Повстанцы
Автор: Lycaon pictus
Фэндом: Ориджиналы
Рейтинг: NC-17
Жанры: Слэш (яой), Драма, Экшн, Омегаверс
Предупреждения: насилие, мужская беременнность
Размер: Макси
Статус: в процессе написания
Саммари: Беты научились выращивать детей в инкубаторах, скрещивая половые клетки, добытые из альф и омег, и начался геноцид. Ничтожную часть альф и омег оставили для извлечения половых клеток, остальных «сексозависимых» войска бет уничтожили. Единицам удалось спастись, в основном это маленькие дети, которых военные бросили умирать без родителей. Тем, кто остался, пришлось выживать в новом мире, где альфы и омеги подлежат истреблению.

От автора: если ищете в омегаверсе PWP - для вас только пролог. Дальше секс везде, из-за него-то, собственно, всё и заварилось, но «детально описанные эротические сцены» будут приложением к сюжету, а не основной темой. Герои не мужчины и не парни, они вообще не люди. Хотя от человеческого социального устройства никуда автору не деться. Слэш в жанрах указан из-за того, что все герои мужчиноподобны, однако альфы и омеги разнополые, что по сути гет.


Пролог

Пролог


город Саард, **58 год
рассказывает Кѐрис
__________________

Мне повезло оказаться в библиотеке, когда в кампус Саардской консерватории имени Файласта пришли коммуны. Стоило насторожиться хотя бы потому, что в библиотеке в тот день не было студентов-бет. Ни одного, а ведь обычно они всё время проводили там. В день нападения те, кого мы считали друзьями, просто исчезли, не сказав ни слова, не дав ни намёка. Они знали, что и когда случится.
Я слышал о надвигающейся войне, о том, что войска генерала Сорро захватывают города один за другим. Казалось, это так далеко от нас, армия и полиция остановят коммун задолго до границ Саарда. Не может быть такого, чтобы беты вдруг взяли и взбунтовались безнаказанно. Впереди ждали экзамены – через неделю; а через пару часов – горячее безумие течки; и Вей позвонил и сказал, что не знает, как ему найти силы дождаться встречи.
Вей, гордость и надежда профессоров консерватории, по-альфьи могучие пальцы с одинаковым искусством извлекали сладкие стоны из скрипки и из омег. Он без раздумий согласился на моё предложение: студенты, которые с первого курса претендовали на международный уровень, должны помогать друг другу.
Предстояли феерические сутки, мне дела не было до какой-то далёкой войны. Но она пришла - мерным топаньем сапогов по кампусу, зловещим стаккато выстрелов по стёклам.
Я придерживал подбородком груду книг в руках, спускаясь на первый этаж библиотеки, и увидел в окно, что война уже здесь. Вей, гордость консерватории, смотрел на меня с улицы, и из белой рубашки один за другим выплёскивались алые фонтанчики. Очередной выстрел в спину – и новый фонтан расцветал на груди. Сиреневым дождём посыпался из могучих пальцев букет хризантем, который Вей нёс для меня, а книги из моих рук посыпались по ступеням.
Библиотекой коммуны занялись в последнюю очередь. Они считали, что нам, гормонозависимым, вряд ли будет дело до книг в субботнее утро. Когда они вынесли высокие двери с выгравированным девизом «Мы разные, но мы вместе», я был уже далеко от кампуса. На долгие годы бегство стало моим жизненным кредо.
Самой огромной драгоценностью, которую мне удалось унести с собой, стал случайный подарок соседа по общежитию. В студенческом рюкзаке среди нотных тетрадей и карандашных эскизов завалялась мятая упаковка «Антиовулина». Помешанный на учёбе сосед-омега агитировал нас не тратить время на течку. Одна таблетка препарата – и вместо поисков альфы, вместо вязки, отсыпания после неё – можно посвятить себя анализу музыкальных форм. Я и не представлял, что эти невзрачные таблетки станут моим спасением на многие месяцы. Одна таблетка – и не теку.
Для меня течка без альфы – ужаснейшая пытка. Про эту свою особенность я узнал, ещё когда на званом ужине в пятнадцать лет ослабевшие пальцы выронили бокал с безалкогольным «паттель». И я, наряженный во фрак, готовый исполнить для всех этюд Байлатини, вместо этого осел на колени перед мэтром Вастаром. Перестали держать ноги от одного запаха зрелого альфы.
Родители были сконфужены больше меня, ведь это они допустили появление течного омеги в приличном обществе. Альфы в зале воспитанно сделали вид, что не испытывают дискомфорта. Так как всех ожидали наутро перелёты и концерты, никто не вызвался поспособствовать моей проблеме.
Слуги увели меня наверх, родители пытались оправдаться перед гостями моей излишней впечатлительностью и волнением. Якобы течка планировалась позже, это случайность. А я лежал в своей комнате, одной рукой разрывая простынь на полосы, другой жадно мечтая о мэтре Вастаре.
В первую течку оставленный один, даже без подсказки занятого отца-омеги, я поклялся себе, что никогда больше не испытаю этой адской тянущей пустоты внутри. Жжение глубоко в заду не успокаивало ничто: ни пальцы, введённые по самую ладонь, ни рывки кулака по члену. Из книг я знал, что этого должно быть достаточно, природа предусмотрела способ удовлетворения для омег, которые остались одни во время течки. Но надо мной природа издевалась: не помогло, я так и не кончил ни разу.
Никто внизу не слышал моих криков. Там звучал этюд Байлатини в чьём-то другом исполнении, пианист комкал финалы пассажей. У меня не было сил даже сползти с кровати.
Потом родители, поводив меня по врачам, объяснили, что я принадлежу к редкому типу омег, которые испытывают исключительно сцепочный оргазм. То есть мастурбация – только лишние движения, удовлетворить меня мог лишь набухший узел альфы внутри меня.
Проблема была решена: с тех пор, едва почувствовав приближение течки, я звонил приглянувшемуся альфе. Родители позволяли им приходить в мою комнату, сами покупали презервативы.
Никто из альф не отказывал - я же не приглашал тех, кто состоял в браке. В моей постели перебывали папины ученики из Академии искусств, мои однокурсники, преподаватели… Даже сам мэтр Вастар – после этого нанятая бригада бет оклеила мою комнату звукоизоляционными обоями.
Я был молод и не искал истинного альфу. Просто наслаждался жизнью, и не думал даже, что мне когда-нибудь может понадобиться «Антиовулин», чтобы не течь.

В блистере, который я унёс в рюкзаке во время побоища, было лишь двадцать таблеток. Двадцать месяцев без течки. После того, как блистер опустел, я пожалел, что был в библиотеке, когда в кампус Саардской консерватории имени Файласта пришли коммуны.
Я оставался живым, в то время как все взрослые альфы были давно мертвы. И вообще все, кого я знал.
Мне встречались дети. Они сбивались в оборванные вшивые стайки и обитали на свалках. Приезд очередной кучи мусора всегда сопровождался агрессией. Едва коммунский мусоровоз скрывался за поворотом, к свежим отбросам неслись дикари с сумасшедшими глазами. Я видел убийства за возможность вылизать банку из-под консервов. Я видел начисто обглоданные детские кости – доведённые до отчаяния дети ели друг друга. Некому было учить их гуманности, а я боялся показываться им на глаза – во мне шестьдесят килограммов съедобного мяса.
Я искал выживших взрослых. Мог же кто-нибудь тоже спастись? Я мечтал найти альфу, любого. Пускай ему за пятьдесят, и зубы его почернели от старости и цинги. Но я так нуждался в защите, в разговоре о чём-то, кроме еды. И в большом члене, это единственное, благодаря чему я снова мог бы заснуть успокоенным. Но повсюду были только хищные дети, сожжённые дома, пустые деревни и гниющие тела.
На воспоминания о погибших родителях, друзьях и прошлом я ввёл для себя запрет. Инстинкт самосохранения подсказывал, что болезненные воспоминания делают меня слабее, в них нет пользы. Я знал, что не отличаюсь сильным духом, и мне нельзя зацикливаться на том, что угнетает. Нужно было избежать смерти, боли, голода, холода. Дожить до вечера. Дожить до утра. Дожить до вечера...

