в укрытии под Санебом прятались, мальцу хреново стало, затемпературил, рана покраснела. Вроде Гай всё спиртом дезинфицировал, когда пулю доставал… Нам по-хорошему стоило посидеть там ещё дня три, но я загибался от желания оказаться с Риссом наедине, поэтому сказал ехать: Арону, мол, помощь Абира нужна. Ничего, в лазарете его вы̀ходят, все омеги сюсюкать будут вокруг койки. Меня бы кто пожалел.
Я потёр ноющее плечо. Ох, и тяжёлый у Тара удар! Мне ещё от этой вылазки недели две отходить: ожог едва затягиваться начал, ступни в бинтах. С той сраной плитой спину сорвал, не так повернёшься — стреляет. Не в лучшей форме, в общем. Но Тара увидел, и зло взяло. Хотел огреть его разиков пять-шесть поверх шапки, ну заработал же, тварь. Да хрен. Сам попал под молот. С Таром мы всего раз бились, ещё во время первой течки Льена; забыл уже, какой он медведяра. Оказалось, у него тоже ко мне претензии.
Подробности наших злоключений в Ласау разнеслись по клану вмиг. Арон сдал, кто ж ещё? Язык у альфёнка длинный, в мозгах туман от анестетиков, а слушателей вокруг его койки хоть отбавляй. Арон, конечно, не хотел меня подонком выставлять, ляпнул не подумавши, но теперь весь клан шушукал, что координатор первой группы, сам Большой Дарайн, прятался от коммунских стволов за омежьей спиной.
Да, там, в ангаре, я сплоховал. Забздел, растерялся, поддался импульсу. Недостойно альфы, пятно на моей репутации наравне с отстреленными пальцами Льена. Повод осуждать меня для Вегарда, Райдона, других альф, которых в том ангаре не было. Это не им надо было принимать единственно верное, хоть и рискованное, решение.
Я не считал себя слишком уж неправым. Я единственный из координаторов, в чьей в группе никогда никто не погибал. Способ важнее или результат?
Но у Тара было другое мнение. Это вам не царапина на пузе Льена, из-за которой он Вегарду нос когда-то сломал. В Ласау я рисковал жизнью его омеги. Вот Тар и налетел на меня, как пикирующий сапсан. От неожиданности я пропустил пару замахов, да и раны отняли сил, так что влететь мне могло хорошо, если бы третья группа нас не растащила.
Халлар не придумал ничего лучше, чем спустить нас обоих с обрыва, «чтоб остыли». Мы уже больше, чем надо, остыли; тут, внизу, возле воды, жуткий дубак. Я хоть в куртке, а дурик в рубашке на футболку.
Я пытался объясниться. Всё-таки Тар, охотник опытный, должен был понять.
— …гляжу — у него гранатомёт на плече. Нас бы всех покрошили там…
И Рисса моего, понимаешь? Ты-то понимаешь?
Он молчал, как всегда, только спросил, Льен в дороге ел или нет. Запал нашей схватки погас, и в тусклом свете я разглядел то, что не заметил сразу: недавно подбитую скулу Тара (до меня кто-то постарался), тёмные круги под его глазами, впалые щёки. Жёлто-чёрные синяки спускались из-под его брови, пересекали щёку и шею и прятались под воротом футболки. Я заметил, как осторожно он двигается, усаживаясь удобнее, как бережно прижимает локоть к рёбрам, кутаясь в рубашку. Значит, чёрным он был везде.
Кто сейчас в Гриарде? Третья группа? Тар, помнится, рвался научить альф своим правилам и запретить совать член в его омегу. Что ж, Лэй, Ронник и Айсор ещё могли такое схавать, но у Райдона не тот характер, вряд ли даже договорить дал. Похоже, Тар попал под танк.
Лишняя причина до Райдона докопаться. Ишь, с каким довольством меня в карцер спускал, гад. Я этой сволочи одноглазой тоже пару пинков под дых задолжал. Не мог скидку сделать больному на голову?