предгорья Гриарда, **61 год

Когда утром я вместо обычного голода почувствовал тошноту, стало ясно: будущей ночью не придётся спать. В животе знакомо ныло, глупый организм в который раз тщательно готовился к вязке, которой не будет. Есть я уже не мог, но немедленно отправился на поиски еды, потому что проснувшись после течки, буду валиться с ног от голода.
Летом пищу найти легче всего, достаточно пройти по заброшенным садам в пустых деревнях. Перезрелые яблоки, дикая малина, можно даже картофель выкопать, он и сырой вкусный. Пищеварение остановилось полностью, меня рвало вчерашним переваренным ужином, а сзади извергались потоки нечистот.
Уже к полудню во мне не осталось ни грамма пищи, я был чист изнутри, как новорождённый. И ужасно хотелось спрятаться подальше, где меня не потревожат, когда я буду слаб. Древний инстинкт, который я до войны не замечал, потому что никогда не чувствовал себя в опасности.
На этот раз я выбрал высохший колодец на территории автосвалки. Ни коммуны, ни бродяги-дети меня не найдут. Тяжёлые дождевые тучи и заржавленные автомобили гармонично сочетались с моим страхом перед очередной одинокой течкой. Я вытащил потрёпанное сиденье из разбитого «Силано» и сбросил в колодец – можно будет лечь; под него сунул мешок с добытой едой. На случай ливня оторвал обивку другого сиденья – укроюсь с головой.
Послышались первые раскаты грома над Гриардскими горами, и мои колени знакомо ослабели. Сквозь запах грязной одежды пробился густой сладкий аромат, который должен был свести с ума любого свободного альфу. Но теперь этот аромат мог только выдать меня случайно забредшим сюда коммунам. Я сполз в колодец, цепляясь за выступы кладки и растянулся на автомобильном сиденье, готовый ко многим часам страданий. Хотя к такому никогда не бываешь готов.
Если бы можно было связать себе руки. Чтобы не тянулись к стоящему колом члену, к ноющему от желания заду. Сорвёшься – и станет ещё хуже, пробовал сто раз. Мастурбация – выход для нормальных омег, а я бракованный. Хорошо бы ещё рот себе заклеить, чтобы не привлекать внимание к колодцу жалобным скулежом. Лучше всего лежать неподвижно, так одежда не трётся о член. Лежать на спине, потому что так не кажется, что сзади кто-то приближается и вот-вот войдёт в меня.
На разгорячённое лицо закапал дождь. Я не стал укрываться: пускай промокну и замёрзну, может, станет легче. Но зачастившие капли внезапно закончились. Я открыл глаза и вздрогнул: в колодец заглядывала лохматая голова ребёнка. Светлые торчащие пряди, изумлённая улыбка.
- Халлар, здесь кто-то есть в колодце! – закричал ребёнок.
Только через несколько секунд до меня дошло, что надо испугаться. Я вытащил нож: малышу лет шесть, но если их там много… От массовой атаки мне сейчас не отбиться.
Их было пятеро, детские головы загородили небо. Измученный течкой, я не сразу понял, почему они выглядят как-то непривычно. Их лица были слишком чистыми для бродяг - за ними кто-то присматривал и ухаживал. Я обмер: мне конец.
Это беты. Из колодца не выбраться, я слишком слаб. Они приведут взрослых, а те заберут меня в свой репродуктивный институт и продержат за решёткой, пока я не состарюсь и не перестану производить яйцеклетки. Лет сорок ещё – это сотни вот таких невыносимых течек без альфы. Почему я не заразился чем-то неизлечимым? Тогда сразу убьют; пуля в лоб – быстро и, наверно, совсем не больно…
- Не бойся, мы не коммуны, - снова улыбнулся светловолосый малыш.
- Разойдись, - услышал я и решил, что мой распалённый мозг дал сбой.
В колодец заглядывал живой взрослый альфа. Коротко стриженные волосы, молодое лицо с щетиной на щеках, в ушах блестели золотые кольца, похожие носил отец. Массивные плечи бугрились мышцами под безрукавкой. Именно такого альфу я последние три года вымаливал у высших сил.
Я жадно вдохнул, насколько хватило лёгких, но до меня не достигал его запах. Он должен быть потрясающий, пряно-острый, как у деревенских работников, что когда-то приезжали стричь деревья в нашем саду.
- Вылезай, мы не опасны, - сказал мне альфа. От звука низкого голоса из меня полило ручьём, я оказался в луже смазки.
- Не могу, - шепнул я. Долго он там стоять будет, глупый?
Альфа встревожился:
- Ты ранен?
Нет же, долгожданный мой, нет. Я сунул руку под резинку штанов, провёл между ягодиц, стараясь не касаться входа, иначе взвою. И показал ему тягучую прозрачную слизь, растянутую между пальцами. Немой призыв - куда уж красноречивее?
Нормальный альфа уже потерял бы голову от такого зрелища. Но этот только озадаченно потёр заросшие щёки и отвернулся к детям. А я лежал и упивался его голосом, и с каждым словом тёк всё сильнее.
- Мне придётся остаться, - услышал я. – Его нельзя нести сейчас, он слишком сильно пахнет, это может выдать нас. Забирайте аккумуляторы и возвращайтесь тем же путём. Льен, не хватайся за тяжёлое, ты понесёшь сумку. Дарайн, будешь за старшего.
- Почему он за старшего?
- Потому что он слышал краем уха слово «ответственность». Идите. Скажете Абиру, что мы нашли омегу, а он не мог сразу идти с нами.
- Да поняли мы, что с ним, Халлар…
- Марш! Из пещеры ни ногой, ждите, я приду через пару дней.
Дождь моросил в лицо, я лежал и задыхался от нетерпения. Он сказал детям, что вернётся через пару дней. Значит, он проведёт эти пару дней со мной. Всемогущий Отец-Альфа, наконец-то! Уже когда я потерял надежду, мне послан был этот Халлар с необъятными плечами, волнующим голосом, с наверняка огромным членом, да хоть и нет, я и на маленький согласился бы.
Я смотрел, как он спускается ко мне в колодец, мощные ладони цеплялись за выступы кирпичей. Набухший узел на члене альфы становится размером с его кулак – эту закономерность я знал ещё со школьного возраста. По этому признаку альф и выбирал, к их узлам питал особую слабость. Судя по кулакам Халлара, меня ждало нечто фантастическое.
От него исходил забытый аромат табака и действительно чего-то пряно-острого, от чего мой зад сжался в предвкушении. Но сквозь насыщенный запах пробивался едва заметный сладкий аромат омеги. Сердце оборвалось: ничего не выйдет.
Я разочарованно всхлипнул:
- Меченый.
Ну зачем он пришёл? Чтоб обнадёжить до облаков и снова сбросить с небес головой о бетон? У него на меня даже не встанет, подрочить и сам могу, только это без толку. У него пятеро – пятеро! - детей и любимый омега.
Он присел рядом и положил на землю рюкзак; шершавые от мозолей пальцы стёрли капли пота и дождя с моего лба. В заду умоляюще запульсировало.
- Пусть тебя не смущает, что я меченый. Тебе плохо, я хочу помочь. В нашей ситуации не до моральных ограничений, верно?
- Ты не поможешь, - заскулил я. – Уйди, пожалуйста.
Он неожиданно притянул мою ладонь к своему паху. Сквозь тонкую ткань я коснулся его налитого члена, крепкого, подрагивающего мне навстречу. Истосковавшиеся пальцы нащупали знакомые округлости головки, уплотнение пока дремлющего узла, ребристые вены, перетянувшие ствол. Многосантиметровое чудо. Казалось, я теку уже каждой порой.
- Видишь, я смогу, - сказал он спокойно.
- Но как? – я сорвался на писк. - А твой омега, как его – Абир?
Метка – это не брачное кольцо, которое можно снять. Дыша каждый день запахом этого Абира, альфа не способен захотеть другого.
- Абир просто друг. А мой омега…
Он подавился невысказанным словом. Член тут же опал в моей ладони, уменьшился вдвое и бессильно поник. Халлару было не больше тридцати, но синими глазами на меня один миг смотрел бесконечно усталый старик, молящий о смерти.
Вот почему запах метки едва чувствовался. Его любимый мёртв. Этот альфа страдал куда больше, чем я. Но он готов был помочь, хотя меня не хотел и не скоро по-настоящему кого-то захочет.
- Давно? – спросил я. Чем больше времени прошло, тем больше шансов, что у нас действительно что-нибудь получится.
Он отвернулся:
- Восемьсот шестьдесят три дня… Если не хочешь, я могу уйти.
Он скрупулёзно отсчитывал дни своего ада, ни о каком забывании и речи нет. Наверно, мне повезло, что до войны я не встретил истинного альфу, я бы не выдержал его гибели.
Халлар ушёл бы охотно. Я не имел морального права заставлять его вскрывать поджившую рану. Для него сейчас всё, связанное с омегами, будет напоминать о потере. Но я слишком долго был один, а он сам предложил помощь.