Да я и сам хорош… Можно было сразу просечь, что на Таре старая футболка болтается, а раньше по швам трещала — он ест вообще? И красные глаза с полопанными прожилками можно было заметить, и изгрызенную ладонь, по-прежнему замотанную грязной тряпкой: так и не пошёл к Абиру. Тар заметно сдал, и с каждой секундой всё меньше получалось на него злиться.
— Что, зуб тебе выбил? — Я уже почти раскаялся.
— Яжык пжокусил… — Он вытащил пальцы изо рта и сплюнул кровью в Бур. — Хорошо, что Льен остался цел. Но не так надо было группу защищать.
— Да ну? А как же надо было?
— Стрелять из-под «Челдона» из АМ-300. Берцы без брони, им бы ступни оторвало. Болевой шок, деморализация. И добить.
Оп-па.
Так вот как постоянно чувствует себя Тар. Вот как чувствовать себя идиотом. Счастье, что больше никто его слов не слышал. А сам он не подозревал, что сейчас опустил меня ниже плинтуса. Сидел с той же гордо-невозмутимой мордой, будто не битый ни разу. Грёбаный король, его ничто не проймёт.
Только пальцы выдавали, вечная его привычка перебирать ими, когда рука ничем не занята: сожмёт кулак — разожмёт. По скорости этого процесса можно было понять степень его нервозности; сейчас пальцы сжимались где-то раз в секунду, почти максимум.
— Почему Арон сказал, что опровцы ищут именно меня? — спросил Тар. — Альфы Вегарда тоже грабили инкассатора и в Биншаарде были.
Значит, ему ещё не сказали. Я поднялся и вытащил из-за пазухи злосчастный фоторобот. В опровской папке таких было несколько, остальные сейчас, наверно, на столе у Халлара. А этот я прихватил, чтобы заставить Тара сожрать его, когда начищу ему морду. Да с мордой как-то не срослось.
Я развернул фоторобот и протянул Тару. Тот внезапно подскочил, рванул его у меня из рук:
— Откуда у тебя портрет отца?!
Грёбаный король исчез: раскрылся окровавленный рот, глаза — по пятаку — жадно уставились в бумажку. Тар зашипел, видно, больно стало от резкого движения, медленно уселся обратно на камень и выкрутил светоуказку на максимум, чтобы рассмотреть.
— Это твой портрет, — разочаровал я. — У коммун в документах был.
— Неправильно нарисовано. Отец усы носил.
— Оглох? Это ты.
Невозмутимая маска уже вернулась. Тар ласково погладил бумажку:
— Он был красивый. Настоящий сильный альфа. Омеги от одного его взгляда текли… Я не такой.
Что правда, то правда. Хотя мордой Тар, похоже, в батю уродился, с омегами у него не заладилось.
Кольнула забытая зависть: мне бы тоже хотелось заявить, что мой отец был настоящим сильным альфой. Конечно, я бы не стал сочинять про него басни о стадах течных омег. Самое грустное, что Тар не умел врать и действительно верил в своего идеального папашу, который в последние годы жизни был просто убийцей без цели. И сделал такими же мясниками мужа и ребёнка.
Я постарался утешить:
— Ты… это… себя недолюбливаешь.
— Я себя ненавижу, — спокойно сообщил Тар.
Возможно, он и правда ненавидел себя за то, что родился с мозгами инопланетянина. Но, видно, слабо ненавидел, потому что всё равно не переставал барахтаться.
Я присел рядом с ним на расстоянии руки, чтобы случайно не коснуться его и не нервировать лишний раз.
— Вон внизу надпись, видишь? «Леннарт младший, 20, 188». Коммуны по крови и внешность определяют, и возраст, и рост. Они сравнили твою кровь с образцами крови последних разыскиваемых альф, и поняли, чей ты сын. Знаешь, бро, как называют твои атаки с «танатосом»? Возвращением Ассасина.
А коммунского полковника, который уничтожил его родителей, теперь самого казнят за то, что баловался с горящими альфятами и одного особо шустрого просрал.