Сесть удалось с трудом, позвоночник будто размягчился. Ещё одна моя особенность: едва начинаю течь - становлюсь беспомощным.
- Не уходи, - я провёл по его твёрдому плечу, приглашая сесть рядом. – В моей ситуации правда не до моральных ограничений. Других же альф нет?
Сильные пальцы бережно стянули через голову мою заношенную майку. Тёмно-розовые губы Халлара оказались совсем близко, на верхней белел шрам. Меня затрясло - три года не видел ничего красивее.
- Есть, - сказал он. - Самому старшему лет восемь.
В отличие от меня, Халлар не забыл, что такое расчёска, зубная щётка и чистая одежда. Но я никогда не жаловался на внешность и сейчас пах только феромонной приманкой – этого должно быть достаточно. Раньше альфы млели, слизывая мой пот. Правда, они не были мечеными.
- Восемь? Я не смогу ждать так долго.
- И не нужно. - Ласковая рука погладила мои слипшиеся от грязи волосы. - Ты больше не один, я тебя не оставлю.
Запах чужого омеги отрезвлял. Иначе я бы уже исходил криком от ощущения дыхания альфы на шее. Он помог раздеться, мой освобождённый член упёрся в живот железным колом. Я едва слышно поскуливал, дрожа под шершавыми пальцами, что гладили плечи.
- Как тебя зовут?
- Ке…рис. Прошу тебя… Или смазка затопит колодец.
Он не выглядел возбуждённым, чёрт подери, ничуть! Со знанием дела помогал незнакомому омеге – и только. Ни огня в глазах, ни сбитого дыхания. Зато слишком возбуждён был я, чтобы на это обижаться.
Халлар снял штаны, снова торчащее чудо смотрело на меня узкой прорезью на вершинке. Что альфа чувствовал, когда тело говорило одно, а душа – другое? Умелые руки мягко развернули меня спиной, я ткнулся лицом в спинку автомобильного сиденья. Рваная кожаная обивка оцарапала щёку. Только без лишних ласк: я готов к вязке уже несколько часов.
Это Халлар тоже понял: упругая головка тут же ткнулась в меня, скользя в смазке – она стекала по бёдрам липкими потоками. Я закусил кусок обивки, чтоб не заорать, нетерпеливо дёрнулся навстречу. Сзади услышал ласковый, но абсолютно спокойный голос:
- Не спеши, я никуда не денусь.
Поплыла в глазах серость кирпичной кладки, и я поплыл - окончательно. Всё, что от меня осталось – горящий от вожделения зад, куда мучительно медленно проталкивался многосантиметровый таран. Я умоляюще завыл, мозолистая ладонь, пахнущая металлом, закрыла рот:
- Ш-ш-ш, тихо, услышат! Вот, теперь всё. Ещё чуть потерпи.
Он был внутри полностью, но продолжал придерживать мои бёдра, чтобы тело привыкло к его размерам. Убивать надо за такую заботу, я хотел этой боли. Слёзы полились на его шершавые пальцы, невозможно стало дышать. Я отдёрнул лицо, захныкал как можно тише:
- Пожалуйста… Ха-а-аллар…
Моё безвольное тело прижало спиной к каменной груди, которая пахла негой и немного кем-то чужим. Он выдохнул в плечо:
- Сколько захочешь. Скажи, когда хватит. - И заполнивший меня член потянулся наружу, вытягивая струи смазки и остатки сознания.
Я закрыл глаза и закусил свой кулак, встречая каждый толчок задушенным воплем. Огромный… сильный… альфа… драл меня впервые за невыносимых три года.
Я представлял, как играют мышцы его спины под сырой от дождя безрукавкой, как сокращаются его ягодицы, вбивая меня в разодранное сиденье.
Его дыхание рассыпало по плечам вихри мурашек. Я пылал, капли дождя испарялись, не долетев до моей кипящей кожи. Силы небесные, этот альфа был прекрасен.
Трясущейся ладонью я смело размазывал смазку по своему члену. Наконец-то можно позволить себе удовольствие, которое не закончится очередной бессильной истерикой.
Могучий поршень, казалось, доставал до сердца, в любое мгновение мог замереть во мне, наполняя тугой плотью раскрытого узла. Другой омега уже изошёл бы несколькими оргазмами. А я только впивался в спинку сиденья и ждал, зная, что ни одного альфы надолго не хватит.
- Халлар, пожалуйста... конча-а-ай!
Колючая щека коснулась моей шеи, до обиды спокойный шёпот обжёг ухо:
- Не волнуйся за меня, я могу делать это, пока не перестанешь течь. Ты просто отвык. Расслабься.
Твёрдые пальцы нестерпимо нежно погладили основание моего члена, ласково сгребли яйца. Халлар продолжал размеренно таранить меня сзади. Я ткнулся членом в его ладонь, взмолился:
- Хочу сцепку… кончай, умоляю!
Он не понял:
- Мне правда не надо, Керис. Хочешь забеременеть от незнакомца?
- По-другому не кончу. Пожалуйста, не мучай!
Слёзы мешались с дождём, хотелось выть в голос. Я ненавидел рассказывать о своём уродстве, но терпеть больше не было сил. Меня било дрожью, оргазм был на грани, и, как всегда, не хватало нажатия на пусковую кнопку. Я полностью зависел от Халлара.
Но его член замер, потом выскользнул из меня, влажно-горячим искушением коснулся крестца. Я неверяще обернулся через плечо:
- Что?..
И наткнулся на извиняющийся взгляд:
- Прости, Керис… Я не могу. Если б я знал…
Он отступил, прикрываясь своими штанами. Дождь стекал с его ресниц, с колец в ушах, пропитал безрукавку, обтягивающую литую грудь.
В синих глазах я узнал бездонную печаль и с ужасом понял: он действительно не может. Как говорил мой психолог, оргазм начинается в голове. А в голове Халлара мёртвый омега, которого нет уже восемьсот сколько-то дней. Его эрекция могла длиться часами, но это рефлекс, метку мои феромоны не осилят. Не будет никакой сцепки.
Я плюхнулся горящим задом в лужу на сиденье и уставился в небо, где сверкали молнии - жалкое подобие тех, что пронизывали меня. Дождь тарабанил по голой груди, лился в глаза, в рот, на истерзанный желанием член. Запах мокрого альфы усилился, заполнил собой тесный колодец. Я завыл, перекрикивая раскаты грома:
- Уйди! Я хочу сдохнуть! Три чёртовых года!
До прихода Халлара я был всего лишь пылающим костром, а теперь стал раскалённой звездой. Помог, называется. Он виновато закусил губы, проклятые тёмно-розовые:
- Тебе правда недостаточно?
- Не-е-е-ет! Уходи!
Сколько можно пахнуть тут бесполезным альфьим соблазном? Я мечтал, чтобы он исчез, и в то же время боялся этого каким-то краем мыслей, не занятым течкой. Снова оставаться одному было страшно, но находиться сейчас с ним рядом - невыносимо.
Халлар не ушёл. Решительно сел на сиденье и завозился в своём рюкзаке.
- Сейчас, подожди… Я не могу тебя так бросить. Не знаю, что получится… Только пойми, я не хочу тебя обидеть.
Он бережно вытащил из плотного пакета что-то знакомое, и я узнал тонкий клетчатый шарф, у меня был похожий когда-то. Тончайший шёлк цвета индиго, вопиюще неуместная вещь на дне обшарпанного колодца. Халлар приподнял меня за плечи, обернул клетчатое полотно вокруг шеи.
- Прости, Керис. Ты великолепно пахнешь, но… Позволь мне попробовать.
Меня обнимал альфа, снова ласково разворачивал спиной. Колени липли в смазке, где-то в другой вселенной шипел дождь. Мокрой кожи касался нежный шарф, который до сих пор хранил самый драгоценный для Халлара аромат. Его недостающее звено, его пусковая кнопка. Запах его омеги.
Я согласился бы на что угодно, пытка желанием свела на нет способность обижаться. Какая разница, с кем мысленно альфа, если я стиснут в хватке его рук. Ненасытно бьётся в меня его член, и пускай, когда тянусь губами, слышу отрывистое «не надо» - у моего поцелуя не тот вкус.
Пускай его напряжённая ладонь глушит мои стоны, чтобы не отвлекали – в мыслях Халлара звучит другой голос. Чувствую спиной, как содрогаются литые плиты его груди, и пускай эта дрожь, и сдавленное «хо…роший мой… сладкий» - не мне.
Зато я был вбит последним ударом в расквашенный дождём поролон сиденья и в тот же миг забыл, что между нами кто-то третий. Кулак Халлара сжимал мои пальцы, и, такой же огромный, раскрывался во мне бутон его узла, разрывал отвыкшую от напора плоть.
Я стал одним большим ещё-ещё-ещё-ещё-ещё!!! Не пропустить ни одного касания внутри, альфа в моём плену, мой. Сверхновые группами вспыхивали глубоко во мне, направленным взрывом пронизывая член. Обжигающими толчками выплёскивалась из него тягучая жидкость и тут же смывалась ледяным дождём. Обманывающий сам себя Халлар вдавливался в меня бёдрами и шептал чьё-то чужое имя.
Обманывающий себя я слышал своё…

Когда приходишь в себя после сцепки, то кажется, что несколько суток летал в нирване, хотя проходит от силы двадцать минут.
Халлар не смотрел в глаза. Он молча грыз травинку с тоской курильщика, лишённого своего наркотика. Я сидел в тепле его рук на дне грязного колодца заброшенной автосвалки, под дождём. Наверху жил мир, где мы считались лишними именно из-за того, что нуждались в таких мгновениях. Самое мощное по силе чувство, которое могут испытывать беты – это не счастье, а страх. Сейчас я был богаче любого из них, властелинов мира, потому что впервые за три года был счастлив.
Конец одиночеству. Это много. Больше, чем я смел надеяться.
Напитанный влагой шарф ещё сильнее пах не мной. Запах смешивался с моими феромонами, и снова налитый член альфы грел мои ягодицы.
- Не волнуйся, что забеременеешь, - сказал он. - У меня есть укрытие, я смогу позаботиться о вас с ребёнком. И Абир есть, он врач, умеет принимать роды.
Я погрустнел. Ребёнок. Для чего ему рождаться? Наша жизнь – сплошная жидкая чёрная полоса.
- У тебя много детей, Халлар?
- Тридцать два.
У меченого альфы не могло быть столько детей. Значит, они из тех, что поедали друг друга на свалках. Что мог сделать для них один-единственный взрослый? Какое их ждёт будущее в мире коммун? Это безнадёжно.
- Зачем?
Он молчал долго, и ответ стал ясен ещё до того, как был сказан. Гревший мои ягодицы член перестал упираться сзади, а Халлар перестал дышать. Не надо мне было спрашивать.
- Я обещал ему жить, - сказал он наконец. – Нужно было жить для чего-то… Они вырастут, родят детей, и мы не исчезнем. Мы станем армией и сможем отомстить.
Халлар показался немыслимо далёким, и мне стало страшно. Три года я только бежал и молился, мало на что-то надеясь. Бороться с коммунами казалось невозможным – мы никто, нас отстреливают, как диких волков. Что мы можем?
Пойти с Халларом значило обрести укрытие, защиту, добытчика… регулярную вязку. А также обязанности воспитателя тридцати двух малолетних, у которых нет понятия добра и зла.
Пойти с ним значило посвятить себя его мечте о мести. Обезумевший от потери альфа задумал заранее проигранную войну. В бойне сгинут и все его воспитанники, и мои собственные дети, если родятся. Как же нелепо, как же это по-альфьи: иметь невыполнимую цель. Знать, что она невыполнимая, и всё равно не сдаваться.
Себе я ставил выполнимые цели. Выжить. Остаться собой – разумным, Керисом, омегой, свободным. Пойти с Халларом вовсе не значило от этих целей отойти. Только добавлялась ещё одна: сберечь всё, чего сумеет достичь для меня этот альфа. Хранить наш общий дом, не дать Халлару наделать глупостей. Впереди немало лет.
Я прижался крепче к его груди и сплёл наши пальцы. Да что я, собственно, теряю?
- Его будут звать Арон, - сказал я. – Нашего ребёнка, если родится. Так звали моего отца.
Халлар молча зарылся лицом в шарф на моей шее. Твёрдо-горячее снова запульсировало у спины. Даже намокшего под дождём, меня обдало жаром.
- Халлар… ты ещё сможешь?
- Наверно, да. Прости, что так, - он поправил на мне шарф.
- Я не в обиде.
Я, кажется, только что понял, куда бежал все три года.


Глава 1

Глава 1

пещеры Гриардских гор, май **75 года
рассказывает Дара̀йн
_________________

Нашу подземную реку мы называли Бур. За миллионы лет она пробурила пещеру языками ручейков; грызла камень потихоньку, пока не прокусала русло. Упрямая, как и мы.

Я всегда умывался здесь, где текущие отовсюду ручейки собирались в ревущий поток. Он с шипением нёсся вниз и скрывался в темноте озера. Туда солнце из щели в скале не доставало даже днём, а сейчас было только утро.

Присев на корточки, я вдохнул оставшийся на ладонях сладкий запах Рисса, с сожалением опустил их в воду. Бур смывал сладость, но сам Рисс всё равно оставался со мной.

Вчера в тесном мраке бокса мы пропитались друг другом насквозь. Вросли друг в друга крепче, чем корни ивы в глину; и всё казалось, что я вот-вот размечусь на клочки от счастья, как обмотанный пластидом грузовик.

Теперь Рисс носил мою метку, а часть души его была во мне, и я уже не знал, где во мне я, а где он.

И пускай на меня весь клан коситься будет. Кому какое дело, истинный я альфа для Рисса или нет? Зато теперь никто не тронет моего истинного, и Рисс не захочет другого. Тем более он сам попросил метку, как только узнал, что такая штука существует. Хотя всей правды о последствиях я рассказывать не стал, вдруг бы он передумал?

Подло? Не-а, благоразумно. Какие шансы, что Рисс встретит истинного альфу в нашем-то мире? Один на чёрт-те-знает-сколькиллион. Зато мне спокойно.

Случай Тара и Льена меня научил. Ревность, оказывается, мерзкое чувство, не по мне это. На месте Тара я убил бы соперника и скинул вот в это самое озеро, потому что не ощущаю себя ничем обязанным ни одному альфе на свете. Ну, не считая сыновей, разумеется.


В детстве мы думали, что в нашем озере живёт чудовище, до жути жуткая жуть. До сих пор помню тот липкий ужас, когда я мелкий спускался на верёвке в шипящий мрак, чтобы выпендриться перед омежками.

Я висел паучком над бездной, весь сырой от брызгов водопада, в панике цеплялся за узлы верёвки и скальные выступы. Наверху маячили любопытные головы, омежки едва не переваливались через ограждение.

Мокрые ладони соскальзывали. Я готов был отдать все свои сокровища, даже складной нож, лишь бы сейчас же вылезти обратно, пока жуткая жуть не откусила мне что-нибудь нужное.