На Тара не подействовало. С благоговением поцеловав фоторобот, он аккуратно свернул его и сунул в карман рубашки, к сердцу. Замотанная тряпкой ладонь легла сверху. Он решил, что раз отец его, то и картинка принадлежит ему, и, похоже, возвращать не собирался. Ну, лады, отец так отец, хрен с ним, дурнем.
— Кто-то идёт… — Тар задрал голову к нависающему обрыву, прислушался и разочарованно вздохнул: — Это не Льен.
Я навострил уши, но ничего, кроме шелеста воды, не услышал. Однако мы охотились с Таром с детства: он, сидя в подземном укрытии, различал, когда по трассе за два километра через лес катят грузовики, а когда легковые. Сюда определённо кто-то шёл. И это был не Льен.
Тар дёрнулся:
— Он точно ел?
— Сказал же, весь серпантин орехами чавкал. Не потечёт он сегодня.
Льен ещё и все протеиновые батончики пожрал из опровских сухпайков. Ему что? У него с аппетитом порядок.
— Он, наверно, про меня плохое говорит?
Пальцы замелькали ещё быстрее.
Не по себе стало от его обречённости. Язык не поворачивался сказать, что Льен о нём вообще не говорит. После нашего спора в фургоне упёртый омега на меня зуб точил: я же грозился посягнуть на его неприкосновенную жопу. Все четыре дня, что мы провели в укрытии, Льен болтал со всеми, кроме меня, и сушил на полу нарванный в степи парник, чтобы не сгнил в рюкзаке. Имя Тара даже не звучало.
Я успокоил:
— Плевать, что он говорит. Просто жди и не делай ни-че-го, пожалуйста. Я прослежу, чтобы за стенами Гриарда ни один альфа его не тронул.
От этого зависело благополучие не просто моей группы, а всего клана.
— А… в Гриарде?.. — ляпнул Тар и отвернулся к воде.
Чего?! Нет, ну нормально? Может, мне ещё для него Льена на ложе придерживать, чтоб не ёрзал?
Под моим недоумевающим взглядом Тар стянул шапку и нервно зачесал бошку. Покрытый рубцами затылок поблёскивал на свету, как масляный; чужеродным наростом торчало сморщенное от шрамов ухо. Целая половина головы, где росли волосы, была обрита наспех, с царапинами. Наверняка сам брил. Раньше это делал Льен.
Начесавшись, Тар натянул шапку обратно на уши и объяснил убито:
— Если Льен захочет бой, погибнет Райдон… Я не справлюсь, он слишком сильный. Он повяжет Льена, и я его за это убью.
Точно Райдон его отметелил, понял я. Вера в свои силы на нуле, тут не только пальцами задёргаешь. И я не ослышался: Тар просил помочь. Бессовестно это. Бой на то и бой, чтобы омега достался лучшему.
— Не изводись, не будет боя, — уверил я. — Как только замечу, что Льен жрать не может, приволоку его в твой бокс.
Тару показалось недостаточно.
— Поклянись. Детьми.
Стукнуть его, что ли?
— Никогда не проси отца клясться детьми. Моего слова мало?
— Я… я не знаю. — Он опять схватился за голову.
Хоть и туповатый, но надёжный и талантливый альфа чах буквально на глазах. Самоуверенности там изначально было не густо, сейчас её и след простыл. А теперь и гордость полетела в топку. Слыханое ли дело, чтобы альфа так унижался: просить для себя омегу отбивать?
Мне уже самому пришлось почуять эту мощь, которая давит, ломает, заставляет терять себя самого. И сейчас не оставляло ощущение, что глядя на Тара, я вижу себя, просто он дальше ушёл на этом пути полной зависимости. Ты вроде такой весь из себя перец, но омега тебе нахмурился — и получи по душе плетью, омега просит —
…от голода умирают. Разве Гай умирает?