На другой верёвке омежки спустили фонарь.

- Чо там? Призраки есть? – заорали сверху.

Вода в озере, как и в Буре, оказалась прозрачной, и на близком голубоватом дне я разглядел нагромождение костей. Торчали знакомые осколки широких рёбер – это были альфы. Колыхались в водовороте обрывки ещё не истлевшей одежды и волосы на безглазых черепах – это были омеги. Никаких останков бет, я бы их узнал.

Значит бойня шла и здесь, в нашей родной пещере. Коммуны перебили всех и сбросили тела в воду. Обычные следы войны и никаких чудовищ.

Я тогда чуть не сорвался вниз от облегчения. Омежки корёжились от любопытства:

– Дарайн, мявкни что-нибудь! Или тебя спрут за жопу схватил?

Я выловил из воды лучевую кость поцелее, сунул за пояс и пополз наверх, к восхищённым взглядам. Честно их заслужил.



Настоящие чудовища жили не в нашем озере, а за стенами пещеры. Их города по всему миру щетинились пиками высоток и полицейскими БТРами, перекрытыми КПП, колючей проволокой, оскаленными псами на поводках. Там, в городах, таились все чудеса, о которых в нашем клане помнили единицы. Небо в окнах и пикники по выходным, телевидение и вузы, забитые едой магазины, яхтенные прогулки… Город – грёбаная мечта.

Но для того, чтобы жить в таком городе и не беспокоиться о завтрашнем дне, требовалась малюсенькая малость. Надо было родиться бетой.

Никому из нас так не повезло, наш удел – прятки по пещерам, голод и борьба за выживание. Мы, альфы и омеги, объявлены вне закона. Мы теперь мусор общества и подлежим уничтожению. На этой планете мы считаемся лишними.

Альфы считаются у бет вселенским злом. Они уверены, что все войны и несчастья с сотворения мира произошли по нашей вине. Едва мы выползли из первичного бульона, как принялись драться, драться, драться за омег и лучшую жрачку, пока не довели мир до полного кхарнэ.

В это время мудрые беты добывали огонь, строили зиккураты и выходили в космос. Тысячелетиями терпели положение наших слуг, низшей расы, потому что не текли раз в месяц, а следовательно, нашего расположения не заслужили.

Всех детей с малу учили: омега станет домохозяином, можно дипломированным, но работать будет только по желанию, пособия-то на рождение детей соперничали с ценами на самолёты. Альфа пойдёт в верхушку армии или политики, там у своих всё схвачено. На худой конец свой бизнес откроет с мизерными налогами – схвачено и там. А бета будет всю эту верхушку обслуживать. Какие бы ни были у него предки золочёные, выше заместителя ему не подняться, как говорится, без яиц не берут в космонавты.

Всё оставалось так, пока учёные-беты не научились выращивать в инкубаторах детей любого пола на заказ. Хоть тощих, хоть кудрявых, хоть в крапинку, был бы генный материал для скрещивания. И кого беты начали выращивать? Да самих себя. Пока не стало их как грязи – куда ни плюнь, в бету угодишь. Альфы в правительстве зашевелились, но беты-помощники докладывали, что инкубаторские поделки ведут себя смирно, за права не борются и налоги платят исправно.

А потом одному из бет, капитану Сорро, стукнуло в голову, что альф и омег пора вообще изжить. Так, оставить горстку на расплод. Зачем им кормить дармоедов? Типа мы сидели у бет на шее с начала времён, да ещё и командовали, хотя вся наша функция в экосистеме – трахаться и рожать.

Справедливости ради надо сказать, что имей этот Сорро яйца, то были бы они пожёстче, чем у иных альф. Пропаганда велась так тихо и незаметно, что когда грянул гром, то сюрприз был грандиознейший за всю историю цивилизации. Коммуны этого Сорро – он к тому времени самопроизвёлся в генералы – начали травлю планетарного масштаба, которая продолжается до сих пор.

Самых здоровых омег стали вылавливать и содержать в закупоренных институтах, чтобы месяц за месяцем извлекать созревшие яйцеклетки для инкубаторов. Двенадцать яйцеклеток в год от одного омеги, а то и больше – это двенадцать младенцев-бет. Немолодые и больные омеги шли в расход на месте.

Многих альф тоже схватили, они наверняка и сейчас томятся за решётками лабораторий. Но одного альфы достаточно, чтобы обеспечить сперматозоидами миллионы яйцеклеток на годы вперёд. Поэтому большинство альф, тех, кто не успел скрыться, просто расстреляли, как ненужное звено в цепи воспроизводства.

Беты не знают любви, этого нет в их наборе чувств. Они обделены природой и не нуждаются ни в паре, ни в семье. Зачем пара, если член только для поссать? Для них важно лишь благополучие собственной коммуны. Душевную связь между альфой и омегой они считают слабостью, которая нас якобы и сгубила. Но хладнокровные беты, эти рациональные мозги с автоматами, совершили две роковые ошибки.

Во-первых, беты, обвиняющие нас в слабостях, сами оказались не лишены их. В разгар тотальной бойни коммуны иногда щадили маленьких детей. Мол, без отцов всё одно сгинут, зачем кровь на себя брать?

Мы росли на развалинах старого мира, оборванные крысы подземелий и пещер. Наверняка Всемогущий Отец-Альфа расхаживал по небесным чертогам и чесал репу в недоумении, как нам удаётся выжить. Понадобилось несколько лет, чтобы мы выросли, а беты свою ошибку осознали.

Во-вторых (я до конца понял только вчера), наша слабость – это наша сила. Едва я научился ходить, стал драться за себя. Как и все альфы со времён палеолита – за жрачку и омег. Было это азартно, но вполсилы: перебили пост коммун – так им и надо, угнали продуктовую фуру – клан нажрётся, миссия выполнена. Другой жизни я не помнил и только смутно мечтал о ней.

А теперь я буду драться за Рисса и в полную силу. За то, чтобы мы выбрались из этой пещеры и шли по мирным улицам своего города. Чтобы солнце блестело в его чёрных волосах, и мой омега никогда ничего не боялся.

Я хочу для Рисса весь мир. Беты ошибались, считая это слабостью.

***

Как я и ожидал, моё решение пометить Рисса восприняли без радости. Первое «фу» пришло от Льена.

Льена я с детства знал. Уникум среди омег – всё ему было нипочём. Во время одной из вылазок год назад коммунские дальнобои отстрелили ему два пальца на левой руке. В укрытие возвращались на угнанном фургоне; мы с Таром, Карвелом и Гаем – в раздрае. Кровища из Льена хлещет, пальцы на ошмётках болтаются, бинтов с собой – один куцый рулон, а мы, альфы, целые остались.

И что? Льен вкололся лидокаином из аптечки, Тара с бинтом отпихнул. Сидит, пальцы по одному отрывает и в окно – фигак. «Они, – говорит, – никогда мне не нравились». Его перевязывают, а он ржёт над тем, как весело мы коммун бомбанули. Искалеченный омега. Ржёт. Чтоб мы не куксились, что не уберегли его. «Круть! Буду на два ногтя меньше стричь». По силе духа Льен любому альфе дал бы фору.

А теперь, когда он появился на деревянных мостках, ведущих к водопаду, я не сразу узнал его. Сгорбился, посерел, в нечёсаных светлых лохмах – нитки седины. Скулы обтянулись кожей, словно не неделя прошла, а годами его на дне ямы держали.

Я отвернулся виновато – немного стыдно стало за своё счастье на таком фоне. Но что сделаешь? Льен родил бету, а бетам не место в клане. Этот закон мы приняли сразу и единогласно, Льен тоже голосовал «за».

Даже выросший с нами бета останется бетой. С каждым годом будет опаснее для клана, как активированная бомба с замазанным таймером – хрен знает, когда рванёт. Президента Сорро тоже когда-то родил омега, и что стало с его родителями? В газетах писали, что их ликвидировали первыми.

– Тебя Халлар зовёт.

Надорванный голос Льена я тоже не узнал. Даже в потухшие глаза его взглянуть не решился. Не помогут никакие утешения, разрыв такой глубокой связи – это не пальца лишиться. Всё-таки правильно, что старейшина не говорил омегам, где хоронил новорождённых бет.

От тревожных мурашек зачесалась спина. Мы с Риссом не инкубатор, не можем заказать себе правильное потомство. Бета может родиться с такой же вероятностью, как альфа или омега; это лотерея, устроенная природой, где у трёх полов равные шансы...

Ну нет, с нами такого не случится. Не для того мы вытащили Рисса из самой преисподней, чтобы его чёрные глаза стали такими же пустыми. Именно этому я посвящу следующую тысячу коммунских смертей.

Сочетание «несчастный Льен в одиночестве и обрыв» показалось опасным. Я бы ни за что не оставил своего омегу в такой момент, но Тар… Где теперь Тар? Я развернул Льена к боксам за плечи:

– Пошли, холодрыга тут.

До этого безразличный, Льен отшатнулся. Я не сразу догнал, что он почувствовал запах Рисса, теперь неотделимый от меня, как вторая кожа. От возмущения Льен ожил:

– Ты сдурел? Зачем?!

Началось.

Понять меня мог бы только Тар, который сам пережил подобное: когда для своего истинного омеги ты просто альфа, такой же, как все (в случае с Таром ещё и хуже других). Но не станешь же сейчас говорить с Льеном о Таре? И не станешь же каяться, что пометил я Рисса из жадности?

– Посмотри на меня, Дарайн! – Льен гневно сгрёб меня за куртку. – Я сам не верил, что захочу сдохнуть. Думал, я охрененно крутой и срал на коммунские сказки о наших слабостях. А теперь удавиться хочу. И это я только отдал ребёнка.

Не выношу, когда омеге плохо, а я не могу помочь. Уж лучше киркой по яйцам.

– Давай не будем?

– Тупая ты альфья башка! – Льен зашипел мне в лицо. – Если завтра твою дырявую тушу привезут под брезентом, Рисс уйдёт за тобой. Ты привязал его чёртовой гормональной связью, и она, поверь мне, существует! Я без сына сплошной дырой стал, как эта сраная пещера, во мне эхо гуляет! С Риссом будет хуже. – Он отпихнул меня с былой силой. – Ты кхарнэ придурок.

Я молчал, с детства привык к его резким наездам. Единственному омеге в нашей группе сходило с рук всё. К тому же сердился Льен зря. Я не собирался умирать, сколько лет уже на вылазки ездил. Чтобы меня прикончить, коммунам придётся придумать что-то из ряда вон. Теперь буду вдвойне осторожен, я не имею права расстроить Рисса своей гибелью.

Отхлестав меня презрением, Льен словно выдохся. Сполз на дерево мостков, подпирая спиной скалу.

– Вали, альфа…

Едва промигнула вина, что я реально совершил с Риссом подлейшую подлость, как вспомнились мягкие губы на моей щеке, дыхание на плече – до мурашек, и во мне снова рассвело. Нет, всё правильно. Вчера я стал целым, мне наконец-то спокойно.

С верхнего уровня к реке спускался Карвел, в лапище – почти пустая бутыль «Черки». На щеках – рыжая щетина и свежие ссадины. Ага, третья группа как раз после вылазки отоспалась, у их координатора удар знатный. Кто там из омег потечь собирался? Грызня среди альф, похоже, была нешуточная, и Карвелу снова не повезло. А мне всё не верится, что я выбыл из этой игры.

Я указал ему на Льена: присмотришь? Карвел грустно кивнул: конечно, это же Льен. Без Тара в нашей группе стало совсем тухло.



Пещера просыпалась, шуршала перегородками боксов, гремела ботинками по деревянным настилам. Зажглись лампы – ночью бензин для генератора мы экономили, и передвигаться по извилистым тоннелям можно было только со светоуказкой.

Клан принимался за работу: затрещала за стеной швейная машина, от кухни запахло на этот раз не мясом, а разваренной кашей. Значит, припасы экономят, пора на коммунскую скотобойню наведаться. Навстречу на занятия проскакала группа малышей. Где-то загудела вагонетка, оставшаяся со времён, когда тут добывали апатит.

Свой бокс старейшина обустроил на самом верхнем уровне. Попасть туда можно было через девять пролётов шаткой отсыревшей лестницы; стены пещеры здесь сочились водой и пестрели плесенью. Зато у Халлара имелось самое настоящее окно, укрытое козырьком скалы от наблюдения коммунов с воздуха.

Халлар был одним из немногих, кто помнил жизнь до войны. Это он собирал нас, малолеток, по заброшенным деревням и свалкам, учил всему, что мы знали. Если кто и имел право мной командовать, то это старейшина, наш общий отец.



Халлар стоял в клубах дыма и раскуривал сигару. Лениво так, не спеша. Альфа как альфа, плечистый, пониже меня и в таком же заношенном камке. Не успел я опустить за собой брезентовую штору, как мелькнула перед лицом волосатая лапа и щёку обожгло ударом.

Я шатнулся и сбил на пол коробку сигар с тумбы. Глаза заволокло алым.

Я бросаюсь на Халлара – ладонью в грудь – подсечка. Он валится спиной на стол, я хватаю нож – полосую лезвием – разлетаются кровавые брызги из-под светлой бороды…

Стопэсто.

Вдох – выдох. Меня целует Рисс. В ямочку под горлом, тепло и нежно, шею щекочут его ресницы…

Я поднял взгляд, алая пелена уже рассосалась.

Кто-то кхарнэ любопытный заглянул к моему омеге, пока я ходил умываться, и донёс старейшине. Значит, Халлар тоже считал, что я своей меткой сгублю Рисса. Да скорее на БТР пойду грудью, чем допущу это.

– Больше. Так. Не делай, – сказал я.

Халлар посмотрел в глаза и понимающе кивнул. Меня не надо злить, чревато, несмотря на всё моё к нему почтение. Это был второй и последний раз. В первый раз я выхватил за отстреленные пальцы Льена. И не только я, вся группа, но тогда было за что.

Буря так и не разразилась. Халлар обошёл стол вокруг, подволакивая перебитую ногу – не срослась как следует, полгода уже. Уселся перед расстеленной топографической картой Гриарда, затянулся дымом. Я опустился напротив него в плетёное кресло – разговор так разговор. Кроме нас с Таром, ещё и Халлар знал, что такое истинный омега. Он должен был понять меня.

– Значит, вместе навсегда? Не в наших условиях, Дарайн.

– Мы с Риссом не дети. Не начинай, а?

Я понятия не имел, сколько мне лет. Может, двадцать, может, больше. С этой войной дитём побыть не пришлось толком.

– Ты забыл, что мы здесь делаем? – затянул Халлар.

Помнил я. Растим армию мстителей. Каждый альфа бесценен, каждый омега бесценен втройне. Рисс для меня бесценен в… я такой и цифры не знаю.

– Сколько всего нужно добыть, чтобы выжить? – давил Халлар. – У нас патронов меньше, чем ртов! Мало тебе, что из-за Рисса облаву на нас объявили? Теперь устраиваешь медовый месяц?

– И что?! – возмутился я.

Будто в первый раз альфа с омегой закрылись в боксе. Это же святое.

Пометил и пометил – кому какая разница? Я вчера вжимался в смуглую кожу Рисса, взахлёб упивался его нежностью. «Коммуны лишить нас почти всё, – сказал он. – Почему мы лишить себя остальное?» Что я должен был делать, когда уже держал в руках его душу? Оттолкнуть?

Халлар разошёлся, размахивая сигарой:

– Я разве не предупреждал? Ты теперь не боец, а омегин симбиот! Будь у Рисса хоть часть решительности Льена, я бы слова не сказал – езжайте вместе. А куда я отпущу с тобой тепличный овощ? Он автомат в руках не…

– Не смей! – Я подскочил, моё кресло отлетело с грохотом. – Тебе бы то, что он пережил!

Халлар смёл на пол нож, увернулся от хватки, поднимая руки:

– Молчу про Рисса, остынь! Признай правду. Твой омега против коммун непригоден, а ты сейчас суток без него не протянешь.