и куда девается вся твоя перечность и крутизна, ты в лепёшку для него разбиться готов. Выбирай: против себя идти или против него, так и так покоя лишишься. Но с собой ещё договоришься, а без омеги жить — никак не можно. И если бы я вдруг — Отец-Альфа, убереги меня — оказался на месте Тара, то и просил бы, и скулил, и унижался, и забил бы на гордость и чужое мнение. Потому что истинный только один бывает, и смысл вообще всему — в родном омежьем аромате и в имени его, четырёх священных буквах.
Да, терять контроль над самим собой… кисло это как-то.
Только сейчас я услышал шаги наверху. На далёком потолке пещеры, приближаясь, закачалось пятно света. Кто-то подошёл к краю обрыва, и оттуда, слепя глаза, засиял луч фонаря.
— Дар, ты там?
Всю кислоту последних размышлений как ветром сдуло. На душе защекотало, забилось, огонь потёк по телу от сердца, стало жарко даже на дне карцера. Я подскочил:
— Здесь!
Пришёл, мой лапушка. Ну и пусть два часа прошло, но он пришёл, а значит, я ему нужен. Занят, наверно, был, иначе нашёл бы меня раньше.
В радостное полыхание втёрлась колючая обидка: я вспомнил, что Рисс молча стоял на мосту и смотрел, как внизу третья группа нас с Таром разнимают. Меня скрутили двое, Райдон заломил мою руку и нарочно пнул, беспомощного, в солнышко. Рисс хоть и далеко стоял, но видел, как я задыхаюсь от боли, однако с его стороны я не уловил ни капли сочувствия ко мне и ничего, похожего на гнев к Райдону.
Обидка прошмыгнула и исчезла. Конечно, Рисс растерялся там, на мосту, он впервые увидел, как бьются друг с другом альфы.
— Халлар собирает совещание, — пропел он с обрыва. — Попросил тебя позвать. Льена попросил, но он не пошёл. — Луч переполз с меня на Тара, Рисс определил: — Новый альфа. Почему он на тебя напал?
Новый? Я только сейчас понял: со всеми этими происшествиями Рисс Тара ещё не видел ни разу. Из группы я Тара выставил, потом он с Вегардом на вылазках пропадал, потом нас понесло в Ласау на нашу беду…
Я улыбнулся:
— Мы с ним уже помирились. Познакомься, Рисс. Это тот самый Тар Леннарт.
Из-за которого Льен отказался сюда идти.
— А-а. Тот альфа, который идиот?
Кхарнэ. Надо с Риссом изучить тему оскорблений уместных и неуместных.
— Мой уровень интеллекта выше среднего, — привычно отозвался Тар, с детства задолбанный насмешками.
Он дул на руки, отогревая их, даже вверх не посмотрел. Неужели не интересно взглянуть на моего Рисса? Ну и пусть его не видно за светом фонаря, но хоть чердак поднять можно? С тобой омегу знакомят.
Да пошёл он к чертям!
— Верёвка справа висит, кидай, — крикнул я Риссу.
Брошенный моток зашуршал, расправляясь. Тар тоже поднялся, я тормознул его:
— Э-э, нет, ты сиди. Про тебя разговору не было. Какая тебе разница, где ждать? Только не пробуй сам вылезти, лады? Переломаешься.
По мне, так пусть бы он тут сидел до самой течки Льена.
Тар послушно уселся на камень и зябко запахнул рубашку.
— Без верёвки не вылезти, — вздохнул, — я в прошлый раз пробовал. Высота семь метров двадцать девять сантиметров.
— Прям ровно двадцать девять?
Он удивился вопросу:
— Где ты стоишь — там ровно. Левее — семь метров и двадцать три, пол же кривой… Ты правда не видишь?
Хвастает тут своими способностями.
— Рот вымой, в кровище весь, — сказал я снисходительно и взялся за верёвку.