– Я на соплю похож? Справлюсь.

– Не справишься. Я когда-нибудь врал?

Никогда. У меня в животе похолодело.

– Подожди… Ты не говорил про сутки. Ты сказал про эту… эмпатическую связь!

Он вообще избегал темы меченых омег и своего довоенного прошлого. Можно понять: если бы моего омегу убили коммуны… и думать не хочу. Халлар просил нас не делаться зависимыми друг от друга, это вызывает сложности. Но я выбрал сложности, они того стоили.

Халлар уселся обратно, вытянул больную ногу на тумбочке.

– Вот именно, – сказал уже без наезда. – Думаешь, эмпатия – это вместе грустить и веселиться? Ты теперь его эхо: он вздрогнет там, ты вздрогнешь здесь. Был бы это Сино, Крил, любой наш омега – ещё ничего. А Рисс твой свяжет тебя. Он пока не научился жить по-нашему, для него выход из бокса – подвиг. Захочет тебя рядом – и помчишься. А ничего другого он не хочет, не видишь, что ли? Как ты поведёшь группу?

– Поведу. Ты меня знаешь.

Значит, буду справляться и с этим.

Он скривился:

– Забудь, ты не всесилен. Им нужен адекватный координатор. Ты поступил бесчестно – перед кланом, перед голодными детьми. Перед Льеном особенно. Попроси его рассказать тебе, что такое долг.

Это уже перебор – такие вещи сравнивать. Если бы кто из омег родил от меня бету, я бы тоже позволил избавиться от ребёнка. К счастью, мои сыновья живы, брака не делаю.

Весь клан знал, что Халлар далеко не по-отечески дорожит Льеном, но помалкивал из уважения к старейшине. Все делали вид, что не замечают, как Халлар постоянно восхищается дорогим ему омегой и ставит в пример. Вот и я не стал спорить.

Стоял перед ним, как оплёванный. Куда ни ткни – всюду виноват. Оказывается, быть счастливым среди нашего дерьма приравнивается к дезертирству.

– Зачем, Дарайн? – вздохнул Халлар. – Он твой, его бы и так никто не тронул.

– Рисс попросил, – буркнул я.

Будто Халлар сам не догадался, зачем. Он и правда надеялся, что я скажу правду вслух?

– Угу. Рисс. Омега в течке. Зачем ты вообще ему рассказал о метках? Не знал бы и не знал. А то ишь – бросился всё на свете пробовать... Я понимаю, без толку взывать к вашим мозгам, когда вы за течного омегу дерётесь. Но метку в порыве не сделаешь. Ты осознавал, что творишь. Как ты мог не подумать, что эта метка сделает тебя бесполезным?

Я потупился. Именно в порыве я эту метку и сделал. В порыве жадности, в ужасе, что в следующий раз, когда Рисс потечёт, меня не окажется рядом, и кто-то посмеет…

Сердце вдруг сжало, как орех щипцами. Будто один в степи, окружённый облавой коммун, и крупнокалиберные дула нацелены в лоб – мороз пробирает. С чего бы, казалось? Бокс Халлара самое безопасное место в мире.

Но я отчётливо понял, что должен немедленно уйти. Что Рисс уже проснулся. Ему тревожно, он дико голоден – проспал почти сутки. И думает, что я не проснулся рядом с ним, потому что жалею о том, что вчера произошло. Ноги сами непроизвольно развернули меня к выходу.

– Что, уже ломка началась? – заворчал за спиной Халлар. – Сколько не виделись, полчаса?

Я очнулся от его голоса и понял, что бахвалился зря. Кроме желания обнять Рисса, всё стало неважным. Я представил, что уезжаю на вылазку, а он остаётся здесь. С каждым километром дороги мы дальше друг от друга, и это осознаём. Я с группой ищу добычу, прячу в укрытии, жду и жду сутками, пока коммуны окончательно не потеряют наши следы… А мне уже сейчас не надо никакой добычи, ничего не надо, кроме родного запаха.

Стало ясно: моя группа действительно осталась без координатора.

Да, кхарнэ. Да. Похоже, я и правда переоценил свои силы. Но признаться, что облажался, не мог, хоть пытай меня. Выходит, коммуны правы – я пусть и окультуренное, но всё то же вселенское зло – член и зубы, мозгов – чуть. На старейшину только что едва не набросился. Как говорит лекарь Абир, альфа – гормональная боеголовка с простейшим запалом. Кисло это.

– Долго так будет? – спросил я, пытаясь переварить новость.

Халлар посмотрел нахмуренно, но это уже был прежний, отцовский взгляд.

– Первые месяцы, потом проще станет. Учись разделять своё и не своё… Раз на вылазку не едешь, хоть омегам помоги. Вон, на втором уровне мостки сгнили. И на кухне работать некому – Керис родит не сегодня завтра, а Зейн с простудой слёг. Сраная сырость.

Он полез в тумбочку за пепельницей. Я приподнял брезентовую штору-дверь, оглянулся:

– Не мог я по-другому. Ты сам знаешь, почему.

На лице Халлара заходили желваки, окурок сигары впился в пепельницу, рассыпая искры. Зря я надеялся на поддержку.

– И подпорки в кладовой замени. Просели, как бы не рухнуло.

Значит, аудиенция окончена. Всё он понимал, этот Халлар. Но даже сильному альфе непросто вспоминать о самой большой в жизни потере.



Я должен был подумать об этом раньше. Вояка хренов, полчаса назад шёл крушить коммун голыми руками. Оказывается, Рисса во мне теперь слишком много.

Угадывать желания друг друга, умножать своё счастье надвое… Ты моя рука, я твоя нога – такие ведь истории рассказывал нам в детстве Керис об истинных парах? Только про умноженную надвое тоску в тех историях не говорилось. Я не ожидал, что мы будем нужны друг другу так сильно. Сопротивляться невозможно, я шёл к Риссу, как наркоман к дозе. И фиг разберёшь, моё это чувство или его.



У третьей тоннельной развилки меня поджидал Арон. Альфёнок подкручивал отвёрткой ввинченную в камень табличку с цифрой «3», на неизменной стираной-перестиранной футболке красовалась вышитая единица. Арон был первым, кто родился в пещере, и надо же – почти по плечо мне вырос.

– Халлар против, – отрезал я и свернул в переход над хозяйственным залом.

Под мостом внизу жевали сено наши драгоценные козы. Свет ударил в глаза – зеркал по стенам мы навешали немерено. Солнце освещало весь зал, хотя щель в скале была размером с полдвери. Арон заканючил, увязываясь за мной следом:

– Координатор ты, а не отец. Сам видел, я с пятидесяти шагов в монету поцелю… Да хоть просто мешки перегружать возьми.

– Керис тоже против.

– Папа рожает, ему пофиг! – Арон обогнал, тыча в мою сторону отвёрткой. – У тебя в группе недобор: Гай омегу жарит, Льен в трауре, Тар вообще… Вдвоём с Карвелом поедете?

Всё куда печальнее, малёк. Он пятился передо мной на узком мосту, не давая пройти. Недоросток, щёки мазутом перемазаны. Вихрастый дурачок, никогда не видевший коммун в лицо. Я вздохнул:

– Арон, чего ты ко мне прицепился? Другие группы есть. Просись к Райдону или к Вегарду.

Он нахмурился, ковырнул носком ботинка. Глаза умоляющие-умоляющие:

– С тобой хочу. Отец всё равно не сможет теперь. Кто меня всему научит? Хочу, чтобы ты. Твоя группа – лучшая.

Да, Халлар с больной ногой вряд ли скоро забегает, и Арона можно понять. За стенами пещеры простиралась бесконечная бесконечность, на которую он смотрел до сих пор только ночью с наблюдательной площадки. Я был меньше него, когда убил в первый раз. Намного меньше.

– Лады. Поеду – возьму.

Умел альфёнок уговаривать, купился я на лесть. Арон триумфально оскалился, чуть не запрыгал вокруг меня:

– Другое дело. Так я пошёл собираться? Чо с собой брать? Автомат дашь? Или хоть пукалку какую.

– Иди вагонетку чини. В ближайшие месяцы никуда не едем.

– Чего? – Арон аж отвёртку выронил, она закатилась в дыру меж досками и улетела на нижний уровень. Получивший по спине козёл обиженно посмотрел на нас.

– Дай пройти. Мне надо к Риссу.

– Да ты только что отлип от него! – Арон потянул носом и разочарованно скорчился: – Всемогущий Отец-Альфа! Значит, не сбрехал Крил? Бли-и-ин, засада… Ты помешался на этом татуированном. Теперь тоже от всего шарахаться будешь?

Даже он догадался. Вот так вот, малёк. И координаторы дают слабину.

Я таких расстроенных рож давно не видел.

Рисс тянул к себе, отгавкиваться не было настроения. От расспросов Арона меня избавили три кратких гудка сирены. Тревога, чтоб её. Сердце скукожило ещё сильнее – где-то в глубине пещеры Риссу стало страшно.

В тоннеле впереди мигнул и приглушился свет – предупреждение, осталось шестьдесят секунд. Поздно дежурный спохватился. Я уже нёсся по мосту к приставной лестнице, сзади грохотали ботинки Арона.

Хватаясь за отполированные ступени, мы слетели на хозуровень. Беременный Сино, прибежавший раньше, пыхтел внизу у металлического маховика с себя высотой.

– Заело, кхарнэ!

– Коз загоняй! – крикнул я.

Надо же, разговаривать со мной стал! Чего было дуться? Когда я заделывал ему ребёнка, понятия не имел, что в клане появится Рисс.

Арон уже тащил рычаг из мощной арматурины, металл цвинькнул о спицы маховика. Под окрики Сино всполошённые козы затрусили в спецтоннель, обитый звуконепроницаемой прокладкой.

– Навались!

Я схватился ближе к колесу – дури мне не занимать. Арон повис на конце арматурины:

– Не идёт, зараза!

Вертолёты коммун приближались, я слышал отдалённый рокот из щели в скале. Беты искали нас везде, а мы годами нахально жили у них под носом.

– На счёт три, давай! Раз, два…

Маховик натужно поддавался, солнце в зеркалах тускнело. Просвет над нашими головами закрывался выползающей из пазов глыбой. Последние козы с меканьем скрылись в тоннеле, Сино захлопнул за собой массивную дверь, и стало тихо.

– Пошла-пошла… – хрипел Арон за моим плечом.

Арматурина гнулась; от напряжения чуть не лопались мышцы. Подошвы скользили по раскиданному сену. Сегодня же все цепи проверю и смажу. Только пусть Рисс стоит рядом.

Свет в тоннелях мигнул в последний раз, и зал оказался в полумраке, что всё более сгущался.

Вертушки гудели совсем близко, когда шестерёнки наконец-то заскрежетали и трёхтонная глыба наверху со стоном чмякнулась о камень, перекрыв щель. Теперь снаружи видно было лишь монолитную скалу. Я вытащил из маховика рычаг уже в кромешной тьме.

– Всё, мы в домике, – выдохнул Арон и бухнулся где-то рядом на загаженный пол. – Уфф, уморился.

– Мешки, говоришь, грузить будешь?

Я нащупал тумблер в стене и клацнул, посылая сигнал на наблюдательную площадку: на хозуровне порядок. Сейчас все щели пещеры были закупорены полностью, словно и не было никогда шахт в горах Гриарда. А если и были, давно завалены. Долбить скалы в поисках повстанцев коммуны сроду не догадаются. Мы для них тупые, как головка члена.

Я знал, что происходит снаружи. В чётком порядке выпрыгивают из вертушек военные с автоматами наперевес, растягиваются цепью. Зоркие глаза высматривают на сером камне следы нашего присутствия: отпечатки ног, мусор, брошенные кострища. В горах легко спрятаться даже большому отряду повстанцев.

Но мы замурованы наглухо в потяжелевшем воздухе пещеры. Не оставлять следов – это первое, чему научил нас Халлар. Чтобы добраться до наружных микрокамер наблюдательной площадки, коммунам надо о них знать.

Я подумал, что теперь нашим придётся уезжать на охоту ещё дальше. Мы слишком засветили район, третий раз за две недели военные обыскивают Гриард. И хоть никто не обвинит прямо, но это тоже из-за меня.

– Дарайн, – зашептал во тьме любознательный Арон. – Вот ты пометил его… А что, если тебя кто-то другой полюбит? Прогонишь?

Детский лепет. Любовь – это в песнях Кериса, а у меня есть намного больше.

Я машинально коснулся подсохшей царапины на запястье. До сих пор помнил солоноватый вкус крови Рисса и горячий шёпот: «Я навечно с тобой, Дар». Вчера казалось, во мне бьётся его сердце, я чувствовал вместе с Риссом каждый его наплыв блаженства от моих ласк. И он вместе со мной чувствовал, как превращаюсь я в одно сплошное счастье, впиваясь членом во влажную мягкость его тела. Бесконечная цепная реакция, моя слетевшая крыша трепыхалась на одном гвозде. Такое в жизнь не забудешь.

Других – прогоню. Больше никто не нужен.

Мне сейчас необходимо было обнять Рисса, иначе уже просто больно. Если он чувствовал то же самое, я не имел права его мучить.

– Дарайн?

– Заткнись.

Я вытащил из кармана светоуказку, тут же сунул обратно. Это только моя проблема, а запрет есть запрет. Даже маленькие дети не включают свет в залах во время тревоги. Но больше я не выдержу.

– Ты куда? – зашипел за спиной Арон.

– Сиди тут.

Я вырос здесь, за годы исходил пещеру вдоль и поперёк и теперь знал в ней каждую трещинку, как и на теле Рисса. И ходить умел так, что шаги мои не громче дыхания. Поэтому я нашарил лестницу и бесшумно полез на мост, на ощупь.



Он стоял у выхода в Большой зал, вжимаясь в стену тоннеля. Светоуказка с севшей батарейкой бликала в руках сигналом о помощи. Маленький мой, он искал меня, голодный и истощённный после течки. Но так и не решился выйти на открытое пространство зала.

Я подлетел, прижал к груди. Вдохнул до дна лёгких желанный аромат, зарываясь лицом в отросший ёжик на макушке:

– Выключи, выключи… Нельзя.

Рисс облегчённо засопел мне в шею:

– Да-а-ар. Я без тебя плохо.

– «Мне плохо», – поправил я. Говорить он научился уже бойко, но часто путался. – Мне тоже. Прости, больше не уйду молча.

Куда все попрятались, сволочи? Бросили его одного. Хоть бы одна морда объяснила ему, что происходит.

Ноющую пустоту на душе как рукой сняло. Похоже, я теперь действительно чувствовал то же, что и Рисс. Ему спокойно, только когда мы рядом.

– Зачем темно, Дар?

– Коммуны ищут нас там, снаружи, а мы прячемся.

Я ожидал волны знакомого страха, но Рисс отреагировал спокойно. Значит, догадка моя верна: он действительно нисколько не боялся военных. Теперь я знал это точно. У него другие страхи.

– Ничего, они никогда не найдут нас, солнце моё.

Я прикоснулся к его щекам – сухие, слава Отцу-Альфе. Я не хотел стать причиной первых в нашей общей жизни слёз.

Всё-таки Льен прав, я кхарнэ придурок. Это Халлар думал в первую очередь о моей пользе для клана, а Льен, омега, представил себя на месте Рисса. Что с ним будет, если меня не станет?

– Пойдём, тебе поесть надо.

– Не могу, – шепнул Рисс. – Большая пещера там.

– Здесь всё равно темно. Давай отнесу. Закрой глаза и представь, что идём по тоннелю. Потолок низко, стены рядом. Только тихо, здесь нельзя кричать, ладно?

– Неси. Не кричать я, честно.

По голосу я понял: он уже улыбается. Ему до чёртиков страшно выходить в пустоту Большого зала, но улыбается. Раньше бился дрожью при мысли об этом. Я поднял Рисса на руки и в потёмках зашагал через зал к кухне.

запись создана: 18.02.2014 в 21:43