Чем выше я поднимался к Риссу, тем сильнее чувствовал его волнение. То ли он так соскучился за те пару часов, что я просидел в карцере, то ли возвращение в Гриард перечеркнуло наше отчуждение. Фиг поймёшь, в чём дело. Рисс ждал меня на краю обрыва с прежним счастливым предвкушением, как было это раньше, до убийства пастуха. И когда я добрался до верха, он сам бросился мне на шею:
— Дар… ты… так пахнешь…
Самое драгоценное в мире сердце билось под моей ладонью. Я отражал всё, что чувствовал Рисс, а чувствовал он неожиданно сильно: сейчас я был для него единственным альфой на свете, самым любимым, нужным и желанным. Будто сбылась мечта, и он ответил на огонь привлечённого альфы, горящий во мне. Очень похоже было на тот удар, что я испытал, когда впервые держал его на руках в поезде и вдохнул запах истинного омеги. На миг показалось, что вот оно — чудо: я тоже почему-то стал для Рисса истинным альфой. И я впился в его блестящие в полутьме губы, почти уверенный, что вот-вот Рисс почувствует: я — то-что-надо. Именно сейчас удар и грянет… Вот сейчас…
Не грянул.
Всё испортил я сам, не надо было целовать. Мягкий омежий рот, язык, ласково встретивший мой, его зубки, гладенькие и сладкие от съеденного недавно яблока — мне после четырёхдневного воздержания много ли надо? Загудело в голове, фокус навёлся на Рисса, и я уже едва помнил, что куда-то собирался идти. Меня начало плавить; я рывком стащил куртку и швырнул вниз, Тару, — сам её мне порвал, вот пусть теперь донашивает. Я не уловил момент, когда волшебное чувство почти привлечённого омеги исчезло, ничем не закончившись — башка уже плохо работала на вход. Нас с Риссом обоих накрыло и подмяло одной и той же бурей, источник бури был определённо моим.
На руки его — хвать, и к боксу по длинным пустым переходам. С сочащихся стен натекли лужи — так прямо по ним, плевать на сапоги промокшие, на боль — подошвы ещё не зажили толком.
В боксе — Рисса на ложе бросил, фонарь — на сундук, светом к стене, чтоб не слепило. Развернулся — а полностью голый Рисс уже лежит на спине, согнув ноги, и размазывает блестящее масло под втянутыми яичками. А там призывно темнеет…
Разве так можно со мной? Я — к ложу, только штаны успел приспустить. Кожа Рисса — шёлк, бёдра прохладные, а внутри гладко, нежно и жар безумный. Я качнулся раз, вдавился в жар до упора и замер, запустив пальцы в его жёсткие кудри за ушками. Рисс молчал — лицом к лицу, глаза в глаза, ближе некуда; он, как и я, на грани. Сокровище моё, подарок небес непонятно за что. Его зрачки подкатились, ресницы дрогнули, я качнулся снова и тут же кончил, краем сознания ощущая, как дрожит подо мной кончающий Рисс и дышит мне в рот яблочной сладостью.
Он притянул меня за ягодицы, приглашая к сцепке, но я выскользнул из него, как только вернулся самоконтроль. Наспех сбросил сапоги, стянул штаны и безрукавку, путаясь в вороте, и снова прижался к расслабленному Риссу. Целовал, нежил его расписанную татушками шею, коричневые кругляшки сосков — сморщенные и торчащие от ласки, и доверчиво выставленные подмышки, где в волосках запутался острый аромат истинного омеги. От него всё плыло вокруг, я плыл, мозги размягчались.
Рисс подставлял под ласку смуглые рёбра и необычный пупок с вертикальным шрамом от щипцов инкубатора. Я вылизывал его пряную дырочку с солоноватым привкусом моей спермы, а набухший узел ныл, требуя ввернуть его внутрь или хотя бы просто погладить. Прикоснёшься им к шершавой простыне — как наждаком по живому. Ныли и переполненные затвердевшие яйца — и больновато, и сладко, потому что знаешь, что сейчас будет самый смак.
Обожжённый бок тоже отзывается болью; бинты, которыми Абир заботливо перемотал меня, сыреют от нашего пота. Не дождавшись прикосновений, узел понемногу спадает, и я больше не могу ждать: переворачиваю Рисса на живот, раздвигаю половинки и ввинчиваюсь в него с усилием. Входит трудно — узел расслабился не до конца, для Рисса наверняка болезненно, но он с нетерпеливым пыхтением сам насаживается на член. Всхлипывает, шепчет что-то неразборчиво, комкая простынь сильными пальцами, а потом — о, да, он стонет, и я чувствую, как он счастлив. И за эти стоны, за его сочную тугую норку и капельки пота на разрисованной спине не жаль мне ни альфьей свободы, ни гордости, да ничего не жаль, всё сейчас променял бы. Я просто хочу трахать его в душном полумраке бокса, исступлённо лизать его щёку и шею и двигаться вперёд-назад, чувствуя его толчки навстречу. Остальное — гори оно всё.
А когда мы снова кончаем, и узел наливается, сцепляя нас, нет уже ни боли, ни меня, ни Рисса. Только то, чему и слов не подберёшь. Рай…
— Слезь с меня, Дар. Ты тяжёлый.
Бок ритмично дёргало, хлюпало под отсыревшими бинтами: рана открылась. Неудивительно. Абир предупреждал: поаккуратнее с резкими движениями. Теперь опять к нему идти.
Я сполз с Рисса и решил: не-е-е, нахрен эту перевязку, бобик сдох. Глаза сами закрывались. Пригрёб малыша поудобнее, готовый уютно уснуть, но он вывернулся из рук:
— Вставай, ждут нас.
Расслабленности в нём — ни следа: деловито прыгнул в трусы и уселся на ложе, натягивая носок. Будто не он только что визжал тут от счастья.
— Подождут. Поспи со мной, солнышко.
В жопу Халлара. Ишь, додумался: меня — и в карцер.
— Дар, я не хочу спать. Поднимайся. Если не пойдёшь, один пойду.
От его нахмуренного взгляда раны ещё сильней заболели. Замечательно. Моя собственная группа будет совещаться с Риссом, но без меня. Правильно, зачем им в Гриарде координатор? Тут их не от кого спасать.
Не глядя на меня, Рисс натянул серую майку. Меньше получаса назад я почти поверил, что стал его истинным альфой. Ага, размечтался. Кхарнэ, на его месте любой омега, даже такой пофигист, как Эргил, хотя бы поинтересовался, почему у меня бинты в красном. Они же инстинктивно чуют, что после вязки альфа от таракана не отобьётся.
— Сил нет идти, — признался я. — Дай часок, лады? Ложись, побудь со мной.
— Мне скучно с тобой лежать. Днём только дети спят и ты. — Щёлкнул ремень на джинсах, полностью одетый Рисс прикрутил стоящий на сундуке фонарь на минимум. — И, Дар… если тебе так обидно, лучше засыпай скорей, потому что я твою обиду чувствовать не хочу.
Успокоил. Второй раз он напрямую сказал, что наша эмпатическая связь ему в тягость.
Если ещё оставалась во мне эйфория после вязки, теперь её и след простыл. Только усталость чугунная навалилась. За мою жизнь ни одному омеге не пришло в голову не то что упрекать, а даже иронизировать над тем, что после минета у меня сдыхает батарейка. Это же физиология. А тут не просто минет — полноценная сцепка была. Я не виноват, что нуждаюсь в отдыхе.
В другое время я бы выдал Риссу достойный ответ, но сейчас половиной сознания уже пребывал во сне. И даже там, во сне, чувствовал себя стрёмно. Мне вот никогда не было скучно на Рисса смотреть — ни днём, ни ночью.
А ему, значит, со мной скучно…
лапушке моему…
солныш…
***
Проспал я недолго, меньше часа. Открыв глаза, глянул на время и сразу привычно «поискал» Рисса. Малыш ощущал интерес, любопытство — положительные, хорошие чувства. На сраном совещании у Халлара скучно ему не было.
Кровь на боку засохла, слиплась коркой вместе с бинтами. Заживёт, фигли. Я натянул штаны, безрукавку и сапоги. Провёл по волосам — нечему там лохматиться, Керис постриг недавно машинкой под «двоечку». Выключив фонарь, я вышел из бокса.
Из тупичка пищали в телике мультяшные голоса и слышались шорох и чавканье: бензин там переводили целыми днями. Удобно омегам — не надо думать, чем малышню занять. Дверь я прикрывал как можно тише: я, конечно, обожал своих детей, но сейчас не готов был к их весёлой атаке. Всё, чего хотелось — это найти Рисса и вдохнуть его аромат. Остальное подождёт.
Да, полная зависимость. Прихвостень. Кхарнэ.
Из дыры в Большом зале виднелось лазурное небо раннего вечера. Под нижними мостками я услышал пыхтение. Внизу, в паре метров подо мной, райдоновский Гери мутузил моего Сайдара. Мелкий танчонок был заметно сильнее, ещё бы — старше на полгода. Сынок брыкался бодро, но хрипел: танчонок умудрился перетянуть ему горло цепочкой от светоуказки, что висела у Сайдара на шее. Вряд ли нарочно, какой там в три года злой умысел? Альфята только пробуют свои силы.
Я остановился, облокотился на перила. Меня драчуны не замечали, не до того. И что не поделили? У обоих — ни слезинки, зато безграничной ярости хватило бы на десяток взрослых.
Лицо Сайдара начало багроветь. Сынок задыхался; мне стоило усилий оставаться на месте. Казалось, самому дышать — кощунство, когда он там…
Давай же, борись, детка!
Увлечённый наблюдением, я не сразу услышал шаги. Сквозняк донёс знакомый альфий дух, от которого по спине прошёл предупреждающий холодок и напряглись мышцы. Откуда-то из глубины нутра поднялась первобытная злоба, которой я с детства не мог найти разумную причину.
В метре от меня облокотился на перила Райдон, тоже наблюдая за схваткой.
Сайдарчик исхитрился ткнуть противника в ухо светоуказкой. Гери отпустил цепочку, согнулся от удара в живот. Тут же, без передышки, бросился в атаку, неудержимый, маленький недомедведь. Затрещали лямки комбинезончика, Сайдар айкнул, проехав задом по камню, но продолжал сжимать кулаки.
Райдон криво ухмылялся детской потасовке, глаз довольно поблёскивал. Чёрная повязка на другом глазу, с которой он, можно сказать, сросся, за годы ношения продавила бороздку в коже. Под ней даже волосы не росли, особенно заметно было сейчас, когда по голове топорщился недавно стриженый ёжик. На здоровенной шее вздувались жилы: в отличие от Гери, это был взрослый могучий медведь, одетый в неизменный камок. И как всегда, меня бесил его самоуверенный вид, бесили ноты превосходства в голосе и тяжёлый альфий запах. Просто так, без причины, бесил весь Райдон. А он не смотрел на меня даже, стоял себе молча, и я видел, что его распирает от гордости за сына. Как и меня.
— Продрыхся? — обратился он ко мне. — Все разошлись уже.
Разумеется, на совещании у Халлара допёрли, почему я не явился. Мне до уссачки любопытно было, о чём Халлар им тёр, хотя бы в общих чертах. Но Райдон ждал моего вопроса, чтобы попрекнуть халатностью: типа, все дела решают, а я омеге за щёку даю. Не хотелось подыгрывать. К тому же, трескотня с одноглазым в итоге привела бы к драке — проверено. А мне пока рано было отвечать ему на пинок в солнышко, пусть сначала бочина заживёт. Вот только…
— Ты с Таром зачем же так?..
Райдон скривился:
— Кхарнэ. Давай не надо.
Ему тоже не хотелось сейчас заводиться, хотя какой-то безумный инстинкт настойчиво сталкивал нас лбами. Но мы же не Гери с Сайдарчиком, в самом деле.
Мы с Райдоном не выносили присутствия друг друга, хоть тресни. Началось ещё с тех времён, когда Халлар сваливал из пещеры на несколько дней, чтобы добыть нам, мелкопузым, хавчика, и оставлял меня за старшего. Райдон ни в какую меня старшим не признавал. При Халларе промолчит, но едва тот из штольни выйдет, на моё «старшинство» Райдон забивает болт, ещё и остальных против меня настраивает. Его я не мог по братски, как других альфят, попросить что-то сделать или прекратить делать. Только с боем. А Танком его не просто так прозвали. Да, каждый раз в итоге оставался на земле он, но стоило мне это дохренища сил и нервов. И, едва подтерев кровавые сопли, он находил новый повод лезть на рожон.
Халлар, конечно, просёк такое и понял, что толку не будет. Два медведя в одной берлоге не уживаются. Подозреваю, что разделение на группы старейшина придумал именно из-за нас, чтобы мне не приходилось ещё и на охоте выбивать из Райдона подчинение. Потому как с этой задачей я так и не справился.
Став постарше, мы с Райдоном научились уважать друг друга. И пришли к молчаливой договорённости не пересекаться вообще ни по какому вопросу. По большей части это удавалось: у каждого своя группа, свои дела. Но эти омеги… Их так просто не поделишь. Я знал, Райдон не может простить ни мне, ни себе беременность Сино. В том бою я, как всегда, уложил его. И в итоге уложил самого Сино, да.
Но теперь-то нам что делить?
Внизу вовсю клубила пыль. На подмогу Гери из тоннеля под нами выскочили двое танчиков постарше, четырёхлетних. У Сайдара не осталось ни шанса. Его светлый хохолок уже еле виднелся из-под кучи разноцветных штанишек. Теперь сынку не зазорно было и на помощь позвать, но, кроме сопения и треска оторванных пуговиц, снизу не раздавалось ни звука. Адреналин, ясен пень. Танчики могли и до серьёзной травмы запинать.
Я покосился на Райдона: мол, глаз протри, твои косячат. Воспитывать их собираешься? Он хмыкнул, прыжком перемахнул через перила и, приземлившись возле пыхтящего клубка, небрежно вытащил из него Сайдарчика за комбинезон.
Вот теперь сынок заревел. Задёргался негодующе, повиснув на лямках. По красной мордахе потекли слёзы. Как же так — додраться не дали! Райдон подал его мне:
— Похоже, это по наследству передаётся.
Может, и правда наши дети тоже бесят друг друга? Хотя я был уверен: его омежки, когда подрастут, будут с моими альфятами поприветливее. Гораздо.
— За Льена не ссы, — сказал неожиданно Райдон сквозь детский крик. — Не трону я его. И мои — никто не тронет. Что мы, совсем отморозки? Понимаем.
Такого я не ожидал. По хорошему, стоило по-братски сказать «спасибо», и, честно, я что-то такое сказать и собирался. Но вместо этого кивнул победно:
— Умница.
Язык не повернулся поблагодарить. Потому что Райдон.
Конечно, последнее слово за мной он не оставил:
— А Жареный Зад пусть мне на глаз не попадается. В следующий раз кости сломаю.
Этот «тяф» был не в мой адрес, так что его спокойно можно было проигнорировать. Тару и так незачем к нему приближаться. Я обнял Сайдарчика и направился на верхний уровень, отнести его Альвиру.
Теперь можно было не косить под суровейшую суровость, потому что отсюда видно было, как Райдон берёт ревущего Гери на руки и бережно зализывает ушко, поцарапанное в бою светоуказкой. К коленям Райдона льнули двое старших, его лапища гладила их по стриженым головам.
А за мою шею цеплялся Сайдарчик, мокро сопел мне в майку. Я успокаивающе целовал пахнущий молоком висок: мой боец, папина гордость.
— Проверяй, светоуказку не сломал? А то как ходить будешь?.. Ты молодца у меня, сына. Хорошо дрался.